ведьм у нас сжигают

вы мне нравились и нравитесь

теперь говорить можно честно.

время иссушает странности и ставит все на место.

у меня от вас зуд и желание выпить,

напрочь не совладать с постом,

оголтело прижаться со всей моей прыти

к грудной клетке своим крестом.

мне с вами говорить хочется без касаний, без всякой тонкости голой, до самых косточек в любой выбранной плоскости мне с вами гулять под руку вспоминать то, что было сказано

      Мало кто мог бы догадаться, но Арсений Попов, несмотря на всю методично сконструированную вокруг него персону твердости стояния на ногах и бойкости, на самом деле был крайне стыдливым человеком. Это была его величайшая тайна за семью печатями, спрятанная в утке и в яйце слабость, которую, как не пытался, он не мог победить.       То самое липкое, отвратительное чувство дискомфорта нахождения в своей коже наступало ему на пятки после каждого бесстрашного шага в неизвестность, после каждой в сердцах высказанной колкости или повышенного тона, после каждого подаренного очередному счастливцу попасться под его внезапную нежность поцелуя, после каждого приглашения в его потом и кровью выстраданное до личного идеала комфорта логово, которое неизбежно заканчивалось очередным перезнакомым-недодругом в его социальной копилке.       В личном списке грехов Попова — весьма продолжительным, на его взгляд, и регулярно рефлексируемом — стыд соревновался за первенство, наверное, разве что с патологическим страхом открыться, страхом, что кто-то увидит его настоящего, без прикрас и напускного. И если подумать, эти вещи на самом-то деле шли рука об руку, одно неизбежно следовало из другого.       Не позволяя себе ни капли самообмана, Арсений прекрасно осознавал все эти вещи и даже мог бы детально разложить для какого-нибудь психолога события, приведшие к такому складу характера. Но и определять свою жизнь он им тоже не давал.       К началу четвертого десятка оправдание детскими травмами или обидами начинает звучать пошло, и потому, хочешь ты этого или нет, приходится брать яйца в кулак и двигаться дальше. В его случае «fake it til you make it», как бы заезжено не звучало, помогало лучше всего: со страхом он боролся как умел, а умел он только бросаться в задуманное с головой. Именно поэтому в моменты, когда жизнь представляла перед ним очередную развилку выбора, он — не без усилий и проглатывания потенциального стыда — выбирал именно ту дорогу, которая была страшнее, откровеннее, чем он хотел бы, но в то же время — которая, он знал, всегда давала ему больше.       Иногда это выглядело как отстаивание своих идей в гневной переписке с его редактором, который считал, что новый виток сюжета может оказаться слишком проблематичным, может оттолкнуть потенциального читателя, не готового к такому уровню провокации. А иногда — это было стирание им же очерченных границ рабочей этики с преступно харизматичным и обаятельным стажером, который умудрился проскакать между этих самых линий, как ребенок, дорвавшийся до «классиков» на асфальте.       Подобную, настолько естественную и непринужденную манеру притереться к кому угодно Арсений мало встречал в жизни. Это было то, что подкупило его с Сережей, который со всей высоты своих шестнадцати лет сумел разглядеть сквозь притворную заносчивость старшеклассника скрывающуюся за этим всем хрупкую неуверенность в себе.       Уже тогда басистое «еб вашу мать, харе, ребят, человек же тут старается» от местного авторитета девятого «Б» класса, которое моментально усмирило неподвластную Попову толпу подростков на проводимом им уроке литературы в день самоуправления, было маленьким шагом для человека, но большим шагом для человечества, стало ростком той дружбы, которая скрепила их на много-много лет.       Матвиенко был одним из немногих людей, которым было дозволено, перед которыми Арсений никогда не пытался казаться лучше, чем он есть, перед которыми не было стыдно за себя, моментами слишком вспыльчивого, слишком категоричного и слишком упрямого.       