Забота рыцаря (и флирт лорда?)

      – Милорд! Юной леди нет на Мучной улице, – слуга почти бросается под ноги коня, спешно вскидывает голову, но боится смотреть Лорду в глаза. Отводит взгляд, нервно сглатывает и поправляет намокший от пота воротник, чтобы тот перестал так омерзительно липнуть к шее. – Мы обыскали каждую пекарню и харчевню, каждый угол. Возможно… Возможно юная леди убежала в Свиной переулок…              Он замолкает, все еще бездумно глядя куда-то вверх, на серое небо. Боится. И правильно делает.              – Тогда какого хуя ты все еще здесь? – рявкает на него Лионель, сжимая в кулаках поводья. Конь под ним напряженно топает копытом, от чего у перепуганного пажа подкашиваются колени и, кажется, начинает дергаться глаз.              Он тут же рассыпается в невнятных извинениях и, поскальзываясь на размокшей грязи, уносится прочь. За ним следуют еще несколько слуг, пара служанок и один вооруженный воин из свиты. Спустя мгновение в узком переулке, окруженным стенами разваливающихся домов, Лорд остается наедине с одним единственным приставленным лично к нему телохранителем, который не отлипнет, даже если земля прямо сейчас разверзнется надвое и начнет плеваться драконьим пламенем. Лионель знает это прекрасно, но все равно не удерживается от раздраженного цыканья.              – А тебе особое приглашение нужно? – голос Баратеона звучит не столько обеспокоенно, сколько агрессивно и злобно.              – Лорд Штормового Предела приказал сопровождать вас как наследника, – басит в ответ рыцарь, терпеливо повторяя уже выученное оправдание для его назойливости, – Уверен, мои сослуживцы в скором времени вернуться с хорошими новостями, милорд.              Лионель сжимает зубы так сильно, что их скрип наверняка слышит вся Королевская Гавань вплоть до самых младших Таргариенов.              – Чертов идиот, моя дочь пропала! О каких хороших новостях ты, блять, говоришь?              Он взмахивает руками, ему отчаянно хочется вцепиться в шею этого самонадеянного утырка и хорошенько так встряхнуть, чтобы наглядно продемонстрировать кипящую внутри него Баратеоновскую ярость. Как будто ему, Смеющемуся Вихрю, победителю бесчисленного множества рыцарских турниров и опытному военачальнику нужна постоянная охрана. Да и где? В Блошином Конце, который может угрожать разве что излишне наглыми ворами? Лионель с радостью бы отдал бедолагам все свои монеты, драгоценные кольца, изысканные плащи, даже попону с золотой вышивкой, если бы это означало, что его дочь вернут домой в целости и сохранности.              Его любимую, единственную дочку. Вот кому действительно нужна защита. Не ему, старому дуэлянту, а девочке, чьи навыки самообороны ограничиваются ребяческой стрельбой из лука по чучелам кроликов на тренировочных площадках. Настоящей леди в шелковом платье с вышивкой в виде золотых оленей и самым прелестным лицом на всем белом свете.              И у нее были телохранители. Бездарные, слепые, тупые идиоты, упустившие семилетнюю девочку из-под самого носа, стоило Лионелю отлучится на пару часов по делам дома.              – Твои сослуживцы гроша не стоят, раз не могут уследить за ребенком. И слуги, и фрейлины, и пажи. Все никчемные, – он продолжает ругаться, но уже без прежнего запала. Скорее с накатывающим к груди отчаянием.              И нет, Лионель не какой-то там зазнавшийся аристократический выродок. Он прекрасно понимает, что в Королевской Гавани, а особенно на рынках, кишащих бесконечными потоками приезжих, может случится что-угодно. Рыцарь мог отвлечься на ушлого вора, фрейлина могла отвернуться к продавцу за диковинной игрушкой для юной леди, слуги могли одновременно моргнуть или ослепнуть от блеска украшений на прилавках. В конце концов, Лионель и сам в какой-то степени виноват – отпускать своевольную семилетку, пусть и с целой оравой нянек, на столичные площади было не самой лучшей идеей.              Но как он мог отказать этим большим голубым глазам и абсолютно ангельскому умоляющему голосу? Лионель все еще был отцом одной единственной девочки.              – Милорд, вы же знаете свою дочь, – осторожно начинает рыцарь в попытке успокоить, – Она весьма… неординарна и самобытна, так что-              – Еще одно слово и простое разжалование будет тебе только сниться. Понял?              Баратеон пришпоривает своего коня и устремляется в сторону Мучной улицы, не дожидаясь, пока его языкастый телохранитель сообразит среагировать. Люди перед его конем расходятся в стороны, оглушительно галдят и все порываются залезть руками в седельные сумки. Лорд Баратеон едва обращает на них внимание, лишь изредка шикая в стороны и отпугивая особо резвых от безрассудных попыток кражи. Одному даже приходится пригрозить мечом – и видят Семеро, еще мгновение, и загребущие пальцы воришки полетели бы в грязь под копытами коней.              Он объезжает чертову Мучную улицу три раза, прежде чем злость вновь окутывает его с головой. За это время слуги, посланные в Свиной переулок, успевают вернуться с удручающими вестями: никто из местных жителей не видел маленькую леди в темном дорогом платьице и даже звон монет не помог им вспомнить хоть кого-то похожего. Либо они все сговорились, решив устроить тайный заговор против дома Баратеонов, либо маленькая проказница действительно сбежала намеренно – как и говорили почти плачущие фрейлины с полчаса назад, когда пропажа только-только обнаружилась.              Лионель не склонен мыслить негативно, однако любовь к единственному ребенку творит с его сознанием поистине страшные вещи. В голову без конца лезут самые удручающие сюжеты, в которых его любимая дочь теряется в бесконечных грязных переулках, натыкается на голодных дворовых собак или, что трехкратно хуже, на голодных бездомных людей. Непривычный для рода Баратеонов страх окутывает до самых кончиков пальцев и перекашивает благородное лицо Лионеля в ужасной гримасе, из-за чего пажи только сильнее паникуют, а фрейлины жалобно вздыхают. Лорд с трудом побарывает в себе отчаянное желание оторвать по одному уху каждому из его бездарной свиты, потому что мучительное бездействие, порождающее новые волны страха, буквально сжигает его изнутри.              Вместо рукоприкладства приходится обойтись глубоким вдохом. Бездумно носится по Блошиному Концу не имеет ни малейшего смысла, нужно успокоится и мыслить здраво: городская стража уже оповещена, а местный люд быстро распускает слухи о пропавшей высокородной девчонке, за которую какой-то хер в золотом сюрко обещал отвалить целое состояние. Юная Леди Баратеон не могла далеко убежать – она, конечно, та еще заноза в заднице, но крупицы здравого ума есть даже в ее семилетней голове. В конце концов, она дочь своего отца.              В толпах серого местного населения то и дело мелькает золотой родовой герб, перемешиваясь в этой человеческой каше с плащами городских стражников. Они оцепляют районы, перекрывают проходы и все бесконечно опрашивают прохожих, получая расплывчатые ответы за пару монет. Работа кипит, и все, что остается Лионелю в его ситуации, это стоять подобно истукану старой веры, ожидая, пока либо городская стража выполнит свою работу, либо какой-нибудь простолюдин захочет заработать на чужом горе. Однако наследник Штормового Предела не обманывается ложными надеждами – он понимает, что если в ближайшее время ему не отдадут его дочь, Королевская Гавань стремительно потонет в первозданной ярости дома Баратеонов. Он лично перевернет каждый камень, каждую гнилую доску, ворвется во все заколоченные двери, будет изощренно пытать и жечь каждого, кто…              – Папа!              Лионель оборачивается так быстро, что шея противно хрустит и тут же отстреливает острой болью куда-то в позвоночник. Он видит ее, свою дочку, все в том же темном изящном платье с ожерельем из черных агатов. Только от осознания того факта, что она вернулась обратно ровно такой, какой он отпускал ее на рынок у окраины Блошиного Конца, без ссадин, даже без слез на чудесном личике, с сердца Лорда будто падает огромный камень. Чтоб он еще раз поддался на ее уговоры! До четырнадцати не будет выходить дальше каменных стен поместья в Штормовом Пределе, в этом Лионель себе уже успевает поклясться.              Не обращая внимания на дискомфорт, он спрыгивает с лошади, со спины которой было удобно наблюдать за бесконечной толпой, и устремляется навстречу. Прохожие, скорее по привычке, расступаются перед знатным человеком, позволяя Лорду не опускаться до жалких толчков локтями в ничем неповинных людей. Он так спешит, так погружается в чувство собственного облегчения и радости, что совершенно не замечает очевидного – его дочь не одна.              Оно, в принципе, и понятно, не могла ведь семилетняя девочка самостоятельно выбраться из сплошного потока людей в несколько раз крупнее ее самой, но Лионель все равно удивляется, когда ему приходится до очередного болезненного хруста задрать голову, чтобы увидеть собственную дочь. Совершенно беззаботная, она сидит на плечах какого-то простолюдина и болтает маленькими ножками в своих золотых туфельках. Именно благодаря высокому расположению Лионель вообще смог разглядеть ее в толпе – безродный мужчина оказывается поистине огромным, а маленькая леди на его плечах и вовсе походит на маяк в океане.              – Пап, смотри, я выше тебя! – горделиво восклицает она со всей своей детской непосредственностью. В ее позе нет и намека на неудобство, она выглядит абсолютно довольной своим положением, воодушевленной новым будоражащим опытом езды на живом человеке.              – Филиппа, родная моя, иди сюда скорее, – Лионель протягивает руки к дочери. Ему приходится привстать на цыпочки, чтобы обхватить узенькую талию и безопасно снять малышку с чужих широченных плеч. Он, признаться, даже не смотрит в лицо своему спасителю… Или обидчику?              Рыцари его дома подлетают практически сразу: не разбираясь в ситуации, они обнажают оружие и окружают неизвестного здоровяка, тесня того к ближайшей стене. Случайные люди вокруг успевают только охнуть, прежде чем разбежаться подобно крысам в дневном свете, испуганные блеском воинской стали.              Мужчина и не думает сопротивляться. Покорно поднимает руки, не притрагиваясь к своему собственному оружию, закрепленному на поясе простой веревкой, не возражает и в принципе не произносит и слова, только смотрит на юную леди с налетом вымученного облегчения. И пусть на него направлены несколько пар заточенных мечей, он все равно выглядит до абсурдного выигрышно просто из-за своих внушительных размеров. По причине этого природного преимущества уязвленные рыцари напрягаются только больше, да покрепче перехватывают рукояти клинков.              Но Лорд до сих пор не может отвлечься от своей дочери. Проверяет ее руки, сохранность пышной темной юбки, беспрерывно ощупывает личико свободной рукой, той, которой не держит юную леди на весу. Лионель заглядывает в ее голубые глаза, чтобы увидеть там хотя бы отголоски страха или паники, однако врезается лишь в непоколебимую ребяческую наивность. Что ж, похоже, Филиппа в полном порядке.              – Прошу прощения, милорд, я… Я случайно заметил леди… – подает голос мужчина, все еще окруженный несколькими направленными на его грудь мечами. Один из телохранителей делает едва заметный выпад, как будто угрожая, из-за чего он на мгновение замолкает. – Миледи, да. Заметил миледи совершенно одну, около, э-э, не самого подобающего ей места.              Слова незнакомца выводят Лионеля из оцепенения. Ему приходится приложить усилие, чтобы наконец оторвать взгляд от любимой дочери и обратить все внимание на неравнодушного прохожего, который оказался в нужное время в нужном месте и не смог просто пройти мимо одинокого ребенка.              Ребенка в дорогих одеждах, не стоит забывать. Чужие мотивы еще только предстояло выяснить.              – Не в том смысле, что Леди занималась чем-то неподобающим, – когда молчание затягивается, а клинки придвигаются все ближе, незнакомец спешно продолжает свои объяснения, – Я просто подумал.. не знаю, что она заблудилась?              Высоченный мужчина звучит так неуверенно, совсем неподобающе его грозному виду и широченным плечам, способным выдержать еще с десяток таких же несносных лордовских дочерей. Лионель внимательно осматривает загнанного в угол бедолагу с головы до ног: потрепанная старая одежда с десятками разномастных заплаток, хлипкая веревка вместо пояса, плащ, больше смахивающий на половую тряпку для конюшен, и на удивление хороший меч в недурных ножнах. Лорд хмыкает своим мыслям, переводя взгляд на лицо незнакомца. Тот кажется лишь слегка напуганным, скорее просто потерянным от такого нежеланного внимания к его скромной персоне. Кажется, он уверен в своей добродетели – корыстные люди ведут себя совсем иначе, уж не наследнику знатного дома этого не знать.              Семеро, а ведь Лионель думал, что он просто съездит в Королевскую Гавань по делам и заодно побалует дочурку столичными видами. Это должна была быть рядовая дипломатическая поездка в приятной компании, за что на его скромную долю упали все эти сложности?              Баратеон снова вздыхает, поудобнее перехватывая Филиппу на руках – черта с два он ее теперь отпустит от себя дальше, чем на пару футов, – и с вызовом смотрит в глаза незнакомца. Отстраненно замечает, что они у него ярко голубые. Как у его дочери.              – Представься, – коротко бросает он, все еще не лишая свой тон подозрительной ноты.              – Меня зовут Дунк, – мужчина отвечает сиюсекундно то ли от страха перед статусом, то ли просто потому что он по натуре такой покладистый, – Межевой рыцарь, сэр. Милорд.              – Дунк? Уморительно, – Лорд не удерживается от едкого замечания. Он хочет сказать что-то еще более остроумное, однако Филиппа успевает вперед отца.              – Дунк подарил мне вот это.              Юная леди совсем не по-аристократически достает из рукава платья тонкую нитку с какой-то побрякушкой на ней. Судя по всему, обычный браслет от местного умельца, не стоящий дороже пары медяков. Пародия на настоящие золотые украшения. Лионель присматривается и видит на нитке не простую безделушку, а мелкую деревянную фигурку в форме оленя с обломанными рогами. Не столь искусную, как в Штормовом Пределе, но все же узнаваемую.              Неудивительно, что ребенку, пока еще не ценящему дороговизну и престиж, так приглянулась простая цацка со знакомым символом ее родного дома.              – Мне очень понравился этот браслет и поэтому я решила его купить. Сама! Торговец хотел обменять его на мое ожерелье, – с детской непосредственностью продолжает рассказывать Филиппа и одновременно с этим вертит в руках свое новое украшение, – Но я не хотела его отдавать, ты же знаешь, как я люблю верные камни. Поэтому я долго сомневалась!              Лионель слушает очень внимательно, вновь забывая про наличие какого-то там Дунка, рыцарей с обнаженными мечами, мельтешащих вокруг него слуг и непрекращающегося потока людей, которым, вообще-то, до драм лордовской семьи дел никаких нет – им своим бытом нужно заниматься.              – И потом появился сэр Дунк! Он сказал, что обманывать маленьких детей бесчестно, а я сказала, что я уже не маленькая, – лепет все продолжается, детские интонации скачут хлеще боевых лошадей по холмам. Малышке и правда важно рассказать абсолютно все, что успело с ней произойти за последний час. – Дунк не стал спорить и просто купил мне этот браслет. Я бы могла и сама, потому что я уже не маленькая, – Филиппа не замечает, как начинает повторяться, – Но он поступил как настоящий рыцарь. А потом еще и отвел меня к тебе, хотя я, если честно, хотела еще немного погулять, потому что няни меня достали.              Последнее, конечно, было и так очевидно. Лионель скорее чувствует, чем слышит, как служанки начинают тихонько трястись за его спиной. Точно не от возмущения, скорее, от банальной обиды. И Лорд может их понять – его дочь порой бывает просто невыносимой, тем более, что ей явно есть в кого.              Так называемый Дунк все это время молчит, наверняка понимая, что к его словам вряд ли будут всерьез прислушиваться, когда юная леди и сама с радостью готова пересказать свою версию событий. Он стойко принимает не сдвинувшиеся с места клинки и не пытается сбежать – еще одно доказательство его чести. Только смотрит как-то уж слишком жалобно, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.              Лионель еще раз оглядывает высокого мужчину, теперь уже точно благородного спасителя, а не корыстного наемника, каким может показаться любой встретившийся в Блошином Конце человек. Удивительно, что перепачканный грязью межевой рыцарь сумел найти потерявшуюся девочку и отвести ее к родителю, знать не зная никого из них лично, в то время как рыцари дома Баратеонов битый час носились ужаленными в задницы и так ничего и не добились. Серьезно, им было так трудно найти Филиппу, сидевшую на плечах у полувеликана? Да подобную конструкцию с самого Драконьего Камня видно будет, не то, что с другого конца улицы.              – Что же, сэр Дунк. Примите мою искреннюю благодарность, – Лионель отвешивает ленивый поклон, стараясь сильно не извиваться и не потревожить повисшую на его руках Филиппу. Затем он вдруг обращается к своим людям. – И Семерки ради, уберите уже свои мечи. Это вам не члены, чтоб в лица ими тыкать.              Рыцари моментально слушаются, со звучным лязгом убирают клинки в ножны и отступают от Дунка на несколько шагов, дабы дать здоровяку больше пространства. Межевой рыцарь выдыхает, но тут же втягивает голову в плечи, как будто теряется во внезапной дарованной ему свободе. Его большая рука чисто инстинктивно ложится на рукоять меча для того, чтобы чувствовать себя уверенней.              Лионеля, конечно, не спрашивали, но для нужного эффекта он бы посоветовал выпрямить спину.              – Позвольте мне отблагодарить вас звонкой монетой. Это меньшее, что я могу сделать в обмен на спасение моей дочери от грязных махинаций торговца и… еще чего похуже, – еще до того, как Лорд Баратеон щелкает пальцами, слуги начинают копаться в многочисленных сумках в поисках мешков с деньгами. Они не знают, какую сумму хочет пожертвовать Лионель, благо, что служат у него уже достаточно долго, чтобы понимать – на свою плоть и кровь он никогда не пожалеет никаких сокровищ.              Один из пажей-оруженосцев вытягивает перед Дунком два звенящих мешочка. Даже без предрасположенности к гаданию можно легко предположить, что общая стоимость такой “благодарности” будет превышать месячное финансирование всего Блошиного Конца. Очень большая сумма.              Дунк смотрит на свою плату так, словно ему предлагают взять себе настоящее драконье яйцо. Его глаза мгновенно расширяются до невообразимых размеров, а широкая ладонь почти сразу отталкивает трясущиеся руки пажа.              – Нет! То есть, – сэр Дунк промаргивается, как промаргиваются после сладкого фантастического сна, – Не стоит, милорд. Я же рыцарь.              Объяснение для столь категоричного отказа не впечатляет Лионеля, поэтому он скептично вскидывает бровь и упирает свободную руку в бок. Даже Филиппа хмурит свой прекрасный детский лоб, в непонимании глядя на развернувшуюся перед ней сцену.              – Я рыцарь, и помогать нуждающимся – мой долг, – поясняет Дунк, как будто его благородство – это нечто само собой разумеющееся, а протянутые ему монеты – отрава его чести и унижение достоинства.              – Но вы же купили мне браслет, – тянет Филиппа, болтая украшением в воздухе. Олень на нитке забавно трясется, будто скачет по лесу. – Папа хочет вернуть вам потраченное.              – Браслет явно не стоил… столько.              Дунк нелепо мнется, стараясь вовсе не смотреть на предложенные мешки. Его взгляд гуляет где угодно, прыгает по проходящим мимо них незнакомцам, по оруженосцам нянькам, изучает гнилые кровли домов, но ни в коем случае не концентрируется на членах лордовской семьи. Свои руки он сцепляет за спиной, подобно провинившемуся ребенку на званном ужине.              Чтобы провести себя в порядок, Лионель с силой трет лицо пальцами. Рогатый венец на его голове ощущается тяжелее десятка фунтов, сдавливая железным обручем лоб и абсолютно мешая думать. За последние несколько часов на него свалилось столько всего: семейные дипломатические разборки, заключение выгодных и не очень договоров, пропажа дочери, тупость его собственных людей и еще этот… благородный межевой рыцарь, да. Лорд Баратеон долго маринует взглядом перемазанное пылью лицо напротив него – не лишенное красоты, стоит отметить, но об этом Лионель подумает тщательнее после того, как пройдет его гудящая голова, – и пытается решить, что же ему делать.              Оставлять спасителя без заслуженной награды не хочется, даже если он упирается в свою выдуманную рыцарскую честь хлеще родового оленя дома Баратеонов, а кроме денег предложить как будто и нечего. Кто в здравом уме откажется от материальных благ?              Лионель буквально чувствует, как хаотичные мысли разрывают его черепушку изнутри. Он устал, у него болят ноги и задница после долгих передвижений по городу, а неуемная Филиппа еще и начинает безумно вертеться у него на руках, ведь юная леди сидит без дела уже целых пять минут. Все это вкупе с искренним желанием поскорее надраться в ближайшей таверне на королевском тракте заставляет Лорда Баратеона принять довольно-таки инфантильное, ни капли не продуманное решение.              – Сэр Дунк, вы же межевой рыцарь, верно? Без рода, без покровителя? – Лионель даже не дожидается ответного кивка, – Тогда я приглашаю вас на службу в мой дом.              Глаза напротив уморительно округляются шире прежнего, а само лицо и вовсе приобретает какое-то сказочное выражение. Дунк искренне удивлен, в то время как остальные рыцари и слуги молча опускают головы – как будто знали, к чему это все приведет.              – Но милорд, я же даже в турнирах толком не участвовал, – жалко тянет Дунк, своими оправданиями начиная потихоньку раздражать уставшего Лионеля.              – Какая разница? На турнирах полно всяких безмозглых алчных тупиц, которых брать на службу себе дороже, – резко обрубает Лионель.              В воздухе витают сомнения, перемешанные с не самыми приятными ароматами Блошиного Конца. Дунк оглядывается на других рыцарей, прикипает взглядом к ярким золотым эмблемам на их плащах, находит в себе смелость на раздумья. Как он может сомневаться? Слуги вокруг только молча ждут вердикта, своими спинами кое-как огораживая свиту Лорда от потоков людей. Не самое лучше место для принятия на службу, зато свидетелей хоть отбавляй.              – Ты привел мне мою дочь, а этого достаточно, чтобы и дальше защищать ее от опасностей, но теперь официально, – пробует сменить тактику Баратеон. Он и сам не до конца понимает, почему так вцепился в свое необдуманное предложение.              Кажется, что межевой рыцарь хочет снова возразить, благо, Филиппа успевает перебить его попытки своим радостным детским ревом.              – Дунк пойдет со мной? Правда? – юная леди несколько раз хлопает в ладоши, – Из него получится отличная скаковая лошадь!              Лионель терпеливо прикрывает глаза – ему еще предстоит тяжелейшее часовое объяснение, что людей нельзя использовать вместо ездовых животных. Только если они сами не захотят быть объезженными, конечно, но подобные тонкости постельных развлечений взрослых ей знать еще рановато.              Однако, несмотря на прошлые гримасы и бесконечные отказы от всех человеческих благ, на реплику юной леди Дунк отвечает несмелой улыбкой. “Семеро, он и правда любит детей” – думает про себя Лорд, все больше убеждаясь в правильности своего решения. Рослый, крепкий добряк с повышенным чувством ответственности. Он и правда может стать выдающимся рыцарем под руководством дома Баратеонов, возможно даже дослужится до Королевской Гвардии, если обретет чуть больше уверенности в себе, начнет участвовать в турнирах и наконец расправит свои горбатые плечи!              А до той поры Лионель хотел бы видеть его среди своих людей. Почему бы и не приватизировать ненадолго кусочек столь броского благородства? Баратеоны любят иногда побыть эгоистами.              Видимо, молодой рыцарь замечает тень решимости в глазах наследника Штормового Предела. Может, она его пугает, а может наоборот – воодушевляет и внушает доверие, но Дунк все-таки кивает, поджимая свои губы в смущении. Соглашается, глядя на юную Леди и ее лучезарную улыбку.              – Вот и отлично. Видишь, не так уж и сложно принимать подарки, правда? – бросает Лионель, довольный тем, что по итогу все разрешилось в его пользу. Дунк, к сожалению, ему никак не отвечает.              Лорд Баратеон уже хочет отдать приказ выдать новому рыцарю лошадь и как можно скорее отправится в путь, как из потока людей выныривает лысый мальчонка. Почти ровесник Филиппы, он ведет за собой привязь аж из трех лошадей и аккуратно расталкивает слуг, чтобы в конце концов протиснуться ближе к Дунку. В его глазах горит недюжинное воодушевление – неужто подслушивал?              – Э-э, милорд, – снова подает голос Дунк, не забывая еще сильнее вжать голову в плечи. Одной рукой он дергает мальчонку на себя, а за ним дергается и вся конская вереница. Одному из слуг лошадиный грубый хвост заезжает прямо по лицу. – У меня… У меня есть оруженосец. Надеюсь, вы не против?              Конечно. Оруженосец, куда ж без них.                     

