Тихий час

Будильник зазвонил в семь часов семнадцать минут. Эмма знала, что он зазвонит именно в семь семнадцать, потому что последние полгода она просыпалась в одно и то же время, даже без будильника, но всё равно заводила его каждый вечер — этот маленький ритуал был единственным, что напоминало ей о существовании порядка в мире. Телефон, старый сенсорный «Самсунг» с треснувшим экраном и стертыми от времени кнопками по бокам, лежал на полу рядом с кроватью, потому что тумбочки у неё не было. Тумбочку она собиралась купить два года назад, когда только въехала в эту квартиру, но так и не купила — сначала не было денег, потом не было сил, а потом она привыкла класть всё на пол. Она протянула руку и нащупала телефон вслепую. Холодный пластик, гладкий, с выбоиной в левом верхнем углу — туда она уронила его в первый же месяц, когда пыталась сфотографировать закат из окна. Закат тогда получился смазанным, а на экране осталась трещина, тонкая, как паутинка, которая разбегалась в разные стороны и напоминала ей карту рек, которые она видела когда-то в детском атласе. Она нажала на кнопку, и дребезжание прекратилось. В комнате снова стало тихо. Абсолютно, ватно, глухо. Та тишина, которая бывает только в дешёвых студиях на окраинах больших городов, где стены такие тонкие, что слышно, как сосед слева чихает, а сосед справа смотрит телевизор, но почему-то именно в твоей комнате тишина собирается плотнее всего, оседает на вещах, проникает в лёгкие, и ты просыпаешься по утрам с ощущением, что всю ночь глотал вату. Эмма полежала ещё минуту, глядя в потолок. На потолке было пятно. Она изучила его досконально за эти два года, каждую линию, каждый изгиб, каждое изменение цвета — от бледно-жёлтого по краям до тёмно-коричневого в центре, там, где вода просачивалась дольше всего. Пятно имело форму Африки. Она поняла это не сразу, а месяца через четыре после того, как поселилась здесь. Лежала вот так же, смотрела в потолок, и вдруг увидела: вот Гвинейский залив, вот мыс Доброй Надежды, вот Мадагаскар, чуть смещённый вправо, хотя на самом деле Мадагаскар должен быть совсем не там. Но кто в Париже, а кто и в Париже, как говорила её бабушка, которой тоже уже не было. Вода протекла сверху прошлой зимой. Соседи, молодые, вечно пьяные, любили принимать ванну в три часа ночи и засыпать под шум воды. Эмма не ругалась. Эмма просто собирала воду тазами, а потом вытирала пол тряпками и думала, что могло быть хуже. Могла протечь канализация. Могли прорвать трубы с отоплением. Могла вообще рухнуть крыша, и тогда не пришлось бы платить за эту каморку, в которой даже холодильник гудит так, будто собирается взлететь. Хозяин квартиры, толстый лысеющий мужчина по имени Жан-Поль, обещал прийти и закрасить пятно. Он обещал это каждый раз, когда приходил за деньгами. Эмма отдавала ему четыреста евро в первый день каждого месяца — четыре сотни за двадцать два квадратных метра с видом на стену соседнего дома и запахом жареного лука из вьетнамского бистро на первом этаже. Жан-Поль пересчитывал купюры, прятал их во внутренний карман своей дешёвой куртки и говорил: — На той неделе заеду, закрашу эту гадость. Не дело, когда девушка живёт под таким пятном. Он не заезжал никогда. Эмма перестала ждать через полгода. Она села на кровати и опустила ноги на пол. Пол был холодный. Не просто прохладный, а по-настоящему ледяной, с той специфической температурой, которая бывает только у дешёвой плитки, положенной прямо на бетон без всякой изоляции. Эмма чувствовала, как холод поднимается от пяток вверх, по щиколоткам, к икрам, и где-то на уровне колен встречается с теплом тела и проигрывает, но продолжает наступать, миллиметр за миллиметром, час за часом, день за днём. Она не носила тапки. Иногда, в редкие моменты самоанализа, она говорила себе, что это закаляет характер. Что привычка терпеть холод, голод, дискомфорт — это то, что делает человека сильнее. Что если она научится не чувствовать холодный пол, то научится