За почти четырнадцать лет дружбы не могло оставаться места для чего-то подобного, ведь сложно строить из себя таинственного персонажа в духе героев Ремарка перед человеком, который составлял тебе компанию, сидя на ванной, пока ты обнимался с унитазом после опрометчивого смешивания градусов, или помогал собрать вещи в квартире бывшей жены, бесстыдно трявя анекдоты про брак, чтобы хоть немного сгладить горечь обоюдного, но все же нелегкого решения.       Однако, дружба дружбой, но она не отменяла того факта, что иногда Сережу все же хотелось — по-дружески — пиздануть посохом дождя по хребту. За все хорошее сразу, так сказать.       Арсений хоть и старался по возможности выходить из своей зоны комфорта и открываться новому, но что он категорически не планировал, так это узнавать, как правильно, оказывается, выглядят рассыпавшиеся по его подушке русые кудри, в полумраке комнаты смотреть на чужое помятое, посапывающее лицо со следами двухдневной щетины, как какой-нибудь попахивающий сталкерством Эдвард Каллен.        Ведь если бы не Сергей Борисович Матвиенко, решивший познакомиться с тем самым «ебучим стажером», который еще с первых дней сначала невыносимо бесил старшего продавца — что было не уникально, его бесили все зеленые и бестолковые попаданцы в их лавке — а затем каким-то образом умудрился разжечь совсем не рабочее, бывшее скалолазческое любопытство на тему того, каково будет забраться на этот шест недоделанный — Арсений, быть может, и смог бы как-нибудь придержать коней и не переводить их взаимоотношения с Шастуном ни в какую иную плоскость, кроме профессиональной, и уж тем более не в плоскость — прости, Господи — его кровати. Это был крошечный шаг, небольшое допущение в их мир, грядущее принести много проблем на голову мужчины, но, судя по всему, его коротконогий друг просто-напросто иначе не умел.       Мимолетно промелькнувшее где-то в сознании желание прикоснуться к этим самым кудряшкам и проверить, лаку ли или матушке природе можно сказать спасибо за вечный артистичный беспорядок на чужой голове, подгоняет Арсения подняться с кровати энергичнее, и он благодарит их предусмотрительность перед пьянствованием за то, что организм даже не слишком протестует от такого резкого перехода в вертикальное положение. Тихо выскользнуть из комнаты и перебраться на кухню, чтобы не потревожить никого из спящих, выходит как-то само собой, и, предварительно прикрыв за собой дверь, он щелкает кнопкой на чайнике и так и остается наблюдать, как его поверхность загорается красным, негромко шебурша что-то на своем, чайничном.       Часы где-то по дороге возвещали десятый час утра — внутренний жаворонок может победить даже самый хаотичный график сна, в этом он не раз убеждался, бодрствуя до зачинающегося рассвета за очередной главой. И, несмотря на легкую потерянность от недосыпа, именно сегодня Арсений был благодарен за такой внутренний распорядок организма, потому что это давало ему возможность хоть как-то привести бардак в голове во что-то осмысленное, морально подготовиться к всеобщему пробуждению.       Он еще давно вывел закономерность, что утро, наступающее за праздным вечером, всегда переваривается тяжелее, чем похмелье любого калибра или даже паленый алкоголь, шлифованный шаурмой из ближайшего ларька. Интимность ночи — особенно на его кухне, словно зачарованной под именно такие мероприятия — неизбежное сближение под градусом и ненароком оброненные откровения — все это из раза в раз становилось самой благодатной почвой для грызущего нервы стыда и стеснения, когда на следующей день приходилось вновь встретиться на той же самой кухне, когда антуражное освещение его свечей сменялось нещадным солнцем или хмурной мглой за стеклом, когда не так давно разделенная возвышенность заземлялась обыденностью повседневной жизни и он встречался лицом к лицу с живым доказательством того, что его могли увидеть, пережевывал каждое сказанное им слово, словно страшнейшее преступление.       Спуск с этого подъема всегда давался тяжко, как он не старался быть образцом радушия, предлагая то аспиринчик, то минералочку, а сегодня и вовсе виделся граничащим с невозможным, потому что одно дело, когда слово за слово и вот он приглашает к себе очередного общего знакомого, абсолютно уверенный, что повторения подобного, как бы им не было весело вместе, не будет. И совсем другое, когда в соседней комнате спит тот, кого по какой-то неведомой Арсению причине выпускать из его скромной пещеры совсем не хочется.       