***

                    В самом начале пути по королевскому тракту Лионель был необычайно молчалив. Он действительно устал, и это понимали абсолютно все окружавшие его люди, в том числе новоприбывшие, но только не его собственная охочая до внимания дочь. Ему понадобилось две остановки в трактирах и помощь троих нянек, чтобы более-менее прийти в себя ближе к концу их долгой дороги до Штормового Предела. Он все еще казался осунувшимся и невыспавшимся, но уже отпускал привычные ужаснейшие шутки.              Чувствуя прилив хоть каких-то сил, Лорд намеренно замедляет шаг своего коня и старается выровняться с новоиспеченным рыцарем дома Баратеонов. Остальные подчиненные мягко уступают своему господину дорогу, перестраиваясь в совершенно иную фигуру, чтобы удерживать оборону с флангов. Они, по сути, окружают Дунка, который от очередного прилива повышенного внимания начинает смущаться и беспомощно озираться по сторонам, пока не натыкается на самого Лионеля.              Лысый мальчонка едет прямо за своим рыцарем. Удивительно, что оруженосец его возраста и статуса умеет так ловко держаться в седле, пусть и лошадь следует на привязи за остальными. Лионель бросает на мальчишку прищуренный взгляд, но ничего не говорит. Его внимание быстро перетекает на Дунка, все еще слегка смущенного и отводящего взгляд в сторону бесконечных лесных пейзажей.              Теперь то, после двух коротких отдыхов, если остановки на королевском тракте вообще можно так назвать, когда рогатая корона не утяжеляет голову и в легкие забивается только чистый, свежий воздух, Лионель, наконец, позволяет себе как следует изучить спасителя Филиппы. И отдать должное его ненавязчивой красоте, которую острый баратеоновский взор наметил еще в Королевской Гавани под слоями грязи и пыли. Не то, чтобы сейчас сэр Дунк прямо-таки блещет чистотой – ему бы не помешала хорошая баня, благо, Штормовой предел может обеспечить людей простейшей гигиеной. Но все-таки, даже так, неумытый и нелепый, в ужасной рваной тунике, Дункан имеет свое неоспоримое очарование.              И невообразимо высокий рост, разумеется, особо сильно цепляющий аппетиты Лорда.              – Тебя часто бьют? – совершенно нейтрально начинает разговор Лионель, глядя на своего нового рыцаря.              От звука его голоса Дунк едва заметно ежится, на что Лионель вопросительно вскидывает бровь – он ни за что не поверит, что его чудесный баритон может вызвать подобную нелестную реакцию.              – Высоких бьют чаще, чем низких, – продолжает Лорд, – Ты поэтому так сильно горбишься? Ждешь, что тебя ударят?              – Там, откуда я родом, учишься быть незаметным для окружающих, – на удивление спокойно отвечает рыцарь, не дрожа и не увиливая. Хотя взгляд у него все еще абсолютно щенячий, побитый. Оно и понятно, в контексте такого раговора. – Блошиный Конец, вы и сами видели. Не самое благополучное место.              – Твоя правда, – Лионель благосклонно кивает, одновременно с тем перехватывая поводья поудобнее. – Но все же. Семеро сделали тебя высоким – так будь высоким.              Выражение лица Лорда в миг становится серьезнее.              – Или я назову тебя еретиком и сожгу на костре.              В очередной раз Дунк ведет себя, подобно доверчивой животинке, и теряется от направленной в его сторону угрозы. Естественно, не серьезной – Баратеон бы не стал лишать себя удовольствия лицезреть этого забавного полувеликана и дальше.              Хотя только ли в забавности дело? Лионель не привык врать самому себе.              Эти широкие руки, наверняка прячущие нечеловеческую силу, честные голубые глаза с длиннющими ресницами, потенциал великого рыцаря и, конечно же, огромное – во всех смыслах этого слова, – доброе сердце. Баратеон скользит взглядом по всей фигуре сэра Дунка, сам не замечая, как смягчается его лицо и улетучивается былая угрожающая серьезность. Именно поэтому другой мужчина будто облегченно выдыхает, заметно расслабляется и даже позволяет себе слабую улыбку.              Оу. Пожалуй, эту улыбку тоже стоит отнести к перечню достоинств Дунка. У Лионеля от этой мысли вдруг кружится голова, а едва покинувшая его тело тяжесть накатывает вновь. Странная закономерность.              Кто-то из свиты окликает своего господина, просит уточнить их дальнейший план, учитывая возможность еще одной остановки по пути. Лорд Баратеон не знает, радоваться ли ему или начинать злиться на столь бесцеремонное прерывание его разговора с сэром Дунком.              Ему приходится легонько пришпорить лошадь и оставить новичка плестись позади вместе с его лысым мальчонкой. Их впереди в любом случае ждут долгие разговоры на куда более интересные темы – в этом Лионель, почему-то, совсем не сомневается.                     

***

                    На следующий день после возвращения наследника Штормового Предела на родные земли в замке устраивают пир. В принципе, совершенно логичное действо, уже как традиция для Лионеля, известного на весь Вестерос своей жаркой любовью к пышным торжествам. Тем более, в этот раз есть весомый повод в виде заключения удачных сделок в Королевской Гавани. Почему бы и не отметить лишний приток денег в штормовую казну, потратив эти самые казенные деньги на хорошие вина?              Лионель сидит во главе стола, потому что его отец, слишком серьезный и занятой для подобного баловства, очевиднейшим образом избегает пира. Однако совсем без семьи все же не обходится, ведь место по правую руку от рогатой короны занимает один из его младших братьев, Гоуэн. Тоже человек не шибко веселый – с таким не пойдешь в центр позолоченного зала отплясывать пьяные танцы. Да с ним и выпить нормально не получится, слишком уж правильным бывает Гоуэн на фоне своего родного брата.              Филиппа занята няньками в своих покоях, подальше от напившихся морд, размахивающих отточенными мечами направо и налево, поэтому Лионель чувствует себя до смешного одиноким на этом празднике, который сам же и затеял. Гоуэн рядом с ним испытывает то же самое, но только потому что он слишком претенциозен. Не будет ничего удивительного в том, если к середине вечера брат просто молча растворится в беснующейся толпе и никто из присутствующих не будет знать, ушел ли он восвояси или забился в дальний угол с бочонком вина. Лионель всегда надеется на второй вариант, ведь должно же быть в их крови хоть что-то общее, кроме родственных связей.              Лорд пьет кубок за кубком, слушает средненькие тосты и принимает подхалимские комплименты его невероятному уму ровно до тех пор, пока в двери зала не входит кучка рыцарей, среди которых слишком уж бросается в глаза один конкретный. Самый высокий. Новенький. И вот уже рассказы аристократа, сидевшего слева от лордовского места со своей красавицей-женой, не кажутся столь стоящими, чтобы вслушиваться в них дольше пары секунд.              У Дунка сегодня, по сути, первый день на официальной службе под знаменем Баратеонов. Ему уже выдали всю необходимую амуницию с положенной символикой, поэтому Лионель абсолютно честен с самим собой в мысли, что отливающий в некоторых местах золотом металл подходит сэру куда больше, нежели рваные серые тряпки. Лорд Баратеон чувствует необъяснимую гордость, пока еще толком не понимая ее природу. Он в принципе никогда не был лишен грешка гордыни, но сейчас его плечи сами собой выпрямляются шире обычного, а подбородок чуть вздергивается, чтобы оленьи рога стали еще заметнее в этой разношерстной толпе празднующих аристократов. Повезло еще, что другой похожей короны уже и след простыл – Гоуэн все-таки осторожно смылся с праздника.              Очевидно, Лионель не может свести взгляда с Дунка, тем более, когда его лицо очищено от грязи, а латы отражают огни свечей. Аристократы рядом чувствуют перемену в настроении Лорда, тоже замечают новенького – наверняка уже осведомлены о поспешном решении наследника во время его визита в столицу, – и с не меньшим интересом начинают глазеть на бывшего межевого рыцаря. И вправду диковинка, с таким-то ростом и размерами. В полном снаряжении он кажется еще больше.              Впрочем, доспехи не мешают ему вдоволь наслаждаться предложенными блюдами, разве что шлем стоит прямо на столе наравне с еще десятком похожих: Дунк окружен точно такими же воинами не самого высокого ранга, как и он сам. Но, кажется, новый статус ему все равно приходится по душе как минимум из-за возможности вот так спокойно уплетать роскошные яства и не отдавать за них и гроша. Мог ли он хотя бы мечтать о таком, будучи межевым рыцарем родом из Блошиного Конца?              Лысого мальчонки, что вечно крутится около Дунка словно у юбки матери, нигде поблизости не видать. Что странно: наследник Штормового Предела никогда не запрещает оруженосцам появляться на своих празднествах. Да, прям-таки за общими столами со знатью прислуга не сидела, нужно все же соблюдать этикет, но в одном зале – всегда пожалуйста. Хотя, может отсутствие оруженосца сэра Дунка и к лучшему, ведь его отражающая каждую поверхность лысина не будет отвлекать от главного.              Лорд смотрит, смотрит так пристально и бесконтрольно, что бедный рыцарь в какой-то момент давится ягодной корзинкой, больше не в силах игнорировать нависнувший над ним дамоклов меч. Он забавно прикрывает рот кулаком, благо, что без железной перчатки, кашляет и спешно запивает сухость вином. Это Лионель уважает, а потому почти в то же мгновение зеркалит, отпивает из своего кубка, не сводя прищуренных глаз с Дунка. Только чудом алкоголь не льется мимо. У Лионеля, конечно, ведь Дунк проигрывает не только пирожному, но и вину – багровая жидкость стекает с уголка рта под позолоченный воротник доспехов, и ему приходится поспешно отнять кубок от губ. Из-за чересчур резкого движения остатки напитка, к величайшему сожалению, расплескиваются прямо на стол, тарелки и еду.              Баратеона такая череда неудач откровенно смешит. Его громогласный хохот, прославившийся благодаря турнирам, почти что пересиливает льющуюся по залу музыку, а аристократы рядом начинают недоуменно оборачиваться. Кто-то особо любезный даже интересуется, что же такого Лорд счел настолько уморительным, но Лионель лишь отмахивается. Несмотря на то, что их с Дунком разделяют десятки столов, еще больше пьяных голов и в принципе целый зал, Баратеону все равно кажется, будто сидят они совсем близко, друг напротив друга.              Впрочем, что ему мешает исправить эту досадную погрешность?              Убедившись, что Дунк закончил с заляпавшим весь стол вином и вновь обратил свое внимание на него единственного, Лионель подзывает рыцаря легким движением двух пальцев. И Дунк, светлая потерявшаяся душа, сначала даже не понимает, что Лорд обращается именно к нему. Он умудряется осмотреть почти всех своих новообретенных товарищей, прежде чем осознает всю суть ситуации. Нельзя сказать, что бывший межевой рыцарь поднимается с насиженного места на общей лавке с большой неохотой или каким-нибудь нежеланием, нет. Дунк скорее пребывает в шоке – как будто за последние дни так и не понял, что сам наследник Штормового Предела всячески выказывает ему свое расположение.              Когда Дунк подходит вплотную к главному столу, знать вокруг немного утихает. Всем интересно, все ждут малейшего намека на новые слухи, все хотят быть в курсе дел Лорда. Лионель прекрасно осознает все риски, однако в нем все еще около галлона различного алкоголя, от эля до гиппокраса, у него хорошее настроение и Дунк перед его столом выглядит уж очень очаровательным. Последнее, пожалуй, оказывается решающим фактором.              – Сэр Дунк, снимайте доспехи, – после тяжелого вздоха приказывает Лионель, откидываясь на спинку своего резного стула. Он с небывалым весельем наблюдает за тем, как меняется от ужаса лицо рыцаря, и тянет повисшее между ними молчание, прерываемое лишь громкими мелодиями музыкантов.              – Милорд? – переспрашивает Дунк с недоумением.              Его глаза кажутся такими грустными и искренними, такими голубыми, что Лорд Баратеон капитулирует раньше запланированного. Он залпом выливает в себя кубок с терпким вином и договаривает незаконченное предложение:              – В них совершенно неудобно танцевать.                     

