⛤⛤⛤
22 февраля 2026 г., 01:19
издавна человечество познало суть своего существования на лике земном. на то была воля божья, которой ни за что нельзя перечить. жизнь сия — лишь преддверие пути бесконечного в обители райские, где нет печали, нет воздыхания, но жизнь бесконечная. лишь самые достойные, послушные и верные Господу обретут покой в лучах солнечного света, а грешные создания отправятся во мглу, что чернее всякой ночи, как масляное пятно на кристально чистой воде. проведи достойно путь свой земной и врата райские откроются, дадут очам узреть истинное счастье, истинную веру, истинного Бога.
но не оступись, не попади в колодец греха и бесчестья — иначе отвернется Бог, а душа твоя никогда не упокоится с миром...
***
утро, Богом дарованное, полно мороза лихого. небо лучистое, снег шершавым покрывалом укутал лес за окнами монастыря. послушники сидят на своих местах и ловят каждое слово, из уст наставника исходящее. в лектории тишь да гладь, никто не молвит поперек речи учительской, очи вперя в наставника неотрывно. монах Руслан, в руках писание священное держа, важные строки гласом глубоким и пропитанным духовным просветлением читает. его чистый взгляд карих глаз с одного лика на другое обращается, внушая каждому важность описанных строк. от сердца идут слова честные, чистые, которыми он истину юношам глаголет. — «Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших, как обязанные дать отчет», — бархатисто, умиротворенно читает Руслан голосом негромким, книгу в руках закрывает и мысль честную излагает, — вы, Чада мои — мой путь, моё отражение в душевном просветлении. даю вам то, что сам имею. так внимите же сему, и помните всегда одно — я друг вам верный. за моими плечами Божий взгляд, свет райских ворот, что для вас смолоду открываются. не таитесь от наставника своего, не бойтесь думы свои вслух прочесть, даже оскверненные — простит вас Боже, грех с души упадет вашей, а в сердце наступит долгожданный покой. юноши головами кивают, принимая мысли Руслановы в свой ум. очи открытые, ясные, где все мысли можно разузнать без труда. монах взирает на них гордо, с благодарностью, по лицам всякий раз скользит. но один взгляд суматоху вызывает, которую монаху не под стать вслух произносить. дитя с волосами ведьминого цвета сквозь него вонзает свой взор, а в зеркалах души бушует вихрь, смахивающий страницы мыслей своим напором страшным. пугается учитель, строгостью пропитывается, вызывая юношу из грез фантазий ему неизвестных: — Даниил, внемлишь ли слову моему? небесного цвета зеницы светлеют, яснеют, мужчину взглядом быстро очерчивают. волнуется, тушуется от замечания сказанного, ладони перед собой складывает аккуратно. — я... — запинается Чадо, от строгости Руслана спрятаться никак не может. над ним словно туча грозовая собралась, разум помрачила. он вдыхает грудью свежесть, исходящую через оконные рамы, и более четко отвечает, — простите, Отче, задумался... взору закрыли все тайны и загадки — где былая буря, где шторм и ветер холодный? спрятан за образом смирения, за взглядом виноватым, но совершенно пустым и недоверчивым. не хочет юноша истинные помыслы свои показывать, прячет всё в глубине души. Руслан запоминает, но при всех не озвучивает. — о душе надобно думать, Чадо, а не о мирском, — бранит Даниила наставник, открывая Писание вновь, — уважение ваше к ближним — ваше уважение к Господу. не дайте людям, вас окружающим, усомниться в вере вашей, в ваших мыслях безгрешных. открыты будьте, как книга, тогда примет вас апостол в небесное царство навеки. присутствующие собираются подстать всем правилам и знаниям, лишь бы на месте своего брата не оказаться. срам же замечание получить столь открытое. а монах дышит глубоко, проницает своими очами стену и понимает, что запамятовал, на чем остановился...***
воскресный вечер вступил в свои права. на землю бесы вылезают, скрываясь в черни теней и деревьев, хотят забраться в души честных людей и грехами осквернить. послушники давно по своем келиям разбрелись, прячась от греховного наваждения ночи приближающейся. Руслан сидит за столом своим, читая «поучения аввы Дорофея». на подсвечнике горят маленькие язычки пламени, облизывающие воск, плавящие его. он покорно течет по ножке свечи вниз, капает на металлическую подставку, оставляя напоминание о себе. — здравствуйте, Отец Руслан, — раздается в тишине отрешённое, взволнованное. наставник поднимает голову, отрываясь от книги, вошедшего взглядом обличая. Даниил выходит из-за