Для него, как для человека, привыкшего методично держать все происходящее в его жизни под строгим контролем, Антон Шастун был сродни порыву ветра, ворвавшемуся сквозь приоткрытое окно и разметавшему по комнате аккуратно сложенную стопку листков со стола. Несуразный, на первый взгляд, местами неловкий и нервирующе открытый, даже несмотря на те тайны-скелеты, которые он настаивал запирать в плохо закрывающемся шкафу, Антон невыносимо напоминал ему котенка, который не знал, как подступиться, и потому бесхитростно тыкал лапкой, пока на него не обратят внимание.       Каждый из этих пунктов должен был бы оттолкнуть Арсения, привыкшего к другому уровню уверенности от окружающих, но чем больше времени он проводил в чужой компании, тем меньше причин, почему это все плохая затея для его сердца, он мог себе выдумать. Потому что — удивительно, не правда ли? — люди никогда не так просты, как кажется сперва. Потому что даже кошки, поначалу ступающие робко и осторожно на новой территории, с течением времени начинают показывать свой истинный характер.       Редко кто проходил регулярно устраиваемую Арсением проверку огнем и медными трубами, не сдавался под натиском его безразличия, не хлопал дверью, сталкиваясь с абсурдностью выставляемых условий, которые тот считал необходимыми для подготовки к работе в их месте, не редко проверяющем твою психику на прочность и без всяких старших продавцов, капающих на нервы. Это был, возможно, не самый честный, но весьма действенный педагогический прием, который он заимствовал у своей драгоценной классной руководительницы, женщины строгой, но справедливой; он помогал безупречно отсеять тех, кто не способен адаптироваться к ситуации, показывал истинные краски человека, что весьма важно, когда вам предстоит проводить практически половину месяца в компании друг друга.       И конечно же, Антон прошел эту проверку безупречно. Он не путал границы, не переходил на дерзость чаще, чем было допустимо, но и не давал мужчине пройтись по себе, как по половому коврику. Восприняв чужую надменность как вызов, он даже больше чем Даша, незамысловато выбившая себе место с ноги в первые же дни, развлек Арсения своей соревновательностью и нежеланием отступать, вновь и вновь предваряя очередной каверзный вопрос ответом раньше, чем тот будет задан. Тонкая язвительность вкупе с постепенно раскрывающейся уверенностью и приправленная уместным остроумием стали решающим фактором в смене отношения к парню и привели к весьма неутешительному итогу.       Потому что как только Арсений смог посмотреть на Антона не как на очередного стажера, с которым он радостно распрощается, а как на живого, дышащего мужика, в кои-то веки выше его самого, с очаровательными кудряшками, которые вечно сползали ему на глаза и которые он так же часто поправлял своими длинными пальцами, обвешанными кольцами, с боги знают откуда взявшимися крепкими мышцами, временами эффектно натягивавшими ткань его толстовок на растаскивании тяжелых коробок — когда все это стало невозможно игнорировать, Арсению пришлось признать, что Антона совершенно безбожно и весьма стыдно хотелось.       Как бы не был силен его дух, закаленный долгими годами практики, в конце дня он все еще оставался простым смертным, которому не была чужда тяга к прекрасному, особенно, если где-то в мечтах это прекрасное можно было усадить себе на колени — или самому усесться на них, тут уж, как пойдет.       Но Арсений все-таки взрослый человек, он мог бы легко просто сосуществовать с этим фактом, исключением из правила — потому что обычно большее значение для него имело то, каким был человек, а не то, как он выглядел, духовное над материальным и все подобное — и, на деле, вполне себе успешно претворял это в жизнь, никак не показывая своих терзаний. Однако проблема была как раз таки в том, что помимо желания духовного быть под материальным, Антона хотелось далеко не только в одной всем известной плоскости.       