***

                    Итак.              Утро встречает наследника Штормового Предела оглушительным набатом под самым черепом и сухостью во рту. Мышцы болят, трещат по швам, будто напоминают, что хозяин уже давным давно покинул в своем возрасте отметку двух десятков лет. Единственное, что более менее внятно помнит Лионель с прошлого вечера – это невозможные движения собственного тела, агрессивные заигрывания, словно у самца дикой южной птицы, и пьяные разговоры тихим голосом. Еще у него побаливает правая ступня, но причина весьма очевидна – в конце концов, Дунк очень рослый парнишка с закономерным немалым весом.              Ну и ночка. Лионель, конечно, по молодости вытворял вещи куда хуже – ему вспоминаются не столько порочащие честь его дома бесчестные драки, сколько чересчур активные связи со всеми прелестными дамами и юношами Штормовых земель, которые могли себе позволить появиться в замке. По сравнению с лихим прошлым, то, что он позволил себе вчера, было детским баловством, и дорасти Филиппа до четырнадцати – будет вытворять абсолютно то же самое, в этом Лионель уверен.              Однако, будь у Лорда прежняя спесь и недюжая уверенность восемнадцатилетнего юноши, он бы, возможно, сейчас не возвращался мыслями к сэру Дунку снова и снова. Тогдашний Лионель не стал бы долго мучиться и закрыл бы навязчивую потребность еще в Королевской Гавани, воспользовавшись всеми достоинствами захудалых борделей, чтобы уже на следующий день беззаботно упасть в новую увлеченность.              Сегодняшний Лионель приглашает на службу, гипнотизирует взглядом через весь зал, зазывает на абсолютно блядские парные танцы и, конечно же, страдает от похмелья.              Баратеон громко вздыхает, отгоняя от себя перегружающие его больную голову мысли, и тянется рукой в сторону. Наученные горьким опытом слуги поставили на прикроватный столик кувшин с водой и скудную фруктовую пиалу. Очень предусмотрительно, учитывая, что после каждой попойки Лионеля воротит от классических дворцовых завтраков. Его ждут только к обеду, если не позже, поэтому сейчас можно со спокойной совестью предаться ленному валянию на пушистой родной кровати, в надежде, что ни отцу, ни Ормунду не понадобится его срочная неотложная помощь по семейным делам.              Ручка кувшина удобно умещается в ладони, и Лионель с огромным наслаждением выпивает прямо из горла, безалаберно роняя несколько капель мимо рта. Перед глазами моментально закручивается образ точно такого же неуклюжего Дунка десятком часов ранее, с красным вином на дрожащем кадыке. Лорду приходится крепко зажмурится, прям до отрезвляющей сознание боли. Давно с ним не происходило подобных помутнений.              Но то, вероятно, последствия веселой ночи и рек алкоголя.              Провалившись в постели еще около часа, то погружаясь в поверхностный сон, то выныривая из него в слишком яркую реальность, наследник Штормового Предела все же решает взять себя в руки. У сегодняшнего Лионеля, в отличии от тени из прошлого, есть горячо любимая дочка, единственный его ребенок и величайшее сокровище всего чертового Вестероса, которое каждый день нуждается во внимании отца. И если королевские дела могут подождать, то родительский долг – никогда, особенно, если исполняется он за двоих.              При помощи слуг Лорд Баратеон приводит себя в относительный порядок: ему умывают лицо, выравнивают бороду, причесывают распушившиеся после убойного сна волосы, надевают на него тунику с изящной вышивкой, пристегивая сверху золотой плащ. Сам Лионель не забывает про корону, не такую величественную, как вчера, но тоже с узнаваемыми оленьими орнаментами. Он также меняет себе серьгу и нацепляет неприличное количество колец, потому что украшения всегда были и будут его потаенной слабостью.              Перед тем, как покинуть покои, Лорд придирчиво осматривает себя в зеркале – вроде и не видно, как хорошо отдыхал вчера, значит, можно и дочери показаться со спокойной душой. Лионель выходит в коридор, отмахиваясь от предложений слуг сопроводить его до нужного места. Он даже не спрашивает, где именно находится Филиппа, потому что понимает, что как бы свежо ни было его лицо, разум будет оставаться тяжелым еще несколько часов, а прогулка поможет получить необходимую ясность.              Выйдя, наконец, на свежий воздух, Лионель чувствует, как постепенно оживает его тело. Размеренными шагами он проходится по территории замка, наблюдая за занимающимися своими делами людьми, и не спеша движется в сторону богорощи, некогда бывшей священным местом старой веры. Оттуда спокойно можно добраться до женского крыла и, соответственно, до покоев Филиппы.              Но в покои дочери вторгаться по итогу не приходится – в результате своей небольшой прогулки Лионель сам натыкается на Филиппу, что сидит среди невысокой травы у самого сердце-дерева. Массивные ветви почти касаются земли, а белые, редкие для чардрев листья, обрамляют голову юной Леди, чем выделяют ее черные волосы на общем светлом пейзаже. Она выглядит очень величественно и уместно в богороще, и Лионель надеется, что такую мимолетную мысль Семеро не сочтут за богохульство.              Филиппа увлеченно перебирает луговые цветы из корзинки на ее коленях, видимо, принесенной служанками или няньками из-за стен замка, ведь даже такая непослушная девчонка, как она, не посмела бы осквернять обитель старых богов. Юная Леди придирчиво рассматривает каждый бутон, а потом со знанием дела вплетает подходящие стебли в простой венок. Каждый свой шаг она демонстрирует рыцарю и лысому мальчонке, что сидят напротив нее и увлеченно кивают на каждое слово.              Лионель не удивляется от слова совсем, когда видит около своей дочери сэра Дунка. Учитывая, как сильно ей пришелся по вкусу здоровенный детина в роли ездовой лошади, вполне очевидно, что она заставит беднягу терпеть ее и дальше. Сегодня, вот, учит плести венки, а завтра… завтра может быть все, что угодно.              Лорд не спешит объявлять о своем присутствии, останавливается недалеко от богорощи и опирается плечом о каменную стену, наблюдая из угла за забавной картиной: полувеликан своими огромными пальцами пытается создать цветочную корону, пока двое детей вокруг него безудержно хихикают. Впрочем, за насмешки своему оруженосцу Дунк мстит острым тычком под ребра, вызывая у того приступ щекотки. Филиппу он, как и полагается, не трогает вовсе, только внимательно следит за ее ловкими маленькими ручками.              Няньки от присутствия рыцаря подле юной Леди как будто немного успокаиваются, перестают бесконечно мельтешить вокруг и теребить от беспокойства собственные рукава. Оно и немудрено – такой карикатурный защитник с добрыми глазами и искренним интересом, да еще и по нраву самой Филиппе. Может ли Лионель винить себя за то, что его внимание бесцеремонно ускользает в сторону Дунка, а не концентрируется целиком и полностью на любимой дочери? Ощущения, перекатывающиеся где-то под самой кожей, разительно отличаются от испытанного вчера – тогда была пьяная агония вперемешку с сиюсекундной страстью, подпитывающаяся с момента первой их встречи. Сейчас же Лорд чувствует не то благодарность, не то слабые отголоски незванной нежности и мягкости. По другому просто не получается, ведь сэр Дунк выглядит таким беспечно очаровательным с малюсенькими стеблями полевых цветов в руках.              Когда Филиппа заканчивает с первым венком, она заставляет рыцаря наклонить голову в ее сторону, ибо даже в сидячем положении она никоим образом не сможет дотянуться до чужой макушки. Дунк послушный, он смиренно сгибается чуть ли не пополам, чтобы юная Леди имела возможность водрузить на него свою небольшую поделку из сизых бутонов, что так хорошо откликаются на голубой цвет глаз Дунка. Издалека видно так себе, однако Лионелю кажется, что подобная цветочная корона смотрится на бывшем межевом рыцаре ничуть не хуже его собственной оленьей, которой он спьяну наградил Дунка за особо смешную хмельную шутку.              Юная Леди осматривает своего домашнего великана с присущей ей детской придирчивостью, и в конце концов остается довольна результатом. Видна Баратеоновская кровь – желание наряжать понравившихся людей передается по наследству. Сама Филиппа опускает на свою макушку не самый аккуратный венок оруженосца с разномастными яркими цветами, но и тот выглядит куда лучше того хаоса, который соорудил сэр Дунк. Его творение высшего искусства достается сияющей лысине мальчонки – выходит просто ужасно нелепо, словно орлиное гнездо на вершине скалы. Филиппа смеется, а Дунк от этого поджимает губы и старается замаскировать разочарование после неудачного результата рукоделия. Оруженосец, правда, радуется даже такому неумелому венку, сияя ярче полуденного солнца летом.              Лионель подходит к шайке цветочных ремесленников, когда уже оба ребенка стараются обучить рыцаря процессу плетения корон из стеблей, наперебой хватают того за руки и громко вскрикивают что-то наподобие “Нет, вообще не так!”.              – Отлыниваете от службы, сэр Дунк? – Лорду приходится слегка пригнуться, чтобы его собственная корона не путалась в раскидистых ветвях чардрева. Остается только гадать, каким таким чудом Дунку с его внушительным ростом удалось безопасно пробраться на маленькую полянку и не растрясти своей головой всю пятипалую листву сердце-дерева.              Услышав голос старшего Баратеона, рыцарь почти подпрыгивает на заднице, оборачивается так спешно, что его голубой венок чуть не слетает с макушки. Он ворочается на траве, теряя все собранные в подобие жгута цветы, чтобы развернуться телом к Лорду и посмотреть в его лицо самыми печальными глазами на всем белом свете.              – Никак нет, милорд, меня назначили в патруль после полудня, – оправдывается Дунк, все также глядя на Лионеля снизу вверх в этом милейшем венке с голубыми бутонами, – Утром миледи прибежала в казармы, искала меня. Я не смог отказать, тем более, время у меня было… Я бы не стал пренебрегать своими новыми обязанностями, милорд.              Лионель быстро проверяет реакцию нянек, стоящих в нескольких ярдах за пушистыми кустами, и те мелко кивают, подтверждая. Филиппа вполне себе могла заставить отвести ее к казармам, даже несмотря на то, что юной Леди там делать совершенно нечего.              – Командир отпустил меня, но если я нарушил какое-то правило… – не так уверенно продолжает рыцарь, растерянно ковыряясь в разбросанных перед ним цветах. Лионель не дает ему договорить.              – Что ты, какие нарушения? Желание моей дочери – закон, – с долей иронии произносит Лорд Баратеон, артистично взмахивая рукой в перчатке.              Филиппа, все еще роящаяся в корзинке с отсатками цветов, подтверждающе кивает. Избалованная девчонка.              – Тем более, что в скором времени тебя должны назначить в ее личное сопровождение, сэр Дунк.              Это, по сути, не было секретом, наоборот, изначальной причиной для приглашения на службу, однако Дунк все равно удивляется, будто слышит эту новость впервые. Опять-таки, возможно, он просто не верит в собственное везение, ведь быть рыцарем в свите аристократа считается делом куда более почетным, нежели работать на абстрактное имя дома и наворачивать круги вокруг замковых стен в бесчисленных патрулях.              Лысый оруженосец с отвратительным венком на голове реагирует куда раньше самого Дунка.              – Он теперь сэр Дункан Высокий, милорд, – восклицает мальчишка, совершенно не страшась влезть в разговор человека куда более высокопоставленного, нежели он сам, – Теперь не так уморительно звучит? – он спрашивает с вызовом в голосе, а Дунк, теперь уже Дункан, снова толкает его в бок, из-за чего оруженосец громко шипит.              Лорд Баратеон вскидывает правую бровь и по-доброму усмехается. Сэр Дункан Высокий… Приятно, что его слова на королевском тракте отозвались в чужом сердце настолько, что стали частью чего-то нового, в будущем однозначно великого.              – Звучит вполне себе достойно, – выносит вердикт Лионель, сцепляя руки за спиной и наклоняя голову вбок. Белые листья чардрева путаются в его серебристых кудрях, обрамляют оленьи рога короны и создают впечатление некого официального одобрения от Лорда. Его благосклонности.              По крайней мере, так, кажется, считает сам сэр Дункан – его голубые глаза по-волшебному сияют, когда он смотрит на наследника Штормового Предела снизу вверх. Он впитывает его одобряющие слова всей кожей, а на лице появляется сдержанная, но отчасти горделивая улыбка. Небольшой розовый цветок перекатывается между пальцев Дунка, потому что он попросту не знает, чем занять руки.              Какое, однако, влияние имеют слова Лионеля на этого скромного рыцаря. Отчего-то думается, что, не понравься ему выбранная фамилия, Дункан придумал бы новую – и так до тех пор, пока Лорд не снизойдет до одобрения. Лионель, естественно, не станет проверять свою теорию в деле, но здесь однозначно есть, над чем подумать перед сном. И только перед сном, иначе весь день голова будет забита всякой отвлекающей от лордовских обязанностей чушью.              И пока Лионель с Дунканом в повиснувшем между ними молчании смотрят друг на друга, подлый лысый оруженосец хихикает себе в маленький кулачок, а Филиппа молча продолжает перебирать оставшиеся растения. Совсем скоро ее начинает удручать отсутствие внимания к ее персоне, поэтому она прерывает чужой затянувшийся момент своим высоким голосом.              – Давай я сделаю тебе тоже!              Приходится отвлечься. Старший Баратеон присаживается на корточки рядом с дочерью, обращая на нее такое необходимое внимание, и заглядывает в озаренное энтузиазмом детское личико. Цветы в волосах наследника Штормового Предела будут смотреться не слишком высокорангового, но юная Леди правда этого хочет – каким бы Лионель был отцом, если бы отказал штормовой принцессе в столь безобидном желании? Всяко лучше, чем сбегать в Блошиный Конец за всякими безделушками.              В голове мимоходом прокатывается мысль, что, вероятно, именно из-за таких мелких поблажек его дочь растет избалованной дамой, доводящей нянек до белого каления. Мысль исчезает из его сознания так же быстро, как появляется – такова участь всех единственных детей в любой знатной семье. Особенно девочек.              – Ты можешь вплести их прямо в мою корону, – Лионель не думает дважды, прежде чем снять свои оленьи рога и положить их на траву перед дочерью.              – Точно!              Идея моментально одобряется Филиппой, и она тут же вываливает на землю с таким трудом рассортированные ранее цветы. Леди осматривает каждый, но в итоге обращается к притихшему рядом рыцарю:              – Сэр Дункан, вы будете выбирать цветы для папы, – не вопрос, а однозначное утверждение.              – Что вы, миледи, не нужно. Это только ваш подарок, – глаза Дункана уже совершенно привычным образом округляются, а оправдания слетают с губ будто заученным текстом. Лионель тем временем внимательно отслеживает каждое изменение на лице мужчины, просто ради личного интереса. Ради него же он подливает масла в огонь.              – Ну же, сэр. Подарите мне самые лучшие цветы.              Губы Баратеона сами дергаются в улыбке, когда щеки рыцаря покрываются легким розовым цветом. Естественно, своими словами он никак не улучшает ситуацию и не заставляет Дункана согласится на предложение Филиппы. Только портит чужие нервы, заставляя молчать еще громче.              – Я видела, как вы расстроились, когда у вас не получился свой венок, – пробует еще раз Филиппа, уж слишком красноречиво глядя на орлиное гнездо, что обустроилось вокруг лысины оруженосца, – Вместе у нас получится лучше.              И никто не смеет объяснять юной Леди, что если один выбирает материал для рукоделия, а вторая непосредственно рукодельничает и делает всю основную работу – это не зовется “вместе”. Но Дункана такой вариант вполне устраивает, потому что прошлые поддразнивания сиюсекундно забываются, а попытка ребенка подбодрить превращает его большое сердце в настоящую лужу. Этот доблестный рыцарь так сильно любит детей, что Лионель вынужден стиснуть зубы, дабы случайно не издать какой-нибудь мерзкий звук умиления.              Филиппа подбадривает своего нового помощника, пихает к нему кучу стеблей и просит ускорится, ведь ей уже не терпится украсить папину рогатую корону. Приказ юной Леди приходит в исполнение практически сразу. Дункан осторожно поглядывает на Лионеля, когда откладывает подходящие по его мнению цветы. Теперь они находятся примерно на одном уровне и ему больше не приходится задирать голову, чтобы посмотреть в глаза Лорда. А жаль, это придавало своеобразного шарма, пусть и не совсем подходящего под общее настроение.              К тому времени, как колени Лионеля начинают тихонько ныть от неудобной позы на корточках, руками рыцаря и его оруженосца успешно откладываются все бутоны белого цвета. Странный выбор, учитывая, что в общей куче виднеются все те же светло-голубые, подходящие под тунику Лорда, ассоциирующиеся с гербом Баратеонов желтые и даже необычные фиолетовые, символизирующие власть и авторитет, прямо как глаза Таргариенов истинной валирийской крови. Но в оленьи рога все равно вплетаются белые лепестки. Филиппа не возражает против выбранного Дунком цвета, а потому молчит и Лионель – белый, так белый.              Юная Леди заботливо продевает стебли в редкие отверстия короны, связывает их кончики и осторожно поправляет, прямо как самая настоящая мастерица. Работа нехитрая и не особо долгая, поэтому настрадавшиеся колени Лорда не успевают окончательно отмереть к тому моменту, когда обновленные рога опускаются на свое законное место. Он спешит поскорее подняться на ноги, чтобы размять затекшие конечности и, если честно, чтобы снова взглянуть на сэра Дункана сверху вниз самым эгоистичным образом.              Осторожно обходя самые низкие ветки, Лионель вытягивается в полный рост и принимается красоваться перед своими зрителями, демонстрируя обновки. Филиппа восторгается, явно довольная своей работой, лысый мальчонка остается сторонним наблюдателем, которого вообще чудом пригласили провести время со знатью, а сэр Дункан… Дунк просто смотрит. Сидит на траве в своих новых латах, сжавшись до размеров вдвое меньше положенного, обнимает ноги руками и просто смотрит.              Кто бы знал, что слегка самовлюбленному Лионелю подобной реакции окажется вполне достаточно.              – Какая красота, – вздыхает Филиппа, – Твоя корона теперь похожа на чардрево!              И правда. Искусственные рога всегда напоминали ветки деревьев, а добавленные к ним белые лепестки точь в точь отражали пятипалые листья того же редкого цвета. Лионель улыбается дочери совершенно искренне, а затем снова наклоняется к ней, чтобы няньки неподалеку не услышали ничего лишнего и не прозвали его еретиком в своих узких кругах.              – Это потому что твой отец божественно красив, – произносит он и тут же бросает косой взгляд в сторону Дункана, потому что не сделать этого было бы самой большой ошибкой в жизни Лионеля.              Реакция до ужаса очевидна, но от того не менее приятна: чуть покрасневшие уши и громкий лязг доспехов от бестолковых перебираний руками. Как жаль, что солнце слишком быстро занимает свою полуденную нишу и всем им, в конце концов, приходится возвращаться к своим обязанностям.              (До конца дня на всех официальных приемах и встречах с вассалами Лионель остается с белыми цветами в волосах. Никто не задает ему лишних вопросов.)                     