не чувствовать и всё остальное — одиночество, пустоту, отсутствие писем в почтовом ящике, телефон, который никогда не звонит просто так, без причины, без плохих новостей, без матери, сообщающей очередные новости о своей очередной жизни. На самом деле она просто забывала купить тапки. Или не забывала, а откладывала. Потому что тапки — это было что-то такое... постоянное. Тапки означали, что она здесь надолго. Что этот холодный пол, это пятно в форме Африки, гудящий холодильник — всё это её, её жизнь, её настоящее. А покупать тапки значило признать, что другой жизни не будет. Эмма не была готова это признать. Она встала и пошлёпала к окну. Каждый шаг отдавался холодом, но она уже привыкла не замечать. Окно было маленькое, французского типа, с деревянной рамой, которая рассохлась за долгие годы и теперь не закрывалась до конца. В щель дуло круглый год — зимой ледяным ветром, летом горячим воздухом с улицы, и только весной и осенью это было сносно, почти приятно, потому что в щель проникали запахи — цветущих каштанов в мае, мокрой листвы в октябре, и однажды, всего один раз, запах моря, который принёс ветер неизвестно откуда, потому что до моря отсюда было триста километров. Эмма отдёрнула жалюзи. Жалюзи были дешёвые, пластиковые, с двумя сломанными ламелями посередине. Когда солнечный свет падал на них под определённым углом, эти сломанные ламели отбрасывали на стену причудливые тени, похожие на силуэты птиц. Эмма иногда ловила себя на том, что смотрит на эти тени и придумывает им названия. Вот эта, длинная и тонкая, похожа на цаплю. А эта, покороче, с раздвоенным хвостом — на ласточку. Глупо, по-детски, но это помогало не думать о другом. За окном был Лион. Она никогда не хотела жить в Лионе. Она вообще не хотела жить ни в каком конкретном месте — она просто хотела уехать оттуда, где жила раньше, от маленького городка на юге, где каждый знал каждого, где на рынке продавщица тётя Иветт спрашивала «как дела у мамы?» с таким выражением лица, будто уже знала ответ, но хотела услышать подробности, чтобы потом обсудить с соседками. Мама делала так, что обсуждать было что. Мама умела создавать новости. Лион был большим. Лион был серым. Лион никого не знал и никого не ждал. Это устраивало Эмму первые полгода. Потом перестало устраивать, но деваться было некуда. За окном моросил дождь. Не сильный, не слабый, а такой, бесконечный, когда непонятно, то ли он идёт, то ли просто воздух такой мокрый, что кажется, будто идёт. Асфальт блестел, отражая огни редких машин. Люди шли с зонтами — чёрными, серыми, один синий, совсем далеко, на другой стороне улицы. Синий зонт нёс человек в длинном пальто, и Эмма почему-то смотрела на него, пока он не скрылся за углом. Ещё один день. Ещё один обычный день. Она отошла от окна и включила чайник. Чайник был старый, белый, когда-то красивый, но теперь вся краска сбилась с боков, обнажив тёмный металл, покрытый пятнами накипи, которую Эмма пыталась отмывать лимонной кислотой раз в полгода, но это помогало ненадолго. Чайник гудел, прежде чем закипеть. Не просто гудел — он начинал с низкого урчания, которое постепенно нарастало, переходило в вибрацию, и где-то на середине пути к кипению казалось, что он сейчас взорвётся или просто прыгнет со стойки и покатится по полу, разбрызгивая кипяток. Эмма привыкла. Она стояла и ждала, пока урчание достигнет пика, потом резко стихнет — это значило, что вода закипела. Она любила этот момент. Короткую паузу между шумом и тишиной, когда кажется, что мир замер, прислушивается, а потом выдыхает и продолжает жить. Пока вода грелась, она достала кофе. Растворимый. Самый дешёвый, в жестяной банке с синей крышкой, которая стояла на полке рядом с сахаром. Настоящий кофе нужно варить в турке, есть люди, которые покупают зёрна, мелют их, вдыхают аромат, наслаждаются ритуалом. У неё не было турки. Не было денег на зёрна. Не было сил на ритуалы. Она насыпала две ложки коричневого порошка в кружку, заливала кипятком и