Его, взбаламутившего весь Поповский организованный хаос к чертовой матери, впервые за долгое время порождавшего потенциальную состыковку на уровне химии, дурашливого, невыносимого и приводящего нежную и интеллигентную питерскую душу Арсения в ужас своим воронежским колоритом — ладно, в последнем он, быть может, и слукавил, потому что ни Питер, ни он сам не были так уж далеки от Воронежа в некоторых аспектах — хотелось собственнически выкрасть себе, спрятать где-то между входной дверью и балконом, хотелось до ночи общаться флиртующими намеками, взаимно снять защитные слои и обнажить в первую очередь душу.       По натуре своей максималист, всегда живущий пресловутым «all or nothing», Арсений не мог позволить себе поддаться плотской слабости, потому что если нырять, так с головой. Но кажется, первый шаг с обрыва он сделал еще вчера, когда один вид раненого парня ледоколом сбил с него все маски, когда волнение за другого человека накрыло с головой, ведь это случилось на его, Попова, территории, в его зоне ответственности, и последним, с кем хотелось допустить подобное, был Антон, пускай на самом деле и не было чего-то в его силах, что могло предотвратить эту нелепую случайность. Все последовавшее за ней было неизбежным, ему жизненно необходимо было удостовериться, что с парнем все правда в порядке, разбавить больше свой, чем чужой ужас чем-то гарантировано и привычно приятным.       Другим, более весомо отягощающим все это фактором, о котором размышлял Арсений, помешивая свой растворимый — на включение кофемашины его умственных сил пока что не хватало — кофе по пятнадцатому кругу, было то, если в начале у него и могли быть какие-то робкие надежды на ошибку интуиции, на то, что Антона, возможно, и вовсе не привлекают мужчины, то окончание вчерашнего вечера пресекло их на корню. Та самая только доля шутки начала стремительно работать за надежды другой команды, и Арсений совершенно не знал, что с этим делать.       Теперь, когда все их взаимодействия, все чужие взгляды, пойманные на себе, все мимолетно брошенные двусмысленные комментарии меняли свой оттенок и градус, обосновано поднимался вопрос серьезности чужих намерений. Симпатия Арсения вполне имела место быть взаимной, но не ясно, равновесно ли полномасштабной? Не понаслышке знакомый с их общим коммьюнити и его нравами, он боялся напороться на типичное одноночное отношение, стать насечкой на спинке кровати, которая перестанет быть интересна после добычи.       Из этого всего неизбежно напрашивался только один вывод, одно решение, и имя ему было время. Анализировать и разглагольствовать он мог сколько угодно, но все это будет впустую за неимением достаточного количества вводных данных, и потому, как бы неутешительно это не было, ему оставалось только дать событиям развиваться в их естественном ритме, наблюдать и, конечно же, надеяться на лучшее, но готовиться к худшему.       Кивая самому себе, Арсений наконец-таки оставляет ложку в покое и делает первый глоток — который в ту же секунду приходится выплюнуть в раковину. Пересоленный кофе — это что-то новенькое. Влюбился, что ли?

***

      За следующие несколько часов, пока его собутыльники блаженно дрыхнут, Арсений успевает переделать свой кофе, перемыть посуду, предупредить Юлю, что шеф задержится по уважительной причине, погрызть остатки свинины, прокрасться в комнату за ковриком, кое-как заняться йогой в тесноте кухни, чуть не опрокинув стул пару раз, посмотреть лекцию про сингулярности на ютубе и полить цветы. Однако к отметке двенадцати на циферблате его подпитанная нервами и недосыпом продуктивность все же издыхает и утыкается в ленное копание в соцсетях с закинутыми на стол ногами и страшным желанием включить что погромче, чтобы проснулись не то, что соседние комнаты, но и весь этаж.       Ему уже начинает казаться, что от бессмысленного листания ленты на пальце скоро образуется мозоль, как неожиданно появившийся на экране пост Егора заземляет обратно в сознательность и поднимает из недр памяти озарение, на которое вчера из-за очевидных событий совсем не было времени.       