***

                    С тех милых посиделок в богороще новенький рыцарь появляется в повседневности Лорда все чаще и чаще. Его, наконец, назначают в свиту юной Леди, и теперь почти каждый визит Лионеля к дочери сопровождается неизбежной встречей с сэром Дунканом Высоким. Это помогает ему привыкнуть к их сложившимся, не очень обычным взаимоотношениям – переход на пренебрежительное “ты” дается Дунку с трудом, но обращение по имени с каждым разом все проще слетает с его губ. Тем более, когда сам Лорд настаивает. А он умеет настаивать, хмурить брови и даже наигранно обижаться, когда слышит от рыцаря высокопарное “милорд”.              Тем не менее, Лионель все еще ничего не делает со своими натянувшимися в струну ощущениями. Он чувствует, что что-то назревает, что его грудь слишком сильно сжимается при виде рыцаря, что забота Дункана о его дочери будто гладит изнутри его самого, что жар порой накрывает его тело чересчур отчаянно. Последнее, впрочем, вполне привычное чувство – опять же, молодость у него была отнюдь не скучная. Но и он уже не так резв и амбициозен, как прежде, поэтому сегодняшний Лионель выбирает другую тактику – он решает ждать.              Дни идут своим чередом, рыцарь постепенно вливается в ряды людей Штормовых Земель, Баратеоны занимаются своими хозяйскими делами, Филиппа все также иногда устраивает нянькам и отцу кошмарные дни, в остальное время покладисто обучаясь чтению, управлению и рукоделию. Порой она по личной прихоти тренируется стрелять из лука – уж очень ей нравится дырявить яблоки под руководством отца, воображая себя на охоте за белыми оленями. Сам Лионель не большой мастак в стрельбе, но и доверять занятия другим учителям не решается, ведь не совсем это принято, семилетнюю девицу обучать владению дальним оружием, если она не драконья всадница из королевской семьи.              Лионель и сам не забывает оттачивать свое мастерство владения мечом. Уже столько лет турниры остаются одной из самых больших его страстей, помимо алкоголя и золотых украшений, что забрасывать тренировки было просто неразумно – как ему побеждать с громогласным смехом на все поле, если его руки разучатся крепко держать копье?              Выкроив немного свободного времени после всех семейных важнейших дел, Лионель отправляется на тренировочную площадку недалеко от казарм. Редкое для Штормовых земель солнце сегодня пробивается из-за плотных облаков, своими лучами заставляя его позолоченные латы сиять еще ярче: Баратеон не пренебрег полным обмундированием, чтобы вес доспехов укреплял его тело даже во время разминки. Все-таки драку в удобной, свободной рубахе нельзя сравнивать со сражением в металлических латах, когда каждый замах рукой утяжеляется несколькими дополнительными фунтами.              В укрепленном замковом арсенале Лионель выбирает себе тяжелый меч. Для копейного боя верхом на коне у него нет нужного настроения, да и терять время на снаряжение боевой лошади ему совсем не хочется – солнце стремительно катится к морскому горизонту, а значит на тренировку и так можно потратить всего несколько часов. Он выходит из дверей арсенала на поле и сразу примечает несколько ничем не занятых стражников где-то в углу. Только спустя мгновение задумывается, почему их больше обычного.              – Решил присоединиться к моей тренировке, брат?              Гоуэн уже приватизировал для себя всю тренировочную площадку: по периметру стоят воины из его свиты, оруженосцы дежурят у стойки с выбранным им оружием, а на поле нет никого, кроме него самого.              И сэра Дункана, разумеется.              С кем бы еще мог тренироваться младший брат Лионеля, если не с самым высоким воином Штормового замка? Было бы глупо надеяться, что Дунку удастся пройти незамеченным мимо зоркого глаза Гоуэна, который пусть и слыл сдержанным человеком, на деле нездорово интересовался всем новым и экзотичным. А полувеликан был экзотичен по своему определению.              В отличие от того же Ормунда, племянника Лионеля и заодно самого младшенького из мужской части семьи Баратеонов, Гоуэн тренировался куда чаще, но все еще не так привержено, как сам Лионель. Они нередко проводили между собой тренировочные сражения, больше шутливые или основанные на теории и изучении новых приемов, потому что, опять же, Гоуэну нравилось покорять неизведанное. В своем стремлении к обучению он всегда хватается практически за все, до чего вообще может дотянуться, и по итогу бросает занятие на половине пути, находя что-то посвежее и поинтереснее. Во многих делах умелец, но ни в одном – мастер.              Вряд ли об этом известно сэру Дункану. Тот стоит напротив Гоуэна в боевой стойке, готовый с пылом отбивать удары младшего лорда. Он явно воспринимает их спарринг как нечто серьезное, как тренировку перед дуэлью или турниром. Как жаль, что его вовлеченная сосредоточенность пропадает зазря – любопытному исследователю наверняка просто хочется понаблюдать за стилем боя такого высокого и крупного человека, как Дунк.              Впрочем, интересно становится и самому Лионелю. Их знакомство началось с доблестного поступка, спасения его дочери, продолжилось проявлением настоящего рыцарства. Лорд Баратеон тогда ни капли не сомневался в навыках первого встречного на улицах Блошиного Конца мужчины, ему было достаточно высокого роста и доброго сердца, поэтому когда вдруг всплывает возможность увидеть сэра Дункана в бою, Лионель ожидаемо чувствует волну горячего предвкушения. Он не боится разочароваться, совсем нет. Наоборот. Лицезреть сэра Дункана Высокого, размахивающего тяжелым мечом и принимающего отработанные боевые стойки… Даже звучит слишком интересно.              – Вообще-то хотел потренироваться сам, – Лионель кладет руку в железной перчатке на рукоять своего меча, что закреплен ремнем на поясе, – Не знал, что замковая площадка занята тобой.              – Как я могу не поделиться с братом? – совершенно ровным, почти безэмоциональным тоном произносит Гоуэн, тогда как в самих словах читается явная издевка, – Присоединяйся.              По сравнению с Дунканом и Лионелем, младший лорд одет уж слишком легко для настоящих боев на мечах: на нем льняная темно-синяя рубашка и простой кожаный жилет, защищающий разве что от царапин колючих кустов розы. Лионель хочет об этом сказать, произнести вслух, что один точный удар его меча распорет кожу бедного Гоуэна как горячий нож свежее масло, и что им лучше начать тренировку с деревянных оружий. Но Гоуэн вдруг полностью переворачивает ситуацию:              – Сразись с сэром Дунканом, а я погляжу со стороны.              Лионель вопросительно приподнимает брови, а выровненный по защитной позиции меч удивленного сэра Дункана опускается чуть ниже. На что только не способен великий мозг Гоуэна, лишь бы придумать себе новую забаву.              – Боюсь спросить, а какая тебе с этого выгода? – с долей усталости в голосе спрашивает Лионель, никогда в полной мере не понимавший логических цепочек брата. Книги о стратегии ведения войн всегда привлекали его больше, чем непосредственное управление армией и настоящий боевой опыт, но вот чтобы стоять в стороне и глядеть на чужие драки – это он предлагает впервые.              Видал Лионель таких любителей, только вот смотреть они предпочитали в сторону постели, на которой кувыркаются их жены в обнимку с молодыми жеребцами. Иногда помогал даже с их «исследованиями», потому что уважал практику в обход теории. Хорошие то были времена.              Остается надеяться, что его брат зачал сына более традиционным способом, а не молча наблюдал из темноты комнаты.              – Посмотрю, какую тактику выберет опытный воин против соперника, сильно преобладающего в росте, – аргументирует Гоуэн и уже уходит с траектории возможных ударов, убирая свое оружие в ножны. Дункан все еще стоит растерянный с мечом в руке. – Заодно избегу случайных увечий, – добавляет он с тщательно скрываемой улыбкой. Вот ведь подлец.              – То есть, просто отлыниваешь? – спрашивает Лионель насмешливым тоном. Он медленным шагом подходит к рыцарю, наблюдая за его практически не изменившейся позой – все еще готов тренироваться с лордами, исполнять их очередную прихоть. В голову лезут страшные мысли.              – Изучаю, – Гоуэн поправляет брата, и пусть в его голосе нет очевидной снисходительности, а лицо остается беспристрастным, легкая надменность все равно ощущается где-то в воздухе.              Когда младший лорд отходит подальше, почти прижимается к изгороди в безопасном окружении стражников, Лионель наконец позволяет себе полностью сконцентрироваться на Дункане. Тот на удивление молчалив, не задает вопросов, хотя в последнее время приобрел куда больше смелости для свободных разговоров с наследником Штормового Предела. Возможно, все дело в его младшем брате – с позиции низкорангового рыцаря было бы опрометчиво панибратствовать со вторым претендентом на наследие замка.              Но где-то в глубине души все равно копошится недостойная Лорда обида. Отчего-то ему казалось, что они вдвоем уже перешагнули этап строгих отношений господин-подчиненный, в которых последний боялся лишнего слова при первом сказать. И что, что Гоуэн может быть не в курсе специфики их общения? Разве он здесь хоть что-то решает?              Видимо, решает, раз Лионель согласился быть его объектом изучения и расходным материалом в случае, если тяжелый кулак рыцаря прилетит в его незащищенную шлемом голову. И не то, чтобы он был против – его тело уже давно готово принять любые конечности сэра Дункана Высокого, с сопутствующей болью или без. Но чтобы брат и здесь был наблюдателем… Ну уж нет.              Так. Лучше сосредоточиться на настоящем бое, а не на красочных картинках, подкидываемых разыгравшимся сознанием.              Лорд Баратеон достает свой тяжелый меч из ножен, от чего стоящий напротив Дункан напрягается пуще прежнего. Ответственный рыцарь не менял своей позы с того самого момента, как наследник Штормового Предела вошел на тренировочную площадку, а может и того раньше. Лионель не может не улыбнуться в знак признания чужой стойкости.              – Ты готов, Дункан? – на всякий случай уточняет он, просто потому что его доблестному рыцарю предстоит сражаться против многократного победителя турниров, опытного дуэлянта и военачальника объединенной армии Штормовых земель. И нет, Лионель вовсе не считает себя самовлюбленным, просто переживает за Дунка, у которого уже нет возможности отказаться.              – Да, – коротко отвечает мужчина, кивнув в подтверждение. Шлема на нем тоже нет.              – Гоуэн? – Лионель не оборачивается в сторону брата.              – Конечно, – поняв, что на нем, как на единственном не участвующем в схватке, лежит бремя герольда, Гоуэн вытягивает руку и резко опускает ее вниз, – Дерзайте.              Никакого отсчета или хотя бы банальной интриги. Азартная жилка в Гоуне так и остается лежать похороненной под слоями ужасного поведения и ледяной практичности.              Но как только рука младшего лорда заканчивает движение, Лионель бросается в первую атаку. Самое оптимальное решение с его стороны, раз уж брата так тянет изучить тактику боя против превосходящих в размерах противников: учитывая отсутствие у них обоих щитов, будет идеальным сделать первый шаг и моментально выхватить преимущество нападения, не дать противнику вздохнуть. Продолжать давить, пока есть запал, и истощать оппонента, что есть сил – такие здоровяки по обычаю не слишком ловки и опасно неповоротливы для того, чтобы успешно отражать летящие подряд атаки.              Дункан отбивает один удар, второй, третий. Его меч, казавшийся куда тяжелее обычного, словно летает в воздухе, с легкостью встречая напор Лионеля плоской частью клинка. Однако самому рыцарю все равно оказывается тяжело. Его глаза едва успевают за мельтешащим оружием Лорда, а руки подстраиваются под траектории атак с небольшой задержкой, едва уловимой помехой, которая в настоящем бою может стоить жизни.              Еще взмах мечом, еще блок. Лязг металла бьет по ушам, оглушая. Лионель продолжает нападать, как и Дункан продолжает отчаянно защищаться – подобранная тактика работает отменно, ведь вечно их игра продолжаться не может. Рано или поздно неповоротливое большое тело оступится просто в силу своих габаритов, а наученный реальными боями Лорд обязательно воспользуется осечкой.              Только вот Дункан не спешит отвлекаться или спотыкаться. Его защита прекрасна, пусть и слегка замедлена, мышцы не ощущают веса оружия, стойка остается крепкой. Он не шатается от резвых ударов Лионеля, какую бы силу тот в них не вкладывал – ноги смело упираются в землю, не дрожа и не подводя своего хозяина. Сэр Дункан действительно похож на непоколебимую скалу, и это не может не впечатлять.              Однако в каждой стене должна быть прореха.              Лионель заносит руку с мечом для не самого честного прохода в ноги и видит, как это это действие замечает Дункан. Не успевает Лорд и подумать о том, что предпримет рыцарь в ответ на его прием, как неожиданно ощущает тяжелый удар в грудь: сэр Дунк бьет его плашмя. Рукой, свободной от меча. Причем с такой нечеловеческой силой, что Лионеля отбрасывает назад и валит спиной в размокшую грязь              Воздух моментально вылетает из легких, сковывая ребра тупой жгучей болью, но наследник Штормового Предела привычно игнорирует все неприятные ощущения, отлаженным перекатом уходя в сторону, дабы не выхватить добивающего удара. Он ловко поднимается на ноги, тратит на это считанные секунды и тут же закрывает свое тело мечом, готовый отбиваться.              Но Дункан так и стоит, словно статуя, и не предпринимает попыток к нападению, только ошарашено смотрит на то место, куда задницей мгновением ранее плюхнулся Лионель.              – О боги, я прошу прощения… – он начинает лепетать, очевидно, чувствуя бестолковую вину. И за что, спрашивается?              – Надо было добивать сверху. Что случилось с вашей реакцией, сэр Дункан? – с вызовом спрашивает Лорд Баратеон. Чужие оправдания он пропускает мимо ушей.              Гоуэн, все также стоящий в стороне, оглушительно громко хмыкает. Насмехается над наследником, очевидно. Лионель бы посмотрел, как виртуозно младший братишка устоял бы на своих двоих после такого убойного удара в грудь.              Сила, которой обладал сэр Дункан… поражает. Нет, это вполне логично – широкоплечий, высокий мужчина, чья шея могла бы посоревноваться с лошадиной и чьи большие руки уместили бы в себе половину королевских запасов зерна, вполне резонно будет иметь сопоставимую своим масштабам мощь. Но Лионель все равно приятно удивляется, когда чувствует на своей груди отголоски этой самой великаньей силы, которую не смогли удержать даже семейные золотые латы. И этот удар еще наверняка был сдержанным, ведь не стал бы такой человек, как Дункан, в тренировочном сражении бить с намерением убить. Что же тогда на самом деле хранит его тело? Какие возможности?              По загривку Лионеля пробегают приятные мурашки. Его пакостное сознание в очередной раз движется в совершенно противоположную от боя сторону – и это после того, как он извалялся в грязи!              Дунк тоже пытается собраться с мыслями, абстрагироваться от своего же внезапного порыва. Он хмурит брови и выставляет меч в атакующую позицию – теперь его очередь нападать. Лионель смотрит в голубые глаза рыцаря и думает о том, что нападение, по сути, может быть разным.              О, Семеро, как же он плох в концентрации.              Сэр Дункан срывается с места, подобно быку, попавшему на вольный луг. Он мог бы еще раз сбить Лорда с ног, но Лионель не станет повторять своих ошибок: уворачивается от этого потока чистой грубой силы и заносит меч в открывшийся бок. Не попадает.              Они продолжают сражение, на сей раз активно используя увороты и широкие шаги. Битва становится насыщеннее, а интерес Гоуэна ярче. Он даже придвигается чуть ближе, чтобы лучше рассмотреть ловкие движения своего брата, который после позорного падения начинает сражаться куда более ответственно. Не боится подныривать под большие руки рыцаря, наносит только мелкие удары, больше не пытаясь взять силой. Они даже не выходят в прямое противостояние, как это было раньше. Теперь Лионель поступает умнее. Он будто специально становится меньше, незаметнее, скользит в слепой зоне Дункана и бесконечно уворачивается вместо того, чтобы ставить блоки – велик шанс, что рыцарь, ощутив вкус собственного преимущества, просто продавит его защиту.              В Лионеле разгорается азарт битвы, и тут не при чем его недавное падение и дышащий в затылок проигрыш, нет. Он никогда не боялся провалиться или уступить более сильному противнику, будь то турнир или придворная дуэль. Да и издевок младшего брата он не страшится тоже, ведь эта зараза найдет еще с десяток лишних поводов для своих тихих ядовитых подколов.              Просто хорошая драка с хорошим противником – одна из грешных страстей Лионеля Баратеона.              И будь прокляты старые боги, если сэра Дункана нельзя назвать хорошим противником.              Бурлящий в крови кураж заставляет Лорда Баратеона принимать не самые безопасные решения. Например, специально открыться с левой стороны, чтобы самому во время ударить справа, прямо в покрытое металлом бедро. Он не рассчитывает на многое, но рыцарь неожиданно для них обоих сбивается с ритма, оступается, не удерживаясь на попавшей под клинок левой ноге. И Лионель просто не может не воспользоваться моментом.              Ловко перехватывая рукоять меча в другую руку, Баратеон использует прием противника против него самого и со всей оленьей дури наваливается плечом на потерявшего устойчивость Дункана. Тот сначала пытается устоять, переставляет ноги назад, однако опытный Лионель знает, что в бою пригодны все части тела, а потому без зазрений совести бьет макушкой прямо в ровный рыцарский подбородок. Это оказывается решающим ходом.              Сэр Дункан даже ойкает от неожиданности, запрокидывая голову назад и опрокидывая самого себя. Его тяжелое тело падает в грязь с брызгами куда выше, чем были в момент позора Лорда Баратеона. И, в отличии от прошлого раза, заимевший преимущество Лионель спешит завершить их тренировочную схватку – почти падает на закованный в металл живот, обхватывая чужой торс ногами, и вгоняет свой меч в податливую мокрую землю совсем близко от головы Дункана и его ничего не понимающих глаз.              Тренировку можно считать оконченной.              – Так что же все-таки случилось с вашей реакцией? – не в силах толком отдышаться, Лионель вызывающе наклоняется вперед, смотрит в самые голубые радужки, отражающие сияние закатного неба.              Лицо Дункана успело перепачкаться в грязи, на щеках застывают несколько особо крупных влажных комков. Его доспехи, как и доспехи его Лорда, тоже в отвратительном состоянии – в конце концов, оба удачно повалялись на земле. Но вот их лица… Что ж, кажется, схватка пагубно повлияла не только на пропащий мозг Лионеля и не он один варился в противоречивых чувствах на протяжении всей их… Тренировки? Брачной игры?              Баратеон позволяет себе склонится еще ниже, нависает фактически, заслоняет собой позолотевшее небо. Он знает, как сильно ему идет золотой цвет, и знает, что Дункан тоже это знает. Они оба определенно что-то знают, только почему-то не произносят вслух.              – Я много отвлекался, – отвечает вдруг Дункан, хотя пауза между ними уже слишком затянулась для ответов.              Лионель чувствует чужое дыхание на своих скулах, а его собственные серебристые пряди почти щекочут рыцарский лоб. Губы жжет вполне очевидный, напрашивающийся и закономерный вопрос:              – И на что же?              Голубые глаза бешено мечутся по лицу Лорда, не останавливаясь ни на чем конкретном. Дункан шумно сглатывает, шевелится под тяжелым телом, выдыхает. Он пытается решится на что-то.              Он хочет ответить.              – Поздравляю тебя с победой, братишка.              Лионель почти рычит от разочарования, обуявшего его тело за считанные мгновения. Он с нескрываемым раздражением оборачивается на Гоуэна, продолжая сидеть на рыцаре и держать ладонь на рукояти воткнутого в землю меча. Младший брат стоит прямо над ними с привычным ровным выражением лица, но в его прищуренных баратеоновских глазах так и светится лисья насмешка.              – Не стоит аплодисментов, – сквозь зубы проговаривает Лионель, кривя губы в косой улыбке, – Насмотрелся?              – Вдоволь.              Приходится подниматься, потому что сцена слишком затянулась. Опираясь на все тот же меч, Лорд выпрямляется на ногах, пока его колени протестующе гудят. После финта с перегруппировкой и сотней уворотов вперемешку с постоянными полуприсядами его суставы в принципе чувствует себя не очень хорошо – он даже забыл про разминку, настолько быстро подкинутый на идею спарринга.              Когда его ноги находят крепкую опору, Лионель протягивает руку помощи Дункану. Простой знак уважения, признание чужой силы и доброжелательный жест, который рыцарь не без смущения принимает. Правда, возможно, только возможно, Баратеон тянет на себя слишком сильно, так, чтобы чужая широкая грудь уперлась в его собственную с неприятным металлическим лязгом.              Гоуэн вежливо откашливается, вновь привлекая к себе внимание.              – А теперь, если позволите, я задам сэру Дункану несколько вопросов, – тонкая рука брата цепко ухватывается за наручи рыцаря и перетягивает в свою сторону, – Вы же не против, сэр?              Лионель на такую наглость реагирует высоко поднятыми бровями и не успевает и слова вставить. Если Гоуэн во что-то вцепится, он не отпустит это до тех пор, пока не потеряет интерес, как оно бывает со всем, за что он берется.              – Конечно, – растерянно соглашается Дункан. Бедняга даже не подозревает, что его ждет, но все равно безропотно потакает младшему Баратеону. Так старается угодить?              – Отлично. Пройдемся?              И они действительно уходят. Перепачканный в грязи Дункан и его младший брат, возомнивший из себя великого исследователя. Или ученого. Какая, к черту, разница? Он в любом случае уводит от Лионеля его рыцаря, в очередной раз демонстрируя свою аристократическую заносчивость. А наследник Штормового Предела остается стоять один с мечом в руке, ноющими коленями и давящим грузом под латами.                     