размешивала той же ложкой, которой насыпала. Кофе пах химией, но после первого глотка переставал пахнуть вообще ничем. Кружка была белая, с отбитой ручкой. Ручка откололась месяца три назад. Эмма мыла посуду, кружка выскользнула из мокрых рук и ударилась о раковину. Ручка отлетела и упала в мусорное ведро раньше, чем Эмма успела сообразить, что произошло. Она смотрела на кружку, на острый край, где раньше была ручка, и думала: выбросить или оставить? Оставила. Потому что кружка была единственной, которая у неё вообще была. И потому что пить из кружки без ручки оказалось не так уж сложно. Просто нужно держать её двумя руками, обхватывая горячие бока, и это даже приятно — чувствовать тепло сквозь керамику, когда за окном холодно и сыро. Кружка всегда стояла на столе — мыть её и сразу ставить на место было проще, чем каждый раз лезть в шкаф. Эмма отпила кофе и обожгла язык. Она всегда обжигала язык первым глотком. Всегда ругала себя за то, что не подождала минуту. И всегда делала то же самое на следующий день. Она поставила кружку на стол. Стол был маленький, складной, купленный в «Икеа» за двадцать евро. Эмма собирала его сама, и он стоял криво, потому что она перепутала ножки и не стала переделывать. На столе лежали вещи, каждая на своём месте, хотя постороннему человеку показалось бы, что это хаос. Старый ноутбук с треснувшим углом экрана — трещина пошла после того, как Эмма случайно села на него, забыв на кровати. Экран работал, но в правом верхнем углу теперь всегда висела чёрная тень, и некоторые буквы на сайтах читались с трудом. Стопка книг по психологии. «Основы клинической психологии», «Психология личности», «Возрастная психология», «Аномалии развития». Эмма училась на втором курсе, и книги эти были не столько для чтения, сколько для того, чтобы создавать видимость учебного процесса. Она редко открывала их. Лекции она слушала в наушниках, лежа на кровати, а книги стояли на столе, как солдатики, молчаливые свидетели её долга перед будущим, в которое она не очень верила. Пустая пачка из-под печенья. Шоколадного, дешёвого, с тонким слоем шоколада, который таял во рту быстрее, чем успеваешь почувствовать вкус. Эмма съела последнее печенье вчера вечером, но пачку оставила — там, на дне, всегда остаётся немного крошек, и иногда, когда совсем невмоготу, она запускала туда палец и собирала эти крошки, продлевая удовольствие, которого уже не было. Три ручки. Синяя, чёрная, зелёная. Синяя писала хорошо. Чёрная писала, если нажать посильнее. Зелёная не писала вообще, но Эмма не выбрасывала её, потому что зелёная была красивая, с прозрачным корпусом, сквозь который видно пасту. И фотография в дешёвой рамке. Рамка была пластиковая, серебристая, купленная в том же супермаркете, что и чайник. Эмма поставила её два года назад, в первый день, когда въехала в эту квартиру. Хотела, чтобы рядом было хоть что-то родное. Чтобы не чувствовать себя совсем одной в незнакомом городе. На фотографии была женщина лет сорока, с укладкой и яркой помадой. Помада была красная, агрессивная, того оттенка, который кричит: «Я ещё молодая, я ещё в игре, не списывайте меня со счетов». Женщина улыбалась, но улыбка не доходила до глаз. Глаза смотрели куда-то вбок, мимо фотографа, будто искали кого-то более важного в соседней комнате. Эммина мать. Снимок был сделан года три назад. Эмма помнила тот день. Они пошли в фотостудию в торговом центре, потому что у матери было хорошее настроение и она хотела «нормальное фото, а не эти дурацкие селфи на телефон». Мать долго выбирала фон (белый, классический), долго поправляла волосы, долго объясняла фотографу, с какой стороны у неё «рабочий профиль». Эмма стояла в стороне и ждала. Она думала, что они сфотографируются вместе, но мать сказала: «В следующий раз, сейчас просто мне надо». Следующего раза не было. Телефон зазвонил ровно в восемь часов три минуты. Эмма знала, что это мать, ещё до того, как посмотрела на экран. Мать звонила всегда в одно и то