Нужный аккаунт в подписках находится легче, чем он думал, но Арсений медлит, разглядывая безличное оформление с ником «hasnuts», и нервно закусывает губу, внезапно поймав себя на ощущении, словно он делает что-то предосудительное.       Тот факт, что об этой стороне коллеги он узнал только вчера, хотя на его памяти это чуть ли не первое, чем представляют себя многие мастера, складно совмещается со стремительным, судя по тому, что Арсений слышал, переездом. Начало работы в «Зеркале», как самая бредовая из возможных затей в мире, становится вишенкой на торте и само собой наводит на мысли, что за прошедшим временем в словах Антона о его деятельности скрывалось нечто не самое приятное, что-то, что заставило настолько радикально изменить свою жизнь и отказаться от творчества — что лично для Попова было смерти подобно.       С другой стороны, показывая ему свои работы, парень наверняка осознавал, что подобная сфера подразумевает определенный уровень публичности и шанс быть найденным велик, так что если бы Антон правда по какой-то причине был против связывания его личности с его рабочим аккаунтом, он бы просто не понимал эту тему, так ведь? По крайней мере, это то, чем успокаивает себя Арсений, все же нажимая на последний пост.       Опубликованный два с половиной месяца назад и не увиденный мужчиной в его ленте, он предупреждал о закрытии записи на неопределенное время, распространенными фразами говорил о необходимости перерыва и выгорании. И никак не намекал на полное прекращение работы мастера — что контрастировало с ощущением, которое вызвал вчерашний непродолжительный разговор.       Ответов от сыскной работы появилось меньше, чем вопросов, и Арсений не успевает поставить мысленную заметку как-нибудь завести эту тему вновь, возможно, даже в какие-нибудь следующие совместные посиделки, которые, он уверен, обязательно случатся, как чужой голос заставляет его воровато подпрыгнуть на своем месте и стремительно обернуться.       — Утро доброе, — мешая с зевками, хрипит Антон и подвисает в текстурах на пороге, ни капли не выглядя как человек, которому, в отличие от него самого, удалось урвать почти цивилизованное количество сна: обычно аккуратно уложенные кудрявые волосы топорщатся в разные стороны, делая его похожим на домовенка Кузю, на лице заметны розоватые складки от подушки, а зеленые, чуть опухшие глаза потерянно хлопают ресницами в попытках хоть немного настроиться на бодрость.       И словно этого было недостаточно, Антон не просто стоит, весь из себя помятый и разнеженный, так еще и стоит в его, Арсения, одежде на его кухне, после ночи в его кровати — в самом невинном из форматов взаимодействия, конечно, но это далеко не отрицало мыслей обо всех остальных. В самой растянутой, застиранной — но зато самой мягкой и любимой — футболке, в шортах, которые видели еще питерские кухни и квартиры. Арсений просто-напросто заглядывается на настолько по-домашнему мягкого парня, рассматривает каждую деталь и запечатляет в памяти, кладет монеткой в копилку подобных, по-своему интимных в типичной утренней откровенности воспоминаний, которых, как он надеется, с ним однажды станет больше.       Шастун, представший перед ним впервые в настолько обнаженном виде — если за обнаженность можно считать очевидное легкое похмелье и отсутствие груд металла, которые исчезли с него еще перед сном и теперь покоились на прикроватной тумбе маленькой кучкой — покоряет совершенно катастрофически, в свойственной ему манере, по-кошачьи без всяких усилий протискиваясь в самое невообразимо недоступное место. И уже в который раз — это сердце Арсения.       Мужчине хочется корить себя за такую поспешность, за такую беспомощную и глупую влюбленность, когда ты еще толком не знаешь человека, не знаешь, чем он живет и чего боится, не знаешь, о чем думает перед сном и откуда эта ссадина на левой коленке — но зато уже можешь легко представить и загородный домик с садом, и Новый год только для двоих с поцелуями со вкусом шампанского и «Иронией судьбы» на экране, и тихие летние вечера, когда в разговорах нет нужды и есть только вы и закатное солнце, окрашивающее стены охрой.       