двери, что служила защитой ему до недавней поры, проходит в келью и очи свои в пол опускает виновато, — не могу молчать я боле. мой разум пожирают думы нечестивые, грязные. позвольте вам открыться, исповедовать боль свою. Руслан книгу откладывает на стол, поднимается со своего места. глядит в эти очи лазурные, что не так давно блестели, как вазочки хрустальные, а теперь они густые, тёмные... что же проникло в ум юноши? чем осквернили его храм бесы окаянные? — проходи, Дитя моё, — тихо, доверчиво молвит монах, наблюдая, как послушник дверь закрывает, — поведай мне, в чем грех твой. смилуется Бог над тобой, очистит тебя. а коль силён твой грех — отмолим прощения твоего. говори же, Данииле, что гложет тебя? рыжеволосый юноша на колени перед Русланом падает, голову склоняет к ногам его. обескураженный монах молчит, двинуться не может. насколько же долго таило мучения божье дитя? измучили они его, хлестали до изнеможения. — я грешен, Отче, — бормочет Даниил, из очей слезы катятся, олицетворяют раскаяние и боль, — молился, каждый день молился, чтобы мысли эти скверные покинули разум мой. но они возвращались из раза в раз, не давая мне покоя... ночью думы лишь об одном вертятся, а днём образ стоит перед глазами, не даёт слушать мне праведные речи... Даниил за подол рясы схватился, всхлипывает в ногах своего просветлителя. глазами молит о помощи, о прощении. Руслан вздыхает, тихо спрашивает: — на кого ж направлены сие мысли? кто стал образом в глазах твоих столь мучительным и манящим? — сложно связать эти слова и вам передать, Отче, — молвит юноша, очи поднимает на лик, что над ним возвышается, — ведь ваш образ мне так знаком. вы — в мыслях моих, не даёте мне покоя собой... молчит монах долго... ушам своим отказывается верить, ведь как? как поверить словам своего ученика, который внимал его речи, который по его стопам шел, а свернул на дорогу греха? чем же грешен он? — не дай греху собой владеть, Данииле, — это же хуже блуда, сын мой! это соблазн для того, кто ведёт тебя на путь истинный. не смей сквернословить, иначе отвернется Боже от тебя! не дай вратам адским себя заманить, Дьявольскому отродью душу забрать! — строго бранится Руслан, держа юношу за плечи. Даниил слезы стирает краями спальной рубахи, прожигает дыру в наставнике своем. у Руслана дрожь по телу пошла, словно не человек перед ним, а нечисть во плоти. юноша его руку в свою берет, крепко перстами своими сжимает. монах под натиском голову опускает, пораженно взирает на огненный венец волос, что так хотел его погубить, заживо в пепел обратить. — а если Дьявол так красив? — шепчет Даниил и губу кусает, отдаваясь греху покорно, не задумываясь. дышит языками пламени, опаляет кожу чистую, не измазанную грязью похоти, — если я хочу, чтобы не молитвой наказывали меня... хочу, чтоб вы... не сдерживается монах от речей таких, дёргает рукой, чуть на стол за собой не падает. в очах шок, неверие, страх греха ближнего. держится Руслан перстами за края своего стола. не готов поверить он, что взаправду слова такие грязные, похабные, богохульные из уст текут юношеских. — ...чтоб вы делали со мной то, о чем в Писании сказано — «познать». я хочу познать вас, Отче. не душой, а телом. всеми вашими запретными местами, — тихо, отчаянно твердит грешный юноша, заставляя наставника от волнения трястись хуже ветвей под бушующим ветром. внутри монаха что-то страшное проснулось, неизвестное ему, забытое уже давно. думал, что забыто аскезой, но пробудил ученик это вновь. в келье гробовая тишина, что схлопнулась под словами грешной души. вселилось оно. и молитвами того не искоренить..***
только-только начало светать. небо ещё мрачное, луна яркая, искрящаяся, но на горизонте рыжеет, розовеет. Руслан стоит на заднем дворе, держа в руках розги для наказания. никогда до этого ему не приходилось наказывать послушников, но этот случай стал исключением. нужно было выбить дурь из головы Даниила. рыжеволосый юноша всё в той же ночной рубахе плелся по траве босыми ногами — глаза от слез красные, лицо измученное. это Бог ему спать не давал, за грех карал жестоко, но справедливо. — пойми, сын мой, судьбу свою, — начинает Руслан, глядя на изможденное бессонницей бледное лицо своего ученика, — «ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает». выбью дурь из тебя нечестивую, бесов всех вытравлю из мыслей твоих. станет легче, главное пережить. Даниил кивает словам наставника своего, но сжимается от порывов утреннего ветра. не боится