же время — утром в субботу, когда у неё был перерыв между завтраком и походом в салон красоты. Раньше она звонила чаще. Потом реже. Теперь — только по субботам, и то не каждую. Эмма взяла трубку. — Алло? — Привет, — голос матери был бодрым, как всегда. Слишком бодрым. Тот особый тембр, который появлялся, когда она готовилась сообщить что-то важное и хотела, чтобы это звучало легко. — Как ты? — Нормально. — Учёба как? — Нормально. — Ешь нормально? Не худеешь? — Мам, я не ребёнок. Пауза. Эмма знала эту паузу. Сейчас начнётся. — Я хотела сказать... — мать сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть. — Я выхожу замуж. Эмма молчала. Смотрела в окно. За окном дождь усилился. Капли стекали по стеклу, собирались в ручейки, искали дорогу вниз. — Ты слышишь? — Слышу. — Его зовут Жерар. Он хороший человек. Работает в банке. Мы переезжаем в Марсель. Там у него дом, большой, с садом, ты представляешь? Я всегда мечтала о саде. Там розы, и виноград, и... — Здорово. — Эмма, не надо так. — Как? — Равнодушно. Я твоя мать. Я делюсь с тобой новостью. Можно порадоваться за меня? — Я радуюсь. — Не слышу радости. Эмма вздохнула. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое и липкое, похожее на гнев, только без энергии, без желания кричать или бить посуду. Просто тяжесть. — Мам, сколько это будет? — Что? — Сколько раз ты выходишь замуж? Тишина. Долгая. Такая, что слышно было, как мать дышит в трубку. — Ты не обязана так со мной разговаривать. — Я знаю. — Я твоя мать, Эмма. Я имею право на личную жизнь. — Имеешь. — И я хочу, чтобы ты была счастлива за меня. — Я счастлива. — Не врётся? Эмма посмотрела на фотографию в серебристой рамке. Мать улыбалась, глядя куда-то вбок. Интересно, кого она там искала всё это время? Того, кто сделает её счастливой? Того, кто заполнит пустоту, которую Эмма чувствовала с детства, но никогда не могла точно определить, чья она — материна или своя собственная? — Нет, — сказала Эмма. — Не врётся. Правда. Хорошо, что ты счастлива. Мать снова вздохнула, на этот раз иначе. Облегчённо. — Ты могла бы приезжать в гости. Летом, например. Или на Рождество. Жерар не против. У него есть дочь от первого брака, она чуть старше тебя, вы бы подружились... — Конечно. — Ты обиделась? — Нет. — Точно? — Точно. — Ну, тогда договорились. Я пришлю адрес. И ешь нормально, слышишь? Не экономь на еде. Если нужны деньги... — Не нужны. — Эмма... — Мам, правда, всё хорошо. Иди, готовься к свадьбе. Жерару привет. Пауза. Мать явно хотела что-то добавить, но не знала, что. — Пока, — сказала наконец. — Пока. Эмма нажала отбой. Положила телефон на стол экраном вниз. Посмотрела на фотографию. Потом медленно, очень медленно, взяла рамку двумя руками и перевернула. Фотография смотрела теперь в стол. В тёмное дерево, в пятна от кофе, рядом с пустой пачкой из-под печенья. Эмма сидела неподвижно. За окном шёл дождь. Холодильник гудел. Сосед слева чихнул — три раза подряд, как всегда по утрам. Сосед справа включил телевизор — новости, знакомый голос диктора, слова о политике и погоде, которые не имели никакого отношения к этой маленькой комнате, к этой девушке, к этому утру. Эмма взяла кружку. Кофе совсем остыл. Она всё равно допила его, чувствуя, как холодная жидкость проходит по горлу, и подумала, что это, наверное, метафора всей её жизни — ждать, пока остынет, а потом пить, потому что жалко выливать. Она встала, подошла к окну, раздвинула жалюзи шире. Дождь почти кончился. Небо начало светлеть — не там, где вставало солнце, а вообще везде, равномерно, будто кто-то прибавил яркость на пульте управления миром. Люди на улице убирали зонты. Кто-то уже шёл без них, подставляя лицо последним каплям. Эмма вспомнила про объявление. Она вернулась к столу, взяла телефон, провела пальцем по треснутому экрану. Трещина, как всегда, исказила картинку, но прочитать было можно. Она открыла браузер, нашла историю поиска и нажала на ссылку. Экран загружался медленно — старый телефон, старая