Но в то же время, как бы не было это пугающе и дестабилизирующе, в Арсении не находится сил ненавидеть то эндорфиновое окрыление, которое неизбежно рождается в душе вместе с бабочками. Привыкший окунать себя с головой в любую встречную эмоцию, проживать всю глубину, потому что только так он чувствует себя живым, Попов даже не пытается остановить свое падение и позволяет себе наивно упиваться всем, из этого вытекающим: и тревожной неизвестностью, и щемящим восхищением, и робкой надеждой — уже знает, что посвятит весь вечер и возможно ночь клацанию по клавиатуре в попытках запечатлеть то самое в буквах.       За всеми стремительно протекающими в голове кризисами и размышлениями, Арсений едва ли не пропускает чужой, чуть заторможенный взгляд, скользящий по нему сверху вниз, начиная от едва сдерживавшего его шевелюру плюшевого ободка для умывания с лисьими ушками и заканчивая телефоном со все еще ярко горящим экраном. И открытым аккаунтом «орешка».       Выражение лица Антона, очень часто кристально чисто показывавшее любую мелькающую за ним эмоцию, мечется где-то между уязвленностью и паникой, чужие брови не понимают, подняться ли от удивления или свестись на переносице, а сам он застывает, моментально теряя все следы сонливости.       Арсений же, бесповоротно уличенный, лишь непроизвольно округляет глаза, запоздало осознавая собственный промах — ведь было тысячи менее инвазивных, менее постыдных способов поднять этот разговор — не решается произнести что-либо первым, дёргано проглатывает то натянутое молчание, когда оба человека понимают, что пути назад нет.       Спустя несколько слишком длинных секунд Антон все же отмирает. Напряженные черты расслабляются силой воли, он прикрывает глаза и устало протирает лицо рукой, словно бы пытаясь стереть с него промелькнувшую откровенность — и вполне себе успешно. Потому что к моменту, когда парень достигает соседнего с Арсением стула и тянется за оставленными на столе сигаретами, в нем уже не рассмотреть ни намека на дискомфорт, лишь какое-то странное смирение и, может быть, даже тень невеселой улыбки. И это ему будут что-то говорить про умелые маски.       — Ага. Надо было догадаться, что от «великого и ужасного всея Чистопрудного» ничего не скроешь, — усмехается Антон и растягивает паузу несколькими щелчками по зажигалке, в которую Попов уже успевает попрощаться со всеми розовыми замками, наивно настроенными им: если его сыскная работа и правда была покушением на что-то личное, надругательством над личными границами, которые парень, справедливости ради, все же провел, показывая ему не аккаунт, а фото из галереи, то проебался он, конечно феерически.       Мозг Арсения стремительно разгоняется до извинительных конструкций, теряется в том, как оправдать себя, но мужчина не успевает сказать и слова, потому что Антон выбивает из-под них почву… Смешком?       — Господи, да не смотри ты на меня так, — размеренно выдыхает дым он и растягивает губы в какой-то совершенно не укладывающейся в голове скромной улыбке. — Все норм, Арс. Ты ж ниче криминального то не сделал, так что даже не думай извиняться. Я просто не ожидал и немного не планировал, но это мои заебы уже. И я могу понять любопытство.       — Если честно, я не то чтобы прямо искал, просто хотел проверить догадки, — уводя взгляд от встречи с ясной зеленью напротив, все же не сдерживается от объяснений Арсений и наконец-то блокирует чертов телефон, кладя его экраном вниз. — Оказывается, я уже давно был подписан на тебя, просто не сразу узнал.       — Погоди, реально? — где-то на периферии сигарета замирает на пути ко рту, и мужчине приходится бегло посмотреть на лицо Антона, чтобы считать искреннее удивление на нем. — У меня, конечно, акк безликий, но ебалом в сториз я точно светил раз в пару недель.       — Не всегда руки доходят все смотреть, — может лишь только уныло пожать плечами Арсений, принимаясь обводить кончиком пальца узор на скатерти, чтобы хоть как-то сублимировать все еще грызущую душу неловкость от посягательства на то, где ему не рады, которая как-то сама собой скручивала громкость на его разговорчивости и умении отовсюду выкрутиться. Потому что здесь крутиться было некуда. Антон сам сказал — «не планировал», а Попов с намеками, как оказывается, не так хорошо знаком, как думал.       — Арс. Арс, посмотри на меня, — Шастун зовет сначала тихо, а потом уже более настойчиво, разворачивается почти полностью, чтобы обратить на себя внимание, и смотрит как-то странно стыдливо, как будто это его роль здесь. — Ну что ты как побитый щенок сидишь, а? Нашел, знал уже — похеру. Из нас двоих мне тут неловко должно быть, что я хрень какую-то скрытную устроил, будто я не публичная персона. Словно ты бы все равно рано или поздно не узнал.       Чужие слова еще больше рождают желание завернуться во что-нибудь потуже, скрыться с чужих глаз, и Арсений не понимает, когда он успел стать настолько легко читаемым для парня, в какой момент тот нашел код к его шифрованию от чужих глаз. Возможно, проблема была в том, что его территория заведомо не допускает притворства, не дает шанса скрыть ни одну из мириады эмоций, вечно бушующих в душе мужчины, но легче оно это внеплановое обнажение почему-то не делает.       — Я тебе уже сказал, это чисто мой заеб, окей? — продолжает Антон и как-то нервно затягивается дважды между предложений. — Я просто думал– Да хер его знает, что я думал. Прятался скорее и зарывал голову в песок. Может, будет звучать тупо, наивно даже– Но вот, Арс, тебе никогда не хотелось просто… Исчезнуть? Не вот это «щас как вскроюсь в ванной», а, знаешь, начать все с нуля. Откреститься от всего, что было и кем ты был, сделать вид, словно это все случилось с кем-то другим, не с тобой?       — Конечно, хотелось, — автоматически отвечает Арсений в затянувшуюся паузу на методичное утрамбовывание окурка в пепельнице раньше, чем успевает полноценно осмыслить чужие слова.       Не нужно быть гением, чтобы понять, что Антону сейчас многого не нужно, ему не нужна взаимность с рассказом мужчины о том, как он точно так же сбежал из родного города, прихватив лишь три чемодана и Сережу под ручку, гонимый пресловутым стыдом, сожалениями и разочарованием в себе, как сменил сим-карту, отправив новый номер разве что родственникам, как ритуально сжег все связывающее его с прошлым и себя вместе с этим. Для всего этого еще будет время, но сейчас он понимал, что прозвучавший вопрос был больше риторический, робкое протягивание мостика на другую сторону, попытка почувствовать, что Антон не один в этом чувстве.       — Мне кажется, в этом нет ничего плохого, — намеренно непринужденно пожимает плечами Арсений и тянется к чужой пачке. Если уж они решили спонтанно приоткрыть окошко в ночь под лучами ленивого осеннего солнца, то без никотина тут не обойтись. Антон не торопится продолжать, крутит зажигалку на столе, и мужчина не сводит с него внимательного взгляда, впитывает каждую черту, анализирует чужое состояние, чтобы выверить слова. — И думаю, рано или поздно, все через это проходят. Невозможно же всю жизнь тащить за собой прошлое, от чего-то точно придется избавиться. Может, не всегда стоит делать это радикально, но как минимум отпускать и двигаться дальше нужно почаще.       — Бля, ну ты прав, конечно, но вот с «не радикально» у меня как раз таки сложно. Мне ж драматично захотелось, сбежать куда глаза глядят и прикинуться сусликом, — вытаскивая из протянутой ему открытой пачки сигарету для себя, Антон мастерски спешно прикуривает и, вместо того, чтобы передать зажигалку, вытягивает руку в сторону Арсения, добывает пламя и для него, кошмарно обескураживает мимолетной галантностью, на секунду заставляя забыть, о чем они вообще разговаривают. — Но ведь и это у меня хуево вышло, понимаешь? В каком вот месте я распрощался с прошлой жизнью, если я продолжил пиздеть об этом всем, сам нарывался на то, что кто-то узнает во мне «ореха»? Да даже хер с ним, с разоблачением, я ж все равно вернуться собирался. И что это тогда такое? Тупость какая-то, если честно…       Наполняя дымом кухню на пару с парнем, Арсений дает тому вдоволь выговориться, участливо кивает, наблюдая за чужой размашистой жестикуляцией от фрустрации на самого себя, и не может не поразиться тому, насколько его — все еще, между прочим, литературная и возвышенная — душа ликует от парадоксального сочетания трезвого самоанализа и словарного запаса на уровне пятого класса. Было что-то ужасающе притягательное в подобной простоте и ясности, в искренности чужих эмоций, настолько непривычной для него.       — Антон, послушай… — почуяв момент для его ответа на короткую тираду, который, судя по визуальной нервозности сидящего напротив парня, ожидался почему-то приговорным, Арсений выпрямляется и укладывает локти на стол, давая сигарете тлеть самой по себе, принимает чуть более серьезный вид, морально готовясь наступать на ту черту, где могут пролиться откровения. — Я не знаю всей ситуации и не настаиваю на деталях, но мне кажется, что тебе стоит чуть больше себе доверять. Даже если это все и правда, как ты говоришь, «тупость», быть может, она была зачем-то тебе нужна? Что-то случилось, что подтолкнуло тебя на такой побег, и ты просто-напросто справлялся с этим, как мог. В этом нет ничего предосудительного.       Каждое слово, пророненное Арсением, планомерно сдувает весь раздосадованный запал парня, и под конец Антон и вовсе зависает с невидящим взглядом, очевидно, беря короткую паузу на обдумывание чужих слов, дымит как паровоз и наконец, спустя несколько слишком длинных минут, когда мужчина уже изводится от незнания, не переступил ли он чего со своими философствованиями, побежденно качает головой.       — У тебя вот, на все ответ мастера Йоды найдется, да? — противоположно задумываемой насмешке тепло произносит Антон и тушит прожженный до фильтра бычок в переполненной пепельнице, на что мужчина может лишь закатить глаза со скромной улыбкой в понятном обоим «ну, а что ты хотел?».       Дверь в чужой внутренний мир на глазах Арсения закрывается настолько незатейливо и мягко, что это даже не обидно, как бы ему не было любопытно — Попов уже знает смысл того, что последует за умелым переводом темы, и, если быть честным, он и рад такому раскладу, сам не до конца готовый к более основательному погружению. Ему не хочется вот так, скомканно и вынужденно, хочется подождать, пока Антон сам не захочет поделиться.       — Ладно, хуй с ним, с этим всем, — махнув рукой на все сразу, Антон потягивается на стуле, выпрямляет сцепленные замочком руки до хруста суставов — тут же морщась от боли в раненой руке, на которой, к слову, пора бы поменять повязку — и впервые за долгое время встречается взглядами с Арсением. — Я ценю и поддержку, и почву для размышлений, правда, Арс, но котелок не варит от слова совсем. Так что, давай, как-нибудь в другой раз расскажу тебе эту сопливую историю, окей? А пока, молю, поставишь чайник? Сушняк, пиздец.       — Договорились, — склоняет голову Арс, чтобы скрыть невольную детскую радость от обещанного «как-нибудь», и поднимается с места, жестикулируя в сторону холодильника. — Там еще минералка должна быть, если ее Сережка ночью не выдул, help yourself, как говорится. Тебе ж зеленый, я правильно помню?       — Сэнькью вери мач, и ага, зеленый, — уже едва обращая внимание на мужчину после соблазнения живительной влагой, Антон подрывается вслед за ним, сталкивается с Арсением локтями по пути, вызывая тихий смешок, и по-хозяйски роется в поисках своей добычи, продолжая говорить куда-то вглубь холодильника. — Стой, я ток щас вспомнил, а че с моей чисткой от всего этого лавкрафтовского дерьма то? Или это просто был такой виртуозный предлог?       — Во-первых, у Лавкрафта не было Бафомета, это тамплиеры и Кроули на него томно вздыхали, — все же не сдерживается от минутки занудства Арсений, пока заливает кипяток во французский пресс с чаинками, и намеренно невозмутимо переглядывается с присосавшимся к лазурной бутылке парнем. — А по поводу чистки… Ты разве не заметил? Я тебе вчера святой воды в запивку подлил, достаточно будет.       Отвлекаясь на красноречивое закатывание глаз на его дотошность даже в столь ранний час, Шастун не разу поспевает за открытым стебом над ним и так и замирает с бутылкой в руках, замедленно округляя глаза.       — Погоди, реально что ли?       — Конечно, нет. Но если так хочешь, могу в чай добавить.       — Блять, Арс! Ну я ж поверил-