***

                    Лионель и рад бы больше никогда не сталкивать между собой сэра Дункана и своего брата Гоуэна, вот только его самого никто не спрашивает.              Младший лорд еще несколько раз устраивает рыцарю допросы, свидетелями которых Лионель время от времени становится. Он все расспрашивает его о высоком росте, о проблемах, которые он вызывает, о питании и неуемном аппетите, о плохом зрении – это Лионель и вовсе узнает совершенно случайно. Дункан, добрейшей души человек и искренне желающий помочь всем, чем сможет, на бесконечные вопросы отвечает совершенно честно. Непонятно, для чего именно Гоуэну нужна вся эта информация, но Лионель подозревает, что на старости лет его брат окончательно свихнется и усядется писать учебные пособия. Одним из них вполне может быть «Лучшие способы одолеть великана» или что-то такое же совершенно бесполезное – сам Гоуэн никогда в жизни не дрался ни с кем даже отдаленно похожим на великанов.              Тем не менее, их общение ограничивается исследовательским интересом младшего Баратеона, а все остальное Лионеля не волнует.              До определенного момента.              – Дорогой мой брат, а скажи-ка мне на милость, с какой такой радости уважаемый сэр Дункан Высокий распоряжен в сопровождение на нашу охоту?              Лионель снова верхом, снова в пути. Вчера он только вернулся из замка Баклеров, два дня назад провел дружескую совместную поездку бок о бок с Тартами, а сегодня вынужден свет ни заря тащиться на “чисто символическую” охоту, устроенную его отцом ради развлечения двора. Сам Лорд Штормового Предела, естественно, поехать вместе со всеми не соизволил – зачем, если есть два любимых сына, просто-напросто не имеющих другого выбора.              Гоуэн в восторге не пребывает тоже, что очевидно. Но он, в отличии от наследника, пропавшего с головой в разъездах всю последнюю неделю, в планировании охоты участвовал наравне с отцом.              Собственно, отсюда и вопрос.              – Я распорядился, – отвечает Гоуэн, не моргнув и глазом. Он даже не поворачивается в сторону брата, продолжает смотреть вперед и вести лошадь по следам егеря, что уже битый час выбирает наиболее удачное место для лагеря.              – Уж догадался, – не закатить глаза у старшего Баратеона не получается, как бы он не сталася.              Чтобы насильно заставить брата посмотреть на него, Лионель пришпоривает коня и немного выбивается вперед, нагло врываясь в чужое поле зрения. Гоуэн все равно сохраняет смертоносное хладнокровие. Семь кругов ада, как же Лионеля в детстве бесило это тупое выражение лица! Как будто он знает что-то, чего не знает ни единая книга в Королевской библиотеке. Чертов зазнайка.              – Разве ты не в курсе, что он состоит в свите моей дочери? – выпаливает Лионель, забывая проконтролировать интонации в своем голосе, из-за чего выходит излишне… злобно.              Гоуэн отвечает не сразу, позволяет своему телу пару раз безвольно покачаться в седле, прежде чем наконец снисходит до остроумного ответа:              – Но на охоту поехал мой сын, – передразнивает, гад, – Поэтому я хочу, чтобы за ним присматривал достойный человек.              – Ха!              Лионель гортанно смеется, настолько громко и неожиданно, что привлекает внимание всей охотничьей процессии и заодно пугает всю притаившуюся в чаще леса дичь. Его наверняка слышит даже сам сэр Дунк, который вместе с остальными сопровождающими воинами замыкает всю их длинную вереницу.              – Достойный человек? С каких пор хоть кто-то в твоих глазах теперь может быть достойным? – наследный Лорд знает своего брата, как знает его аристократические замашки. Ценящий свое происхождение и свой переоцененный ум, он совершенно не ценит окружающих его людей, начиная от прислуги и заканчивая представителями более слабых домов. Даже родного брата он не шибко уважает – ну, оно и видно.              – Мы сдружились, – просто отвечает Гоуэн, словно этого достаточно. Словно это, блять, все объясняет.              Хотя, если честно, Лионель даже представлять не хочет, что в понимании Гоуэна Баратеона означает слово “дружба”. Отвечать на дотошные вопросы? Позволять себя изучать, как неведомую зверушку? Доставать книжки с самых верхних полок библиотек? Самое ужасное, что Дункан в действительности мог это делать – ему не составит труда в любой свободный момент таскать младшему лорду вещи, до которых тот не может дотянуться. Или переносить по приказу бесконечные стопки учебников, весящих вместе по десятку фунтов. Или что угодно еще – только попроси.              Они могли бы продолжать этот бестолковый диалог бесконечно: Лионель давил бы и дальше, расспрашивал, уподобляясь брату, а Гоуэн, в свою очередь, вел бы себя по привычному раздражающе. Старший Баратеон проходил это почти каждый день на протяжении трех десятков своей жизни и успел выучить главный урок – ни к чему здравому их диалог не приведет. Несмотря ни на что, он слишком любит своего брата и не станет ради глупой собственной гордости устраивать разборки, неизбежно портя им обоим настроение на семейной охоте. Дункан не канат, чтобы его перетягивать туда-сюда – раз командир рыцарей Штормового Предела одобрил подобную рокировку, значит так было нужно. Дунк все еще на службе у целого дома, было бы наивно полагать, что его навсегда привяжут цепями к одной только должности телохранителя маленькой Леди.              Доезжают до приемлемого охотничьего места в недосказанности молчании, изредка перекидываясь нейтральными фразами о дичи или благоприятной погоде. Хотя бы без споров, и на том спасибо.              Уже в разгар подготовки, когда слуги устанавливают лагерь, аристократы начинают натачивать копья, пока их знатные дамы располагаются в тканевых палатках, а егерь с загонщиками рыщут лес вдоль и поперек, Лионель начинает потихоньку осознавать смысл слов своего брата.              Все начинается с того, что Дункан к нему не подходит.              Вернее, не то, чтобы не подходит, ведь он не посмел бы навязываться, а скорее просто… не уделяет внимания? Опять-таки, Лионель признает, что бывает временами эгоистичен, но здесь дело в абсолютно другом – Дункан был занят. Не охраной, не сопровождением, не чем-либо еще хоть отдаленно рыцарским. Он был занят Ормундом.              Ормундом, который прославился своей нелюдимостью, явно доставшейся ему от отца, пусть и слегка в преувеличенной форме. Племянник Лионеля всегда был не особо социальным мальчиком, таким же сдержанным и скуповатым на эмоции, как Гоуэн. Ормунду не нравились сражения, он со страданиями брался за мечи, отказывался присутствовать на семейных празднествах, как того требовал этикет. Сильнее всего это начало проявляться в его шестнадцатилетие – парень мнил себя не таким, как все. И это совершенно нормально для юноши его возраста, особенно, когда отец у него страдает точно такой же проблемой, но в свои крепкие тридцать.              Лионель в шестнадцать лет делал вещи куда хуже. И нет, он никогда не устанет об этом вспоминать, ведь сам по себе он является живым примером, что из буйного ребенка можно превратиться в достойного наследника. Наверняка, когда-нибудь такое случится и с Ормундом.              Когда-нибудь… Как бы не верил в своего племянника Лионель, на сегодняшний день характер у него все равно остается скверным, неподходящим для представителя знатного дома, которому по долгу рождения приходится постоянно взаимодействовать с огромным количеством людей. Именно по этой причине видеть Ормунда, совершенно спокойно проводящего время в компании незнакомого ему человека, ощущается как какое-то невероятное чудо.              Для того, чтобы вообще найти этих двоих, Лионелю потребовалось немало времени, пара обходов по лагерю и один разговор с командиром отряда рыцарей, что выехали в сопровождение. Благодаря подсказке, он выходит к восточной части их небольшого перелеска, где и должен нести службу Дункан, патрулируя положенный ему кусок территории.              Лорду Баратеону трудновато оставаться незаметным, потому что он, во-первых, Лорд, а во-вторых – Баратеон, однако Лионель все равно пытается: как бы невзначай теряется среди привязанных неподалеку лошадей, внимательно осматривает их упряжь и гладит по крупам, украдкой поглядывая в сторону своего племянника, проводившего время в компании сэра Дункана. Ему даже приходится отогнать от себя мальчишек-конюхов, чтобы те не мешали его чрезвычайно важной слежке. И да, Лионель ненавидит шпионов, но это совершенно другое!              Дункан, по сути, даже не отлынивает от своих обязанностей, ведь охрана всех членов лордовской семьи все еще остается его приоритетным обязательством. Другой вопрос, что Ормунд, кажется, сам нашел рыцаря и сам набился в его компанию. Прямо как лысый оруженосец, что даже в кромешном лесу чудесным образом умудряется ошиваться вокруг сэра Дункана. Этот мужчина прямо-таки притягивает к себе детей, от малолетних пажей до знатных подростков; не хватает только Филиппы, но та для охот еще слишком мала и неопытна.              Коновязь находится слишком далеко от того места, чтобы слышать, о чем именно эта совершенно неожиданная троица ведет свои разговоры. Лионель может только видеть, что Ормунд сидит на поваленном, местами загнивающем бревне прямо в своих дорогих одеждах и пальцами перебирает какие-то то ли колоски, то ли пучки лесной травы. Парень выглядит расслабленным, ничуть не смущенным обществом огромного мужчины и – о, ужас – лысого ребенка. Он даже активно участвует в разговоре, размахивая руками так, что травинки вылетают из его рук и ему приходится вырывать из земли новые. Судя по всему, на что-то жалуется.              Лионель удивлен. Не в том плане, что ожидал от племянника мгновенного обморока от общения с двумя людьми сразу, нет, Ормунд вполне себе способен идти на контакт, особенно, когда того требуют его обязанности представителя дома Баратеонов. Конечно, он всегда будет искать способ сбежать, но если все выходы будут заколочены лично его отцом или, того хуже, дедушкой, то у младшего просто не остается выбора. Однако вот так, по своей воле и с не наигранным энтузиазмом… Пожалуй, последний раз за весь его подростковый период подобное случалось лишь пару раз и в кругу семьи.              В какой-то момент Дункан присаживается рядом с Ормундом, на то же гнилое бревно, которое только божьим чудом не рассыпается в труху под весом здоровенного полувеликана. Садится близко, так, будто они общаются уже не первый день. Так вот, о чем говорил Гоуэн? Имел в виду вовсе не свою дружбу, а сына?              Внезапный порыв любопытства почти заставляет Лионеля выйти из-за спин лошадей и ворваться в чужой узкий круг, лишь бы услышать хотя бы обрывки каких-нибудь фраз. Но ему удается сохранить свое лордовское достоинство и, что важнее, личное пространство племянника. Уж он бы явно не оценил самодеятельность дяди, затаил бы обиду и игнорировал его еще семеро знает сколько месяцев, поэтому старший Баратеон остается стоять на своем месте, вдыхая удивительные ароматы коней и сена.              Вечный малолетний спутник рыцаря скачет рядом с бревном, наверняка гоняется за лягушками, или чем-там могут заниматься лысые оруженосцы, пока товарищи постарше ведут разговоры? Вообщем и целом, он никак не мешает сэру Дункану и Ормунду, только время от времени открывает рот, чтобы вставить слово.              Это все выглядит, как хороший разговор знакомых, которые просто-напросто выслушивают жалобы одного из них и поддерживают в силу возможностей – Лионель видит, как Дункан кладет свою большую ладонь на плечо Ормунда и что-то произносит, глядя парню прямо в глаза. Тот в ответ лишь кивает и снова утыкается в пучки травы в руках, видимо, пытаясь переварить услышанное.              Невероятно. Действительно невероятно, а заодно очень обнадеживающе для всего чертового дома Баратеонов.              Лионель улыбается, когда осторожно отходит от коновязи вглубь лагеря. В Дункане он, конечно же, ни капли не сомневался, как вообще можно сомневаться в этой чистейшей добропорядочности и благом намерении в голубых глазах? Лионелю кажется, что сэр Дункан сможет переманить и Королевскую семью на свою сторону, если вдруг появится необходимость. Ну или не всю, но какую-то ее часть так точно.                     