наказания, не щадит себя никоим образом — он виновато смотрит в глаза монаха, понимая, какую дрянь вчера озвучил устами своими. не проявил уважения, поддался наваждению... и явно разочаровал того, к кому чувства были не только греховные. — ложись, — приказывает Руслан, указывая подбородком на деревянную скамью. Даниил приближается, ложится на нее спиной кверху. пальцы невольно сжимают мягкую влажную древесину. наставник молчит. он на небо озирается, будто видит божество на небесах и получает от него согласие на кару души, грех принявшей. получает, видимо, вздыхает тяжело, замученно, поднимает розги вверх и безжалостно бьёт по спине. по двору раздается свист. Даниил дёргается, но ни звука не произносит. монах продолжает, снова заносит розгу для удара сильного. снова бьёт по тому же месту, из-за чего юноша стерпеть уже не смог — простонал болезненно, слезы брызнули из глаз, омывая кожу фарфоровую. третий удар идёт следом. четвертый. пятый. Руслан слушает мычание протяжное, видит, как ногтями Даниил в скамейку впивается, вжимается в дерево, как в единственное спасение от сей боли и страдания. Руслан не понимает, что творит. он выбивает грех, как пыль из старого ковра, не жалеет ученика своего. хочет очистить, направить на путь истинный, приписанный ему в монастыре с юных лет. тот, по которому вел его монах все эти годы бесчисленные. тот, который Даниил упустил в думах своих грязных. он бьёт и бьёт, истязает юношу без капли сожаления. удары не прекращаются, становятся больнее, явнее на теле худом. — Господи, прими сей труд... — шепчет Руслан и продолжает. снова замах, снова удар, и так по кругу. свист розги, глухие удары погружают двор священный в ужас, в мрак. восьмой удар. Руслан оглядывает тело — рубаха порвалась в нескольких местах, по спине и ногам кровь течет, раны алые, ужасающие. тело изуродовано мукой смертной, Даниил плачет бесшумно, лишь от боли иногда выть начинает. наставник смотрит, разглядывает, бегает взором по каждому удару — остановится не может. будто что-то держало его, заставляло смотреть, запоминать очами каждую деталь. снова удар. — грешен, Отче, грешен, — протягивает Даниил в муках, в рыданиях своих утопает, — я исправлюсь... простите, исправлюсь... десятый удар разорвал воздух вокруг. Руслан стоит неподвижно, взирает на действия свои, на картину перед ним нарисованную — ученик мычит, стонет от боли невозможно сильной и неутолимой, дерево всё сжимает и сжимает в тисках перст своих. вместо спины кровавое месиво... раны крупные, глубокие, кровоточащие. это не наказание... наставник бросает розги в траву, на руки свои смотрит — на них алые следы. или кажется оно ему? врут глаза или воочию всё это? Руслан руку к терзаниям своим приближает, но не касается. не хочет утешить он юношу бедного, не хочет помочь ему — хочет вновь вонзить в кожу плеть. от этих мыслей ему становится дурно — он отступает назад, глаза раскрывает и смотрит на картину эту под совсем иным ракурсом. — Господи, что же... — шепчет он себе под нос, руками лицо прикрывает, но глаза всё ещё видят, всё ещё рассматривают сей ужас, — что же я натворил... он лицо отворачивает, на рассвет стремит свои очи — а рассвет поистину кровавый. смешались яркие лучи восставшего солнца, создавая на небе алые полосы. ровно такие же, как на спине Даниила... — Отче... — доносится до ушей монаха спустя время, пока он отчаянно прятал свой лик в пейзаже алого рассвета. юноша уже со скамьи смог сам встать, подошёл и руку тянул к своему наставнику. по телу Руслана дрожь пошла, он смотрел на руку, к нему приближающуюся, и не мог понять — как же так? ведь всё по воле Господа делал, очищал душу от мыслей богохульных и темных. как он сам оказался грешным? — уходи, — отрезает, не в силах смягчиться. он злится... на себя. злится, что допустил, что дал бесу к себе перекочевать. юноша еле перебирал ногами. он как можно быстрее ступал к монастырю, где ему должны были подготовить новую рубаху, где должны были кровь смыть водой проточной. Руслан на колени падает, рясы его пропитываются росой на зелёной траве. он начинает молитвы читать, отмаливать мысли свои чёрные. — Отче наш... — и тишина. пауза рвала его на части. он не мог читать... попросту не мог! язык отказывался звуки повторять, все слова смешались в кашицу. в глазах стоят слезы как символ сильного отчаяния. ни одну молитву он не смог прочесть даже до половины. теперь он тоже грешен, на небе не видно больше рая. теперь он тоже грешен — настигла его кара.