сеть, старый мир. «Дом престарелых „Les Oliviers“ приглашает волонтёров. Требуется помощь в организации досуга. Игра на фортепиано. Оплата — символическая, но мы гарантируем тёплую атмосферу и благодарных слушателей». Эмма перечитала текст три раза. «Тёплая атмосфера». Интересно, что это значит? В комнате, где пахнет старостью и лекарствами, где люди ждут смерти так же терпеливо, как она ждала звонка матери? Где чужие старики смотрят в окна и не помнят, кто они и зачем здесь? «Благодарные слушатели». Люди, которым всё равно, что ты играешь, лишь бы звук отвлекал от мыслей? Которые будут кивать и улыбаться, даже если ты перепутаешь все ноты, потому что они уже не различают фальши? Эмма смотрела на экран и думала о пианино. Она не играла семь лет. С семнадцати, с последнего класса школы. Там, в актовом зале, стояло старое пианино — советское ещё, с пожелтевшими клавишами, из которых две не работали. Эмма приходила туда после уроков, когда все расходились. Садилась на жёсткий стул, закрывала глаза и просто нажимала на клавиши. Она не знала нот. Никогда не училась. Просто подбирала мелодии, которые слышала по радио или которые рождались сами, прямо под пальцами. Это было единственное время, когда она не думала ни о чём. Когда мир переставал существовать, и оставались только звуки, и руки, и странное чувство, будто она держит что-то очень хрупкое и очень важное. Потом школа кончилась. Эмма уехала в Лион. Пианино осталось там, в актовом зале, где новые ученики теперь, наверное, тыкали в те же клавиши и не знали, что до них здесь сидела девочка, которая играла не для кого-то, а просто чтобы не сойти с ума. Она нажала кнопку «Отправить заявку». Палец лёг на экран сам, без участия мозга. Просто сделал то, что должен был сделать. Через пять минут пришёл ответ. Эмма даже не успела отойти от стола. «Спасибо за отклик. Ждём вас завтра в 10:00. Адрес: улица Оливье, 17. Вход через центральные ворота, спросить Клэр. P.S. Если есть возможность, захватите с собой пару нот — любых, какие любите. Это помогает старикам вспоминать». «Помогает старикам вспоминать». Эмма смотрела на эти слова и думала, что вспоминать — это, наверное, единственное, что у них осталось. Что скоро она войдёт в комнату, полную людей, которые помнят свою молодость, свои свадьбы, своих детей, свои ошибки, и ничего не могут с этим сделать, потому что настоящее уже не принадлежит им, а будущее вообще не имеет смысла. Она положила телефон на стол и снова подошла к окну. Дождь кончился совсем. Из-за туч выглянуло солнце — бледное, осеннее, нерешительное, но всё-таки солнце. Оно осветило мокрый асфальт, мокрые крыши, мокрые деревья, и на мгновение город стал другим — не серым, не унылым, а каким-то... настоящим. Живым. Эмма стояла у окна и смотрела на свет. Она не знала тогда, что это утро было последним утром её старой жизни. Что завтра, ровно в десять, она войдёт в дверь с номером 17 и встретит человека, который ничего от неё не попросит — только чтобы она была рядом. Который не спросит, почему у неё кружка без ручки и треснутый телефон. Который будет держать её за руку и думать, что держит другую, но ей будет всё равно, потому что впервые за долгое время чья-то рука будет держать её просто так, без причины, без ожиданий. Она не знала, что такое бывает. Что можно найти семью там, где её не ждёшь. Что любовь бывает разной — не только той, о которой пишут в романах и показывают в кино, но и той, тихой, почти незаметной, которая живёт в старых руках, держащих молодые, и в музыке, которая звучит для того, чтобы кому-то было легче вспоминать. Она не знала ничего. Она просто стояла у окна, грела руки о пустую, холодную кружку и смотрела на солнце, которое наконец пробилось сквозь тучи. Где-то внизу, во вьетнамском бистро, начали жарить лук. Запах поднимался к её окну, проникал в щель между рассохшимися рамами, заполнял комнату чем-то тёплым и почти домашним. Эмма закрыла глаза и вдохнула. Завтра будет новый день.