***

                    По окончании охоты Лионель, так толком и не пересекшийся со своим рыцарем, натыкается на его ручного оруженосца. Прям-таки натыкается – чуть не сбивает мальчонку с ног, выходя из своей личной палатки, который в ближайшее время слуги начнут оперативно сворачивать. Парнишка виртуозно удерживается на ногах и отпрыгивает в сторону. В его руках поводья коня Лионеля, уже снаряженного и готового к пути.              Лорд Баратеон окидывает оруженосца сомневающимся взглядом, а потом медленно забирает у него ремни уздечки. Молчит, потому что понятия не имеет, что вообще от него хочет услышать лысый мальчик, с которым он говорил лишь единожды, и то по воле случая, когда его дочь и Дунк собирали для него венок из белых цветов. Благо, что парень все-таки начинает говорить первым:              – Зачем вы следили за сэром Дунканом сегодня?              И лучше б продолжал молчать.              Лионель набирает побольше воздуха в легкие, медленно выдыхает. Смотрит по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии лишних ушей, и слегка наклоняется к мальчику для ответа.              – Мелкий засранец, ты хоть знаешь, что с тобой сделают за клевету? – он даже не пытается говорить с угрозой в голосе, но лысый оруженосец все равно пугается и отлетает от Лорда на несколько футов. Будто его это спасет, ха!              – Но я не клевещу! – его тонкие брови хмурятся, в миг делая выражение лица таким по-театральному возмущенным, что Лионель не удерживается от смешка, – Это не смешно, я говорю правду. Только вы здесь пытаетесь обмануть!              Своевольное, наглое, очень дерзкое поведение для простого пажа, общающегося с наследником Штормового Предела на пороге его же палатки, на охоте, устроенной его домом, на территории его наследных земель. История знает примеры, когда простолюдинов казнили и за меньшее, но Лионель никак не реагирует, просто пропускает мимо себя чужое невежество – он не станет наказывать глупого ребенка за излишнее проявление эмоций, а уши ему поотрывать успеет и сэр Дункан.              – И какие у тебя доказательства, умник? – Баратеон вскидывает правую бровь, складывая руки на груди, – Думаешь, без нормальных свидетелей хоть кто-то поверит в то, что наследник Штормового Предела следил за рыцарем и его оруженосцем? С какой такой радости?              Мальчонка чутка тушуется, хмурится сильнее. Он зеркалит действие Лионеля, тоже складывает руки на груди и смотрит такими серьезными глазами, будто мысленно продумывает план по возрождению драконов, а не свой следующий ответ.              – Я не собирался делать из этого разбирательство. Я просто видел вас спрятавшимся за деревом, пока я, сэр Дункан и ваш племянник общались, – произносит он и глядит уж слишком испытующе. Ждет.              Увы, Лионель считывает его хитрую уловку на раз-два. Однако чего ему стоит подыграть лысому бедному оруженосцу, если он так отчаянно хочет поговорить о чем-то конкретном?              – А вот и нет, я, вообще-то, прятался за лошадьми, – Лорд добавляет в свою интонацию чуть больше самолюбования.              – Ага, я так и знал!              Мальчик за мгновение преображается, его лицо озаряется радостью, а рука вылетает вперед, победоносно тыкая пальцем в Лионеля. Главное, чтобы подобный эмоциональный всплеск не увидели другие рыцари – они-то не станут разбираться, просто оттащат мальчугана за шкирку и надают по самое “не хочу” за подобное отношение к Лорду.              – Молодец-молодец, подловил меня, – Лионель усмехается снова. Есть в этом лысом оруженосце какое-то необъяснимое детское очарование. – Так чего ты хочешь от меня, юнец? Раскаяния? Денег за молчание?              – Ничего такого, милорд, – ого, вспомнил про надлежащее обращение, – Просто хотел сказать, что вы могли бы и подойти вместо того, чтобы прятаться, – он замолкает на мгновение, а после весело добавляет, – За лошадьми.              – Не хотел прерывать вашу беседу, – Лионель понятия не имеет, зачем вообще ему отвечает, объясняется за что-то.              На горизонте начинают маячить слуги, неуверенно топчась и ожидая удачного момента для разбора лордовской палатки, поэтому Лионель решает отойти в сторону и дать им выполнить свою работу, а заодно отвести коня к общей стоянке. И зачем, спрашивается, понадобилось его уводить? Просто ради достаточной причины подобраться ближе? Какой же бред.              Баратеон уходит. Мальчишка, естественно, тоже увязывается за ним.              – Сэр Дункан теперь переживает, что не смог провести с вами время на охоте. Он так старался помочь Ордмунду приспособиться, отчего совершенно забыл про все остальное.              Что ж. Лионель не уверен, что должен был этого знать – в конце концов, передача чужих мыслей из рук в руки редко когда бывает добровольной. Так и рождаются слухи, пусть и в данном случае до них вряд ли дойдет. Лорд Баратеон смотрит на мальчишку, сощурив глаза. Тот быстро-быстро перебирает ногами, чтобы поспеть за его собственным шагом и иметь возможность смотреть в ответ. Что же на самом деле у него на уме?              – Это похвальное стремление, – поняв, что разгадать детские мыслительные процессы он не в силах, Лионель благосклонно кивает, – Ормунд нуждается в человеке, который сможет поделиться с ним уверенностью.              И прежде, чем мальчишка успевает ответить, Лионель добавляет:              – Передай сэру Дункану, что у нас с ним будет еще много возможностей увидеться.              Он надеется, что это станет финальной точкой их нелепого разговора – с каждым шагом они приближаются к основной массе людей все ближе и ближе. Никому из них не хотелось бы быть услышанными особо любопытными представителями знати.              – Обязательно, – оруженосец кивает, – И, пожалуйста, называйте меня Эгг.              – Эгг? Ужасное имя.                     

***

                    И вот оно как получается.              Сэр Дункан Высокий, месяц как присоединившийся к рыцарям дома Баратеонов, за это время успевает покорить практически всю их знатную семью.              Он состоит в личной свите Филиппы, уделяет ей все положенное внимание и позволяет развлекаться с собой, как с большой тряпичной куклой, лишь бы юная Леди чувствовала себя в безопасности и больше смеялась. Дункану часто выпадают ночные патрули, но он никогда не жалуется – смиренно охраняет ее покои, точно как и сопровождает ее на все девичьи мероприятия. Филиппа привязывается к Дункану, потому что он высокий и добрый – ей достаточно.              Он все еще продолжает проводить время с Гоуэном, каким бы занудой тот ни был. Рыцарь взял в привычку тренировки с младшим наследником, неизбежно превращающиеся в конспектирование различных тактик или продумку новых приемов. Когда мог, сэр Дункан действительно сопровождал Гоуэна в библиотеки и доставал самые укромно запрятанные книги, не используя для этого лестницу. Для него и таскать тяжеленные вещи не было проблемой – почему нет, если позволяет свободное время?              Он продолжает общение с Ормундом. Им не удается часто пересекаться, как, впрочем, и с его отцом, однако малая периодичность не делает их встречи менее полезными. Благодаря сэру Дункану, Ормунд чудесным образом становится все увереннее и добрее к окружающим его людям, становится терпеливее и устойчивее. Возможно, ему на протяжении всего взросления просто не хватало друга, с которым можно было бы спокойно поговорить. Выговориться?              Он вполне мог бы завести дружбу и с самим Штормовым Лордом, если бы тот соизволил снизойти к простому народу. Или, хотя бы, к своим сыновьям и внукам.              А еще он… нравился Лионелю Баратеону.                     

***

                    – Я тебя умоляю! Не настолько уж я и пьян!              Никоим образом не подтверждая свои слова, Лорд отшатывается от протянутой ему руки и спотыкается о свои же ноги, наваливаясь спиной на каменную кладку коридоров замка. Когда ему снова пытаются помочь, хотя бы отлепить от стены, он оглушительно громко шикает и корчит страшное лицо. Вкупе со съехавшей в бок короной это действительно могло бы казаться устрашающим, но, увы, не при таких обстоятельствах. На деле Лионель просто выглядит вусмерть пьяным: раскрасневшиеся щеки и косые глаза не прибавляют ему угрозы, только нелепости.              Возможно, он и правда напился.              Было ли это необычно для Лионеля? Вообще нет. Был ли какой-то повод? Тоже нет, если только не считать компанию отдыхающих после службы рыцарей достаточным поводом. Была ли причина, по которой он не смог остановиться во время? Что ж, вопрос куда сложнее предыдущих.              Эта самая причина сейчас стоит напротив него и тщетно пытается помочь. Сэр Дункан сам вызвался сопроводить наследника Штормового Предела до его покоев, потому что в одиночку тот явно бы не справился, повалился бы на одном из поворотов или скатился кубарем по лестнице. Такое уже бывало, и не раз, из-за чего многие старшие рыцари попросту привыкли к небольшим “осложнениям” после попоек с Лордом. Более того, зачастую им самим требовалась такая же помощь от пажей и оруженосцев, ведь пить с Лордом – это пить одновременно с ним, не отставая ни на одну каплю. В противном случае любого ждал штрафной кубок, который чаще всего и становился решающим в последней стадии сильнейшего алкогольного опьянения.              Так и получилось: заложившие себе за воротник рыцари уже валялись в полудреме, когда отряд сэра Дункана закончил со своей частью ночного патрулирования. Один только Лорд Баратеон был готов продолжать, будучи достаточно трезвым для сна за столом, но при том уже слишком пьяным для самостоятельных передвижений. Долго думать не стали, неудачливых пьяниц растолкали и растащили по казарме, в то время как сэру Дункану выпала великая честь заняться транспортировкой Лорда. И если с часть пути на свежем воздухе прошла относительно легко, то вот при входе в замок у него начались большие проблемы.              Не то, чтобы Баратеон не рад компании сэра Дункана. Отнюдь, одной из причин пропустить на несколько кубков больше положенного как раз заключалась в невозможности нормально пересечься с любимым рыцарем в течении последних дней. Несмотря на данное им же самим обещание на охоте, наверняка переданного лысым… Эггом, Лионелю никак не удавалось остаться с сэром Дунканом наедине. То в окружении обожаемой дочери, то в соревновании с братом, то на тренировке с Ормундом, то еще в присутствии каких-то людей, от которых ну никак не получалось избавиться. Все не то, все бесило, раздражало, выводило из себя и по итогу привело к неизбежному – к компании отдыхающих рыцарей Лорд также прибился в попытке найти Дункана, но, к сожалению, попал не на ту смену.              И сейчас он наконец добивается своей цели, только вот пребывает не совсем в адекватном для этого состоянии. Перед глазами все плывет, ноги не слушаются, а язык ворочается во рту так лениво, словно его искусал целый улей.              С другой стороны, когда в последний раз его останавливала такая никчемная погрешность?              – Но ты даже идти нормально не можешь, – возражает Дункан и его обращение на “ты” приятно греет уже и без того перегретые брагой органы. Он стоит очень близко, чтобы в любой момент успеть подставить крепкое плечо и не дать свалиться на каменный пол. Какой заботливый.              – О, мой дорогой друг, я в состоянии сделать еще очень многое, – с недвусмысленным намеком рука Лионеля опускается на грудь рыцаря, обтянутую поддоспешной белой рубашкой. Чистая одежда ему невероятно идет, но, вероятно, ее отсутствие будет смотреться куда лучше. Лионелю с самой первой встречи не терпится проверить эту теорию на своем опыте.              – Но дойти до покоев явно не входит в это многое, – Дункан осторожно убирает чужую ладонь, чем вызывает разочарованный пьяный вздох у Лорда.              Он не привык сдаваться так быстро, особенно, когда по его венам вместо крови бежит терпкое южное вино, а судьба сама кладет ему в руки удобный момент для прямолинейного сближения.              – Не недооценивай наследника Штормовых земель, сэр Дункан.              И Лионель шагает вперед по коридору, не забывая облокачиваться одной рукой о стену, чтобы утереть нос этому упертому рыцарю и доказать свою самостоятельность. Дункан идет следом, по левую сторону от него, почти что прижимается к боку – Лорд чувствует тепло его большого тела кожей. Ну, либо от алкоголя у него просто начинается жар.              Он проделывает немалый путь, прежде чем его встречает злостное препятствие в виде лестницы. Ступени невозможно различить в полутьме резных факелов, да и зрение подводит своего хозяина, поэтому перед следующим этапом Лионелю приходится взять небольшую передышку. Естественно, Дункан останавливается рядом и не позволяет себе отойти хотя бы на шаг – его настойчивость перевести бы в горизонтальное положение, и тогда Лионель будет самым счастливым человеком на всем белом свете. Счастливым и пьяным.              Первая ступенька вызывает легкое головокружение. Наверняка, она планировала эту подставу уже давно, из-за чего Лорд Баратеон проигрывает ей почти сразу. Что он может противопоставить подготовленному противнику?              Благо, плечо Дункана никогда не предаст. Вместо того, чтобы встретить спиной твердый каменный пол, Лионель встречается с крепкой рукой рыцаря, моментально повисая на нем, словно благородная дама в беде. И ему отчаянно нравится такое положение – лицо сэра Дункана находится в неприличной близости от его собственного, а большая ладонь приятно греет бок. Невероятно удобная, совершенно невинная поза, которая также хорошо смотрелась бы в спальне на мягкой кровати. Баратеон не успевает прокрутить в своей хмельной голове и половину срамных сюжетов, как рыцарь слишком быстро ставит его на ноги, удерживая за плечи и не позволяя снова отклониться назад, прямо на широкую грудь.              – Просто закинь руку мне на плечи и обопрись, – просит Дункан с таким умоляющим взглядом, что Лионель почти соглашается.              – Всего раз оступился, чего пристал? Я дойду сам, – настаивает на своем Лионель. Олень буквально является символом его дома, так что он уж точно умеет бодаться за собственную правоту.              Дункан ничего не говорит, тоже наверняка думает про оленей, но в чуть более уничижительном контексте. Он отпускает чужие плечи из своего стального захвата, молча наблюдая, как Лорд Баратеон выходит на реванш против крутой лестницы. Картинка перед его глазами все еще отчаянно плывет, сворачивается в какие-то невероятные узоры, сливается в одну сплошную мешанину. Первая ступенька, вторая… На третьей опьянение берет свое, и тело Лионеля снова опасно кренится назад. На сей раз ему все-таки удается добраться до широкой, привлекательной груди в белой рубашке, потому что падает он ровно на нее.              Возможно, все это было тщательно спланированной цепочкой действий, которые так или иначе привели бы Лионеля к его изначальной цели. Так бы он сказал, если бы был хотя бы вполовину не так пьян, как был на самом деле.              – Я же просто могу закинуть тебя на спину и отнести в покои, как мешок с картошкой, – бормочет сзади Дункан, опять кладя руки на плечи Лорда и приводя его в устойчивое вертикальное положение.              – Видишь, Дунк, ты сам это предлагаешь, – Лионель звучит игриво, на максимуме своих текущих возможностей. Он даже хочет зазывающе обернуться, но от таких тяжелых упражнений голова начинает кружится только сильнее.              И пока Лионель пытается рассмотреть очертания ступеней под своими ногами, Дункан с самым уставшим на свете вздохом закидывает руку Лорда себе на шею и поудобнее перехватывает за талию, чтобы потом силком тащить его вверх по лестнице. Рыцарь внимательно контролирует каждый шаг Баратеона – не дай бог пятка неудачно соскочит с камня, тогда оба рискуют полететь в самое начало.              – Я предлагаю тебе поспать, – говорит сэр Дункан и подтягивает Лионеля за собой на следующую ступень.              – О, милый, спать можно по всякому, – тянет Лорд, лениво перебирая ногами. Его тело уже практически целиком висит на шее рыцаря, а сам он в свою ходьбу вносит минимальное количество усилий. – Ты же составишь мне компанию?              Когда они добираются до плоской поверхности второго этажа без крутых ступеней и опасностей для жизни, Дункан вдруг останавливается. Одним движением он сбрасывает с себя цепкие вездесущие лапы Баратеона, которые за время их подъема успели пробраться под воротник, и встает аккурат напротив, все еще удерживая его от падения. Без подобной страховки Лионель бы неизбежно покачивался в пространстве, подобно тонкому деревцу на штормовом ветру.              Сэр Дункан смотрит открыто, прямо в глаза заглядывает, а Лорд и рад ответить тем же. Только вот голубой цвет почему-то растекается по всему лицу рыцаря, а крупный нос троится. Приходится проморгаться, чтобы сосредоточиться.              – Ты сильно перебарщиваешь со своими шутками, – выдает Дункан чрезвычайно серьезно.              Это заставляет Лионеля громко расхохотаться.              – Я даже не пытался! Если бы я шутил, ты бы уже ссался от смеха.              И Баратеон даже не придумывает, разве что слегка преувеличивает: они с Дунканом провели немало времени вместе за этот месяц, не раз рыцарь становился свидетелем его искрометного юмора. Лионель прекрасно знал, как Дунка веселят его байки и остроты.              За сегодняшний вечер он ни разу не засмеялся.              – Тогда чего ради все это… – Дункан на секунду отводит взгляд, размышляя над подходящим словом, а после сжимает Лионеля в своих руках еще сильнее и возвращается к его лицу, – Непотребство.              Непосредс… Недо, непо что? Семеро, какое же тяжелое слово подобрал Дункан!              Лионель чудом заставляет лицо рыцаря перед собой перестать троиться и концентрируется на единой точке – на его губах. Это действительно помогает немного прийти в себя.              – Это вовсе не непоср… блять, – проклятое слово, кто его придумал? Лионель сглатывает пережеванные буквы. – Это не то, о чем ты говоришь. По крайней мере, такого я не вкладывал.              Дункан ждет дальнейших пояснений, а Лорд берет себе очередной небольшой перерыв – мысли спутываются в один сплошной комок овечьей пряжи, на распутывание которого определено нужно время. Он все еще чувствует тепло чужих ладоней, не позволяющих ему свалиться на пол, поэтому решает подкрепить свои дальнейшие слова действиями: он кладет руки на сгибы локтей рыцаря, легонько пробегаясь пальцами по свободной от закатанной рубахи коже. Даже чертовы локти рыцаря ощущаются мощными, что уж говорить про остальное в этом замечательном, большом теле.              Ох. Сознание снова уходит не в ту степь, из-за чего Лионелю приходится продолжить говорить раньше, чем распутается клубок его мыслей. Результат выходит соответствующим:              – Неужели не чувствуешь того же? Не хочешь взять меня? – он хотел иначе объясниться, но вино слишком сильно влияет на его речи и тело. Пальцы сжимаются на сильных руках, скользят выше, к плечам. – Милый, я полностью открыт для тебя. С самой первой встречи, если мы говорим на чистоту. Просто не хотел давить с высоты своего статуса.              Дункан цепенеет, пока на удивление ловкие пальцы Лорда продолжают свое исследование, останавливаясь только на крепкой шее. Ему и правда тяжело себя контролировать, особенно когда он может свободно касаться этой горячей кожи, может обхватить, пощекотать, погладить… Его резко отодвигают дальше, так, чтобы шаловливые руки больше не могли дотянуться даже до ключиц.              Потеря тепла расстраивает, но Дункан все еще продолжает удерживать его за плечи. Он кажется не то, что напуганным, скорее слишком смущенным и растерянным. Как щенок на городских улицах – так и хочется подобрать, обогреть и приютить у себя, чтобы потом задаривать всякими безделушками и кормить отменным мясом прямо с праздничного стола. Не то, чтобы Лионель воспринимает Дунка исключительно как домашнюю зверушку – этим скорее грешит его брат – просто сравнение кажется его помутненному сознанию до жути удачным.              Тишина между ними затягивается настолько, что шум в ушах Баратеона начинает уступать треску огня в факелах и свечах коридора. Он смотрит на чуть покрасневшее лицо своего рыцаря, щурит глаза, и пытается найти в нем хоть какое-то подобие на ответ его признанию. Но Дункан молчит, глядя им обоим под ноги, и, кажется, борется сам с собой в какой-то эпической битве.              Лионель позволяет себе сжать чужие пальцы на своем плече, без подтекста и давления, только для того, чтобы привлечь внимание.              – Просто ответь мне, сэр Дункан. Да или нет.              И плевать ему с высоты Штормового Предела, что никакого конкретного вопроса задано не было. Дункан должен понять и так. Он-то, в отличии от Лорда, все еще способен внятно мыслить.              От ожидания Лионеля начинает потряхивать, глазам становится все сложнее сохранять концентрацию хоть на чем-то, кроме пухлых губ, а плечи постепенно немеют от столь впечатляюще сильной хватки. Больше всего в жизни ему хочется податься вперед, не встретить сопротивления и уткнуться лицом в этот невообразимый изгиб шеи. Хочется вернуть руки на прежнее место, продолжить исследовать. Очень сильно хочется наконец ухватится за короткие волосы, которые на ощупь наверняка окажутся жесткими, похожими на солому, ведь Дункан понятия не имеет, как за ними правильно ухаживать.              Боги, если он скажет “да”, Лионель утопит рыцаря в благоухающих ваннах, всевозможных дорнийских маслах, завалит сияющими шелками синих и голубых цветов, чтобы они подчеркивали эти очаровательные яркие глаза, подобные морской пучине во время бури. Он положит к его ногам изделия лучших в Вестеросе кузнецов, оружейников, любых мастеров, о которых Дунк только сможет подумать. Он прикажет менестрелям сложить про него десятки песен, сотни баллад про каждый его подвиг, прошлый и будущий. Лионель сделает буквально все что угодно, если Дункан скажет “да”.              Но он также не может обещать, что не сделает всего перечисленного, если Дункан скажет “нет”.              Единственное, за что может поручиться Лорд Баратеон даже в таком плачевном состоянии, так это в том, что он точно впредь не тронет рыцаря в каком-то смущающем ключе. Отложит приставания, никогда больше не позволит себе двусмысленных фраз, излишних прикосновений. Сделает все, чтобы его не нужно было остерегаться. Чтобы забыть досадное недопонимание между ними и продолжить их дружбу – ее первые семена уже посажены глубоко в сердце Лионеля, и он не сможет их отпустить, даже если сильно постарается.              Поэтому Баратеон готов ко всему: к согласию, к отказу, даже к драке, но только не к окончательному разрыву их отношений. Если Дункан захочет покинуть его дом, то…              – Да. Семь кругов ада, конечно же да, – голос Дунка разбивает полупьяный мысленный бред внутри головы Лионеля, – Как я мог сказать что-то другое? Это же…              Лионель совершенно невежливо не дослушивает до конца.              Его накрывает эйфория, стократ приумноженная крепким вином и долгим месячным ожиданием, эйфория такая яркая, что кожа буквально жжется от прикосновений, а все навязчивые мысли утихают за одно мгновение.              Лорд Баратеон целует рыцаря. Он абсолютным, диким образом набрасывается на чужие губы и повисает на сильном теле также, как делал несколько минут назад. Руки, наконец-то, ложаться на прежнее место на крепкой шее и трогают-гладят-щекочут, лишь вскользь касаясь коротких волос на затылке. Они действительно оказываются очень сухими.              Дункан отвечает противоположно баратеоновскому напору, очень несмело и осторожно, то ли из-за смущения, то ли из-за банальной неопытности. Его губы двигаются практически как деревянные, поэтому Лионелю приходится взять все в свои руки – ничего страшного, не впервой. Тем более, ему такое нравится.              Нравится, когда огромный, внушительный мужчина по собственной воле поддается его напору и пятится назад, чтобы спиной прижаться к стене – не будь у Дункана желания, ослабленный алкоголем Лионель ни за что в жизни бы не смог сдвинуть его с места. Но он слушается, а Баратеон не останавливается: заставляет съехать ниже по каменной кладке, сжав в кулаке ворот белой рубашки, и углубляет поцелуй. Другой рукой Лионель скользит с шеи на лицо Дункана, на его острую скулу и щеку, чтобы с нежностью провести по ним подушечкой большого пальца, будто успокаивая. Этот жест прямо противоречит тому, что его язык творит в чужом рту.              Лионель так сильно хочет большего. Так сильно хочет его всего – целиком, в себе, на себе, вокруг себя. Его нехило ведет от одного только поцелуя, а голова кружится сильнее, чем от вина. Что же будет с его бренным телом, когда они продолжат?              И Лорд Баратеон был бы законченным трусом, если бы отказался проверять это на своем опыте. Пусть и алкоголь мешает его собственному возбуждению, он никоим образом не может помешать сэру Дункану получить то, что он заслуживает. Не отрываясь от потрескавшихся губ, Лионель нетерпеливо прижимается коленом между бедер Дункана, давит выше, сильнее. Той рукой, что отчаянно сжимает рубашку, Лорд хочет пройти дальше и коснуться голой кожи этой манящей груди, пробраться пальцами под одежду и трогать абсолютно все, до чего только сможет дотянуться. Даже сквозь ткань он чувствует пылающий жар, о который немедленно хочется обжечься.              – Подожди, – Дунк чудом отстраняется от всепоглощающего напора Лионеля, ударяясь затылком о неприятный камень за его спиной.              Оба тяжело дышат: коленка Лионеля застряла между чужих ног, пальцы замерли около полов рубашки, а руки Дункана так и продолжают до боли сжимать плечи Лорда. Их губы все еще остаются на опасно близком расстоянии друг от друга, поэтому Лорду приходится прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не прижаться к ним вновь, не провести по ним языком, не укусить, а выслушать все то, что хочет донести его рыцарь.              – Ты пьян, – констатирует Дункан.              Не сразу разобрав слова, Лионель целиком прижимает ладонь к грудной клетке рыцаря, чтобы почувствовать, как та взбалмошно поднимается и опускается. До одури приятное чувство – он заставил Дункана задыхаться.              – Тонко подмечено, – голос Баратеона почти что рокочет от накативших чувств.              – Тебе нужно поспать, – Дункан продолжает свою невероятно важную мысль, тогда как Лионель не может свести взгляда со своих пальцев, украшенных крупными семейными перстнями и лежащих так близко к ключицам Дунка.              Очень красиво смотрится. Еще лучше они будут смотреться на его члене.              – Поспим вместе сразу после того, как я удовлетворю твои аппетиты. Клянусь богами, я уверен, что они у тебя просто огромные, – он даже сам не до конца понимает, что конкретно имеет в виду: реальные аппетиты или…              – Нет, Лионель.              Смысл слов снова доходит до него не сразу. Лорд Баратеон поднимает заплывшие глаза на лицо рыцаря, чтобы попытаться расшифровать его послание, но встречает только умоляющие голубые глаза и печально сжатые губы.              – Мы не будем заниматься этим всем, пока ты в таком состоянии, – видя стену непонимания, Дункан пытается объяснить свою мысль, стараясь не обращать внимания на чужое давящее колено и руку в опасной близости от его сосков.              – О, – глубокомысленно изрекает Лионель. Он прикусывает губу и с сомнением смотрит вниз, туда, где топорщаться хлопковые рыцарские штаны, – Но твое тело другого мнения, милый.              Дункан торопливо отталкивает от себя Лорда, чтобы в следующую секунду одернуть задравшуюся рубашку и выпрямится во весь рост – все это время ему приходилось неестественно изгибаться, чтобы быть на одном уровне с Лионелем. Его щеки пылают похотливым румянцем, а глаза ошалело блестят. Баратеон знает это выражение лица, знает, как сильна потребность организма, и он готов ее удовлетворить так качественно, как только позволит ему его опьянение.              Но Дункан умеет упираться хлеще самого оленя.              – Это неважно. Важно, чтобы ты действительно хотел… этого, – Дункан спотыкается об слова, видно, как тяжело у него идет эта тема. Если бы Лионель был чуть трезвее, он бы, несомненно, заметил некую закономерность и понял бы причину. Но сейчас он далеко не трезв, а потому просто умиляется. – И чтобы потом не жалел.              – Ох, дорогой мой рыцарь, доблестный блюститель порядка и справедливости, – рука Лионеля сама поднимается к розовой щеке Дункана, чтобы нежно провести по ней пальцем, как прежде, – Я так сильно хочу этого, что ты и представить себе не можешь. Я не первый раз напиваюсь, не первый раз собираюсь удовлетворить мужчину. Ты переживаешь за мою честь? Могу уверить тебя, что…              Такое длинное предложение, так много слов. У Лионеля не получается закончить мысль – перед глазами внезапно темнеет, а к горлу подкатывает горький комок.              Ебучее кислое вино!              – Нет, ты совершенно прав во всем.              – Что? – Дункан не верит, что мнение Лорда может так легко измениться всего за пару мгновений. Он хмурится и чуть склоняется над Лионелем, чтобы взглянуть в его прикрытые глаза.              – Нужно… Нужно подождать, – лишившись опоры в виде больших и надежных рук, Баратеон снова начинает пошатываться, из-за чего его положение с каждой секундой только ухудшается – волны накатывают с невообразимой силой как на его тело, так и на желудок, – Нужно… Пиздец, нет, я не смогу.              Следующее, что видит Дункан, ограничивается мелькнувшим золотым плащом и удаляющейся к своим покоям фигурой Лорда. Он буквально бежит, спотыкаясь о собственные ноги и забывая опираться о стены, благо, что его личная комната находится совсем близко. С оглушительным грохотом он врывается в двери, ударяется плечом о каменный косяк и пропадает где-то внутри.              Естественно, Дункан следует за ним, чтобы помочь.                     

***

                    По итогу Лионель блюет. Беспощадно, плохо и отвратительно, практически выворачиваясь наизнанку и вываливая в жестяной таз все, что могли предоставить ему рыцари из своих тайников. Ужаснейшего качества вино сказалось на его желудке куда более удручающе, чем представлял себе Баратеон.              Дункан, как истинный рыцарь на белом коне, не отходит от него ни на секунду. Он держит спутанные волосы, отложив рогатую корону в сторону, гладит по спине широкими успокаивающими движениями и даже успевает раздобыть где-то кувшин с водой. Правда, вливать целительную жидкость в рот Лорда приходится насильно – тот, как самоуверенный глупец, до последнего препирается и отнекивается.              А вот к умыванию Лионель приступает уже самостоятельно, когда большая часть отравы покидает его тело и голова начинает потихоньку проясняться. Холодная вода помогает прийти в себя, осознать произошедшее. Ему могло бы быть стыдно, если бы тошнота не была естественным явлением после такого количества алкоголя. Не первый раз он блюет на глазах у других людей, не последний раз блюет на глазах у Дунка – Лионель знает себя и свою натуру. Однако рыцарская забота все равно оказывается невероятно приятной.              Сейчас он валяется в своей постели, успев стянуть с себя только плащ. Ботинки снимал Дункан, положил их где-то в углу комнаты и попытался помочь раздеться полностью, но был осажден Лионелем.              – Момент упущен, дорогой Дункан, я не в настроении, – он, очевидно, шутит, ведь прекрасно помнит последнюю просьбу рыцаря. Да и кому захочется продолжать после столь нелицеприятного инцидента?              – Я не это имел в виду, – но Дунк все равно объясняется, будто бы Лионель может оскорбиться на неподобающие намеки.              – Знаю.              Мягкая постель приятно обволакивает уставшие мышцы, а привычный аромат каких-то горных трав и морской соли, царивший в комнате наследника, успокаивает раздраженную после неприятного инцидента носоглотку. Лионель глубоко вдыхает, раскидывая руки в стороны, а затем слегка приподнимает голову, чтобы найти глазами своего рыцаря. Дункан стоит посреди покоев, неловко переминаясь с ноги на ногу, и этот вид – все, о чем мог мечтать Лионель последний месяц. Разве что…              – Полежи со мной, Дунк.              Просьба воспринимается с удивительным энтузиазмом. Возможно лишь потому, что Лионель использовал слово “полежи”, а не “возлежи” – в таком случае весь их последний диалог повторился бы по второму кругу.              Дункан тоже не раздевается, беря пример с Лорда, и укладывается к нему прямо поверх пухового одеяла. Кровать просторная, спокойно умещает высокоростного мужчину с вытянутыми ногами и еще оставляет места для одного такого же, поэтому Дункан не боится разложиться с удобством, при этом не нарушая личного пространства Лионеля. Что его, конечно же, удручает – он-то как раз и не против ощутить на себе вес руки или ноги, побыть для рыцаря пуховой подушкой или большой телогрейкой. Приходится придвинуться самому, но не слишком нагло, чтобы праведный рыцарь не надумал себе лишнего. Лионель ограничивается малым: переворачивается со спины на бок и укладывает свою тяжелую голову на чужое плечо.              Возражений не следует. Только слегка сбившееся дыхание, копошение ног где-то внизу и последующее тепло на затылке Лионеля – Дункан прижимается к его влажным от воды волосам щекой.              – Как ты себя чувствуешь? – тихо спрашивает рыцарь, неуверенный, что Лорд еще не уснул.              – Сейчас – просто великолепно, – Лионель прикрывает зудящие глаза, а потом добавляет с легкой усмешкой, – Минуту назад было хуже.              Дункан коротко усмехается, понимая намек.              Они молчат какое-то время, каждый переваривая новые обстоятельства их непростого положения. Все-таки быть на пороге близости, завести слишком важный разговор и тут же споткнуться о естественные физиологические реакции – перепады нешуточные. Такие истории обычно рассказывают за праздничным застольем, когда все гости уже хорошенько так надираются и требуют какой-нибудь развлекаловки.              Лионель точно будет травить эту байку, вдобавок к десяткам прошлых, куда более позорных и интимных. Он надеется, что сможет поделиться всем и с Дунканом – не сейчас, а когда-нибудь потом, когда его голова не будет кружится после выворачивания желудка наизнанку, а в носу не будет щипать.              – То, что мы делали… – начинает Дункан, глядя в расписной потолок над ними, – Это не последний раз, верно? Точнее, не последняя попытка? Я не знаю, как это вообще назвать.              Лионель глубоко вздыхает. Его пальцы с неснятыми кольцами обхватывают руки Дункана, что лежат сложенными у него на животе, и несильно сжимают.              – То, что мы делали, называется неудавшейся прелюдией, сэр Дункан Благочестивый, – исковерканная фамилия выбивает из рыцаря смешок, из-за чего улыбается и сам Лорд, – И да. Конечно же, я искренне желаю, чтобы она повторилась, но уже без неудобных казусов и с неизбежным продолжением. И если только ты сам этого захочешь.              – Захочу. Конечно, я захочу, – Лионель чувствует макушкой, как активно кивает Дункан. Его руки разворачиваются ладонями вверх и сжимают пальцы Лионеля в ответ.              – Ловлю на слове. А теперь – спи.                     

***

                    Стоит ли говорить, что, проснувшись на следующий день только ближе к обеду, Лионель Баратеон чувствует огромных размеров воодушевление, способное сравнится габаритами со всем Штормовым Пределом? Сэра Дункана, очевидно, рядом не находится. О его ночном присутствии свидетельствует только смятое пуховое одеяло и стоящие в углу сапоги Лионеля – кто вообще ставит обувь в угол? Теперь Лорд Баратеон знает ответ на этот вопрос.              Он лениво потягивается, лежа на огромной, сейчас кажущейся пустой кровати, и только потом осознает, что так и не соизволил раздется перед сном. На что только не пойдешь ради чужих целомудренных принципов, которые позволяют всего лишь романтично держаться за руки и посапывать друг другу в макушки, если один из них находится в состоянии алкогольного опьянения. Хотя Лионель на удивление четко помнит, в какой позе и в какой конкретный момент позволил себе заснуть, помнит, что милейший сэр Дункан заснул сильно раньше него самого. Видимо, суровый распорядок дня замковых рыцарей дает о себе знать.              Что ж. Сегодня ему придется отступиться от ставшего привычным расписания.              Лионель почти что вскакивает с кровати, его хорошее настроение перекрывает собой даже ужасное похмелье и разваливающуюся на части голову. Он звенит в колокольчик, что традиционно покоится на его прикроватном столике, и для верности еще кричит. Ему просто необходимо, чтобы слуги набрали для него ванну и принесли все дорогущие ароматные масла, собрали ему лучшие туники с плащами и достали самые сияющие украшения. Про корону не забывает тоже, распоряжается принести ту, что оленьими рогами сможет достать до потолка – такой у него, естественно, не было, но умные слуги поняли столь высокопарное сравнение.              По итогу сборов, которые занимают по меньшей мере час, Лионель приходит к выводу, что его текущему внешнему виду в качестве родового животного больше будет походить хвастливый павлин, нежели гордый олень. Массивная, яркая серьга, ощутимо оттягивающая ухо, крупные кольца со всевозможными драгоценными камнями, да даже цепочка, что удерживает на его плечах золотой плащ в пол, и та выглядит под стать королевской семье. Что уж говорить о восхитительной темной шелковой рубашке и стеганых штанах. Видят семеро, Лионель намеревается снять с себя всю эту нечеловеческую красоту уже сегодня вечером – боги, храните выдержку сэра Дункана.              Слуги уверенно сообщают, что отряд его любимого рыцаря сейчас собран около казарм для распределения. Или общей тренировки? Баратеон не сильно вслушивается в последующие разъяснения, предпочитая отправится туда самолично.              Он несется по территории Штормового замка, подобно вихрю – по сути, именно им он и является. Кончики пальцев покалывает от невообразимого предвкушения, а сердце заходится в неравномерном ритме настолько сильно, что отдается ощутимыми ударами в самые легкие. Черт возьми, как же он горит от одной только мысли. Его создание абсолютно чисто от всех внешних раздражителей, похмелье отдает только слабым гудением в голове, которое легко можно списать на накатывающие эмоции, так что теперь его просто не могут дисквалифицировать за нарушение правил. Дурацких правил, надо отметить.              На пути ему встречается Гоуэн. Брат пытается что-то сказать, что-то по обычаю насмешливое или едкое, что Лионель моментально пропускает мимо ушей и отвечает лаконичным “Съеби”. Ему правда сейчас нет дела до замашек младшего братишки.              Баратеон подходит к казармам так громко, что его непременно замечают абсолютно все собравшиеся рыцари. Командир при виде Лорда уважительно кланяется, а за ним повторяют и другие воины, в чьих рядах находится и сэр Дункан. За него как раз и цепляется взглядом Лионель, не в силах обратить внимание хоть на что-нибудь, кроме его смущенного лица. Бедняга не мог ожидать, что Баратеон заявится на его службу посреди бела дня.              – Милорд, – командир встречает наследника и смотрит на него чересчур напряженно, потому что, в отличии от Дункана, сразу думает о всем самом плохом, начиная с проступков своих подчиненных и заканчивая новостью о какой-нибудь внезапной войне Штормовых земель со всем Эссосом.              – Сэр Пентагаст, позвольте мне украсть из ваших почетных рядов сэра Дункана, – просит Лионель, прожигая в начищенном нагруднике своего рыцаря огромную невидимую, но наверняка ощутимую дыру. Даже если бы под ним в этот момент разверзлась сама земля, он бы ни за что не посмел отвести взгляд в сторону.              И нет ему никакого дела до мнения командира, который начинает опасливо оглядываться на одного из своих подчиненных. Пусть думает, что Дункан оскорбил весь род Баратеонов или украл с лордовского стола кусок телятины, и сейчас его вызывают для сурового личного наказания – Пентагасту не хватит фантазии, чтобы хотя бы попытаться представить, как дела обстоят на самом деле.              Самое главное, что Дункан смотрит в ответ. Лионель чувствует, как голубые глаза бегают по его расшитой тунике, останавливаются на неприлично расстегнутых верхних пуговицах и золотой цепочке на его шее, изучают каждый узор на плаще. Он бы не назывался Баратеоном, если бы не был уверен в своей аристократической неотразимости, но столь явное восхищение рыцаря не может не подпитать и без того огромное эго Лионеля. От этого простого, человеческого внимания Дункана хочется только шире расправить плечи и распушиться, подобно проклятому павлину. Жаль, что природа не наградила его его таким же чудесным хвостом для соблазнения симпатичных рыцарей.              – Ох, конечно, милорд, – сэр Пентагаст отвечает чуть сбивчиво, нервно, – Если это из-за того, что он опоздал…              – Опоздал? – уголок губ Лионеля дергается в сдерживаемой улыбке от мысли, что бедный Дунк, вероятно, не смог заставить себя встать с постели, чтобы успеть во время. Интересно, какая же на то причина? Лионель клянется, что знает ответ. – Не переживайте. Я прослежу, чтобы он пожалел о своем непотребном поведении.              Лионель взмахивает рукой, как бы показывая, что Дункану следует пройти за ним, а после разворачивается на каблуках и бодрым шагом направляется обратно в замок, снова игнорируя абсолютно всех окружающих людей. Лорд уверен, что его верный рыцарь держится рядом, поэтому позволяет себе ускориться. К сожалению, это не помогает ему унять пыл от слова совсем.              Сейчас почти обед, многие слуги заняты либо собственным перерывом, либо досугом знати, из-за чего двор фактически пустует. До замка, по личному мнению Лионеля, идти слишком далеко, целых две минуты минимум, а вот здание оружейной кажется слишком привлекательным. Точнее, свободное пространство между ним и крепостной стеной. Лионель не думает и единожды, прежде чем свернуть с мощеной дороги и нырнуть в укромный темный промежуток, оказывающийся не шибко широким и комфортным хотя бы для одного человека. Он слышит тяжелые шаги за своей спиной, отдающие знакомым лязгом доспехов; Дункан следует за ним. И он тоже сворачивает, абсолютно точно не понимая, почему Лорд ушел с основной, удобной дороги в какой-то закоулок. Ответ ждет его в этой самой тени: стоит рыцарю сделать один шаг в нужном направлении, как Лионель ловит его в ловушку.              Очень спешную и незапланированную ловушку, появившуюся только благодаря величайшему нетерпению Лорда Баратеона. Воспоминания о вчерашней ночи щекотали его череп с самого утра, если еще не с ночи, поэтому нет ничего удивительного в том, что на Дункана он набрасывается с таким остервенением, с каким делал это в пробный первый раз.              Удивительная особенность Лионеля заключается в том, что даже будучи трезвым, он все равно умудряется вести себя так, будто разобрался с парой бочек сидра в одно лицо.              Он целует, а затем тут же кусает губы рыцаря, снова впечатывая его в стену и заставляя железные латы оглушительно греметь. Ему приходится приподниматься на носках, чтобы поза была удобной для них обоих, хотя кажется, что забраться на это тело будет идеей куда практичней. Но для этого придется сначала хотя бы снять массивный нагрудник и раздражающие перчатки, которые мешают ощущать жар чужих пальцев на талии.              Дункан не то удерживает на месте, не то прижимает Лорда к себе, понятия не имея, куда ему лучше деть ладони, на что положить, что сжать. Лионелю приходится на мгновение оторваться от его рта, отнять большие руки от своих боков и приняться судорожно возиться с застежками на наручах – ему физически необходимо почувствовать беспрепятственное тепло голой кожи хоть где-нибудь. Желательно, конечно, прямо на заднице, но это уж как дело пойдет.              – Что мы делаем? – задушенно спрашивает Дункан, шало глядя на борющегося с доспехами Лионеля. Тот все еще сильно прижимается к его телу бедрами, не дает и пошевелиться, несмотря на то, что отсутствие свободного пространства между ними очень осложняет весь процесс снятия экипировки.              – Играем в шахматы? – шутит Лионель, сам удивляясь тому, что у него вообще находятся силы на проявление остроумия. Вся его концентрация уходит на блядские застежки, которыми он совершенно не привык пользоваться самостоятельно.              Дункан теряет весь воздух в легких, а заодно и возможность говорить, как только Баратеон расправляется с первым наручем и вознаграждает самого себя поцелуем с прекрасным рыцарем. Он снова впивается в его губы и нетерпеливо толкается языком внутрь, одновременно с этим укладывая освободившуюся от оков руку мужчины на свою талию. Это заставляет Дункана вздрогнуть.              Полному телесному контакту все еще мешает собственная одежда Лионеля, но как же он благодарит богов за то, что этим утром выбрал одну из самых тонких туник в его гардеробе. Он обязательно накинет слугам пару монет за удивительно чуткий подход к их рабочим обязанностям.              – Нет, я имею в виду… Прямо здесь? – рыцарю с трудом удается объединять слова в цельные предложения, ведь его постоянно отвлекают горячие губы Лорда и его пальцы, уже начавшие борьбу с другим наручем.              Вторая попытка выходит куда эффективнее первой, поэтому уже спустя пару секунд по закоулку проносится звон падающего на камни металла. Звук почти оглушает обоих, но только Лионеля он побуждает ладонями обхватить пылающие щеки Дунка.              – Милый, мой милый Дункан, – он почти шепчет слова в пухлые губы напротив, не переставая наглаживать скулы мужчины большими пальцами, – Я обещаю, сегодня мы побываем во всех местах, в которых ты пожелаешь. Я организую тебе пышный ужин, накормлю тебя, сделаю все, что только попросишь, а вечером покажу всю прелесть мужского внимания.              “Внимания самого наследника Штормового Предела” – хочет добавить Лионель, но искреннее нежелание напугать рыцаря излишним давлением заставляет его вовремя закрыть рот.              Свои обещания он сопровождает короткими доказывающими поцелуями, опускающимися то на уголки губ, то на щеки, то на открытый лоб. Его проявления нежности топят непривыкшего к подобному рыцаря, заставляют безудержно краснеть и судорожно выдыхать горячий воздух в лицо.              – Сейчас же я просто хочу доделать то, на чем сам же нас и прервал, – пальцы Лионеля скользят выше, зарываются в жесткие короткие волосы, тянут назад, вынуждая Дункана открыть свою сильную, манящую шею, – Ты позволишь мне?              Почти невесомо он ведет самым кончиком носа по яремной вене, борясь с безумнейшим желанием провести по этому же месту языком. Его внутренности крутит, сжимает от желания попробовать грубую кожу и выбить из Дункана первый стон. Еще больше ему хочется вцепится в крепкую шею зубами.              – Позволь мне вознаградить тебя, сэр Дункан.              Кажется, именно такое сочетание слов вынуждает упертого рыцаря поддаться соблазну. А может, то была уязвимая чувствительность в районе шеи, Лионель не знает точно, но ему и нет конкретного дела до первопричин, главное – результат.              Вместо ответа Дунк сильнее откидывает голову назад, больно упирается макушкой в прочную стену оружейной позади себя и фактически отдается на растерзание Лионеля. За что тот моментально принимается, кусая кожу совсем рядом с кадыком и тут же широко проводя по нему языком. Из-за их разницы в росте ему все еще приходится вставать на носки, лишь бы дотянуться до самых лакомых мест. Благо, тело Дункана остается устойчивым и очень мощным для того, чтобы выдерживать повисшего на нем Лионеля.              Но, увы, Баратеону оказывается недостаточно молчаливого подчинения.              – Вчера ты был куда более разговорчивым, – шепчет он в ухо рыцарю, практически касаясь мочки губами. Жар, исходящий от Лионеля вместе с его по-дурацки смущающими словами, заставляет Дункана вздрогнуть. – Скажи, что я могу прикоснуться к тебе.              Чтобы яснее продемонстрировать свое намерение, Лорд в точности повторяет свои вчерашние поползновения на рыцарское достоинство – коленом упирается в каменную стену между чужих бедер, но пока что и не думает вести его выше. Доспехи гремят, сталь скрипит, а Дункан рвано выдыхает прямо в красиво уложенные волосы Лионеля.              Его руки до сих пор бестолково лежат на боках Баратеона, мягко поддерживают его напор. И он снова пытается избежать честного ответа, сжимая пальцами шелковую тунику и оттягивая на себя, чтобы прижать еще ближе, намекнуть, подтолкнуть. Сделать хоть что-нибудь, чтобы дурной Лорд, наконец, понял.              Но и Лионель умеет быть упертым.              – Я ничего не смогу сделать без твоего разрешения, – для лучшего убеждения он проводит языком по уху Дункана и ловит губами его едва заметную дрожь. Особенно чувствительное место.              И этого оказывается достаточно для окончательной капитуляции маленького рыцаря.              – Боги, да, хорошо, почему мы просто не можем продолжить? Зачем…              Все, что требовалось Лионелю, произносится за одну секунду, а потому он не теряет времени и снова прижимается к чужому рту, прерывая разбушевавшийся поток возмущенных слов. Вопросы тут будут излишними.              Колено, уже заждавшееся своего часа, моментально поднимается выше, упираясь в нижнюю часть доспехов. Даже с досадным препятствием чувствительное тело Дунка реагирует на несильное прикосновение: он инстинктивно поддается вперед, еще ближе, еще плотнее. Но эти чертовы латы…              Наощупь, не отрываясь от удивительных шершавых губ, Лионель находит застежки от железного подола на бедрах и с нетерпением дергает за тонкие ремешки. Ему плевать, если они порвуться, плевать, если доспехи упадут в грязь и испачкаются – он просто хочет доставить удовольствие жаждущему телу Дункана, как он того все это время и заслуживал. Он вообще заслуживает целый мир под своими ногами, признания всех знатных домов Вестероса и даже благосклонность самого короля, но все, что на данный момент способен ему дать Лионель, это собственная верность и простое физическое насыщение. Но кто сказал, что этого мало?              Латы гремят где-то внизу, отпихиваемые в сторону баратеоновскими сапогами, тогда как сэр Дункан уже абсолютно теряется в происходящем: руки Лорда гладят его освободившиеся бедра, проходятся в критической близости от ремешка льняных штанов, режутся о края так и не снятого нагрудника, а губы никак не устанут терзать его собственные. Он правда старается отвечать, однако неуемная дрожь не дает толком контролировать ни губы, ни язык, ни пальцы, что железной хваткой вцепились в ребра Лионеля и не смеют двигаться с места.              О, как бы ему хотелось почувствовать их ниже, выше, правее или левее, на всем его грешном теле. Но направлять Дункана сейчас все равно, что объясняться перед крепостной стеной – они оба сосредоточены на его удовольствии, а не на желаниях самого Лионеля.              Ничего страшного. Лорд еще успеет со всеми подробностями рассказать и, самое главное, показать, где ему нравится, чтобы его трогали чужие большие руки.              Еще раз закрепив крепкий поцелуй на губах Дунка, Лионель опускается к шее, которая, по его мнению, еще недостаточно подробно изучена. Он не стесняется использовать зубы, кусать и беспощадно тянуть, прилагая силу, ведь мышцы рыцаря способны вынести вещи куда более собственнические и менее приятные. Тем более, что Дункану, похоже, такая вольность приходится по вкусу – из его горла вырывается первый звук, напоминающий протяжный стон. Сегодня Лорду только предстоит познать пределы голосовых возможностей рыцаря – он надеется добиться самой высокой ноты.              – Прошу тебя, не стесняйся, – просит Лионель куда-то в подбородок Дункана, крепко прижимая ладони к спрятанным в штанах бедрам. Как хорошо они смотрелись бы на его плечах, такие крупные и мощные, наверняка до одури соблазнительные без одежды.              – Но мы на улице… Могут понять, – Дункан дышит так загнано, словно только что боролся с кем-то на кулаках.              – Подумаешь, слуги развлекаются. Кому есть дело? – большими пальцами он нащупывает острые тазовые косточки и осторожно поглаживает их круговыми движениями, пока что не приближаясь к самому главному, – Умоляю, я так сильно хочу тебя услышать.              В подтверждение своего желания он решает проехаться своими бедрами по бросающейся в глаза выпуклости Дункана. Тот реагирует мгновенно, уступая своим же принципам – громко стонет от накатившего на его тело возбуждения.              – Вот так, хорошо, просто прекрасно – на выдохе произносит Лионель и в качестве награды повторяет движение. А затем еще, и еще, пока Дункан сам не усваивает этот простой принцип, поддаваясь на милость обескураживающему ощущению непостоянного давления.              Вспомнив про то, что у него все же существуют руки, рыцарь перетекает на спину Лорда и крепко-крепко прижимает его к себе, ухватываясь за плечи, как за единственную возможность выжить в этом смущающем, беспорядочном хаосе из движений. Он почти что обвивается вокруг Лионеля, дергает за дорогущий плащ, задевает ладонью звенящую серьгу. Баратеон и сам не привык сдерживается, поэтому он даже не пытается подавить глубокий стон, подошедший к горлу от внезапных тактильных порывов Дункана. Его можно раскрыть, можно научить не зажиматься, и тогда Лорд точно познает рай на земле.              А пока ему приходится просунуть руку между их бедер, чтобы добавить дополнительной стимуляции и раскрасить их и без того яркое времяпрепровождение. Ловкие пальцы нащупывают сквозь плотные штаны основание чужого члена и, – боги всемогущие, – он действительно такой же большой, как и сам Дункан. Одно только его тяжелое ощущение в руке заставляет Лионеля застонать от радости за будущего себя. Ему будет так хорошо уже сегодня ночью, ему будет так прекрасно все ночи после, если только он не облажается и сможет покорить сердце милого рыцаря.              Но вот сам Дункан стонет не от фантазий, а от настоящего горячего прикосновения. Никогда прежде подобного не испытывавший, целомудренный рыцарь не может сдержаться – из его рта вырываются грязные ругательства, прежние движения заметно ускоряются, руки сильнее впиваются в золотой плащ. Они слишком быстро меняются местами и теперь уже Лионелю приходится держать на себе весь немалый вес ослабевшего вмиг Дункана. Лорд делает маленький шаг назад, позволяет повалить себя на замковую стену, разрешает ему прижаться всем телом. Он бы сделал что угодно, если бы Дунк попросил.              Раскидистая оленья корона сейчас только мешает и чешет рогами камни над головой Баратеона, из-за чего неизбежно сползает, но как же искренне Лионелю на нее плевать – Дункан неудержимо трется об его руку в погоне за собственным удовольствием, разве ему может быть хоть какое-то дело до украшений? Он готов подставляться, угождать и ублажать своего рыцаря, несмотря на всякий внешний ущерб.              В новой позе Лионель не стесняется поиграться со степенью давления, проводит пальцами по всей длине чужого члена, а потом резко сжимает головку, просто чтобы увидеть незамедлительную реакцию. И он ее получает – сильная дрожь и шипение сквозь зубы, а в довесок еще и увеличившийся на его плечах вес. Ноги рыцаря перестают его нормально удерживать в вертикальном положении.              Дункан не сильно выше, однако в таком положении он практически полностью укрывает Лорда своим большим телом. И это совершенно очевидным образом только подхлестывает Лионеля. Чужой рост, сила, мощь, все это так сильно его возбуждает, заставляет думать о неизбежном будущем в его большой постели, где будет много места для всевозможных исследований и поз.              Кажется, что только от одной мысли об этом он может закончить всю их маленькую шалость. Только вот Дункан должен расслабиться первым.              – Давай, милый, – чуть севшим голосом произносит Лионель прямо в шею навалившегося на него рыцаря и легко сжимает кулак, чтобы усилить давление, – Ты отлично справляешься.              После лордовского одобрения Дунку хватает пары движений руки, чтобы кончить с низким, безумно возбуждающим стоном, который еще долго будет эхом отдаваться в ушах Баратеона. Лионель чувствует, как содрогается тело рыцаря в его объятиях, он кажется абсолютно обессиленным и выжатым. И его можно понять – первый опыт всегда может оказаться довольно трудоемким, как хорошая такая тренировка в полной экипировке. Лионелю очень хочется увидеть чужое измученное оргазмом лицо, поэтому он ловко подныривает под сгорбившегося рыцаря и вдруг натыкается на горячие губы.              Дункан целует его сам, в противовес собственной усталости нападает с невиданным энтузиазмом. Руки рыцаря переходят с плеч на стену позади, он принимает более устойчивую позу и сгибается над Лордом, на сей раз полностью укрывая его от внешнего мира. Лионель даже не успевает толком удивиться, отвечает инстинктивно, но оттого не менее вовлеченно. Чего он не может ожидать, так это внезапного ощущения большой теплой ладони уже на своем собственном члене, а после уверенного толчка обратно к крепостной стене.              Долгое воздержание, проявление силы, нелепое трение и внезапная валящая с ног инициатива – все это складывается в одну единую яркую вспышку перед глазами Лионеля, заставляющую его высоко застонать во влажные губы рыцаря. Он кончает слишком быстро для своего немалого опыта и тех хвалебных пьяных речей, которыми вчера грузил отказывающегося от близости рыцаря.              Позорище со съехавшей с головы короной, но Лионелю все еще ни капли за себя не стыдно. Оно того стоило.              Неприятная влажность моментально пропитывает красивые стеганные штаны, пережитый оргазм окончательно сбивает дыхание. Сердце колотится словно бешеное, и не у него одного – Дункан все еще стоит так близко, что взбалмошный стук можно услышать. И святые семеро, как же хорошо он сейчас выглядит.              – Блядство, Дункан, какой же ты невероятный, – шипит Баратеон, наблюдая за тем, как рыцарь победоносно улыбается, – Ты сильно задрал планку, знаешь? Придется стараться еще больше.              – Думаю, я готов, – он чуть отодвигается, чтобы снова уложить руки на баратеоновскую талию. В порыве заботы он начинает поправлять сбившуюся шелковую тунику, совершенно забывая, что сам стоит без железного подола и наручей. Те валяются где-то позади, под стенами оружейной.              Остатки эйфории слегка путают движения обоих, поэтому им приходится еще какое-то время остаться в такой позе: обхватив друг друга руками, переплетая ноги и опираясь на замковую стену, испачканные и уставшие. Лионель не может отвести взгляда от расслабленного лица Дункана, от его разглаженного лба и совершенных голубых глаз, все еще сияющих проблесками возбуждения.              Боги, что же за сказочная история их ждет впереди.              Но для начала им все-таки стоит добраться до замка – Лионель безбожно наврал, когда говорил, что случайные жители Штормового Предела не заинтересуются громкими стонами из-за оружейной.                     Жалеет ли он? Совершенно точно нет.