иронично до рвоты

Война: грохот рушащихся зданий, взрывающийся мелкой крошкой асфальт. Война: трупы бегут и падают, еще не осознавая, что они трупы. Война: пахнет дымом, фонарный столб кренится, разрывая линии проводов, стекло остановки мерцает мелким крошевом и впивается в лицо. Война: забитые шумом барабанные перепонки, визжащая над городом сирена, взрывающиеся машины, и крики, крики, крики. Война: так хочется проснуться. Она не просыпается. Ноги заплетаются, шарф давно сорвало порывом (ветра? скорее взрывной волны), глаза слепо ощупывают местность: очки сломались, и висят на одной дужке, и в ушах уже просто странно звенит. Надо идти. Нужно двигаться. Бомбоубежище, куда должны были отвести мать и сестру, они же вышли раньше, они же уже там? Тупая усталость бьется в висок, сознание корчится в агонии: слишком. Всего вокруг — слишком. Она не понимает, где находится. Налетевшую было панику хоронит под собой привычный ужас. Она живет в этом. Неудачно, нехорошо получилось, но она живет в этом уже полгода. Очередной налет, один из многих. Она справится. Следующим утром она просыпается и узнает, что это было лишь начало лондонского блица. — СВО действительно не существует. Ты счастлива? — закатывается истерическим смехом, глядя в грязное стекло окна. Из него смотрит сумасшедшая и корчит рожи. Дети за спиной перешептываются. Живот болит от смеха, лицо скоро порвется, но это так уморительно, боже, кому же рассказать шутку? Сумасшедшая в отражении понимающе подмигивает и тоже складывается пополам от хохота. Через три часа их отводят в другой бункер. В закрытом, затхлом помещении люди жмутся ближе друг к другу; невдалеке плачет младенец. Звонкий, заливистый смех аккомпанирует дребезжанию потолка и гулу от ударов снаружи. Через десяток минут ей отвешивают сильную пощечину — она замолкает на секунду, прежде чем вновь рассмеяться. Это же так забавно! Почему им не смешно? Дети жмутся подальше от нее, воспитательница вновь заносит руку, а она не в силах пошевелиться — как тогда, в самый первый раз. Смех взлетает под потолок: истерический, переливистый, заразительный. Только почему-то никто больше не смеется.

***

Следующим летом к ней приходит письмо из Хогвартса. Следующим летом в приют возвращается Том Риддл, и директриса замирает, сжимая перила, видя, слыша: Элен Коинс хохочет, упираясь в коленки, стоя перед мальчиком постарше. Выдавливает из себя: — Как же… иронично. Как загадочно, — и падает на обочину. Смех взвивается выше, ввинчивается в уши: мелодичный, приятный, сейчас он похож на гудение истребителей. Том отмирает и проходит мимо. Слетевшие с его дороги девочки, которых и пальцем никто не тронул — привычная стабильность. Элен — Лена, Леся, — смеется, взрывая пальцами сухую землю. Мисс Коул думает, что эта девчонка, впервые увидевшая Риддла — действительно — знает. Приют навещает знакомый мужчина. Тот странный, забравший Тома на этот долгий год; избавивший их от отродья дьявола. Приложившаяся к бутылке женщина не слышит, но почти чувствует: девчонка хихикает где-то этажами выше, не слыша чужих слов.

***

Элен сошла с ума. Она знает. Это знают все обитатели приюта; это чувствуют животные, избегающие ее и кричащие при любом пересечении. Это не смог подтвердить странный доктор; потому что она сошла с ума, но не дура же? Она сошла с ума: смотрит на пустую деревянную стремянку, покоцанную временем, и видит, как мальчишка взмахивает руками. Видит, как скользит неловко нога, видит грязные кудри на земле и лицо, исказившееся от боли. Это страшно. Это жутко, это ненормально, это просто ужасно. Элен смеется. Дети избегают ее: точно сумасшедшая. Сбоку от сарая одни сорняки да инструменты; никаких пошлых анекдотов и граффити. Кажется, ее лицо разучилось складываться во что-то кроме улыбки. Кажется, тут еще не существует граффити. Еда в приюте похожа на помои из слива раковины; она радуется, что сегодня еда в принципе есть. Дети обходят ее стороной. Пусть привыкли к ее истерикам, смех странной девочки накрепко слился в головах с дребезжанием потолка, затхлым воздухом, холодом и животным страхом. С болью и ужасом. С голодом и смертью. Ее смешит многое: священное писание на английском, местная мода, устройство кухни и ползущий по подушке таракан. Ее отражение. Отзвуки несуществующей реальности, которые сами выбирают: сбываться или нет. Она смеется, и иногда слезы текут ручьем. Все вокруг такое забавное, аж до дрожи; заставляет задыхаться и скручивает животным страхом. Ей ведь и правда смешно. Смешно угодить в войну почти вековой давности, нырнуть из одного налета в другой; походя сменить тело и возраст. Уморительно иронично. Смешно встречать врача психиатрической лечебницы уже в третий раз: мисс Коул так мило о ней заботится. Смешно единомоментно потерять всех близких, любые материальные ценности и даже уверенность в своей голове. Смешно остаться абсолютно одной, запертой с детьми, без источников информации и хотя бы крупиц привычного новостного шума. Смешно начать видеть то, чего не существует. Смешно замечать, что даже видения ей врут. Смешно до сведенных судорогой губ, до промокшего от слез воротника. Страшно настолько, что розги — меньшая из ее проблем. Элен выныривает из своих истерик, как обреченный утопающий; чтобы захватить воздуха и снова пойти на дно. Том Риддл был первой ласточкой; садящийся на жесткую кровать Дамблдор — второй. Она уже научилась сдерживаться, хотя и не всегда получается. Смех рвется изнутри, газировкой разрывает гортань; она старается не давиться. Кажется, это ее шанс. Кажется, она окончательно поехала крышей.

***

Профессор Дамблдор смеривает знакомое крыльцо долгим взглядом. Том… Он хочет верить, что новая студентка окажется другой. он не верит Приют выглядит еще хуже, чем прежде. Детей меньше, они тихи, а проступающие из-под кожи очертания костей заставляют его сжать зубы. Его друга… Гриндевальда нужно остановить. Элен Коинс живет в комнате на шестерых, и чем-то отличается от прочих. И на первый взгляд — она совсем не похожа на Тома. Профессор чуть расслабляется. Девочка лохматит грязную голову, смешливо сияет глазами: янтарь почти разлетается искрами. В ней много жизни — если сравнить с другими воспитанниками приюта Вула. И, кажется… ее тошнит? Ямочки полуулыбки не исчезают с лица, Элен внимательно его выслушивает… Но профессора не оставляет чувство, что над ним смеются. Умилительное снисхождение и ироничная беспомощность: он давно отвык от такого отношения. Она не отказывается от сопровождения; выходя из комнаты, прикрыв дверь, он слышит за ней звонкий хохот. Мальчики, шедшие ему навстречу, замирают. Опасливо ведут глазами от двери на мужчину; и, развернувшись, бросаются прочь. В кабинете мисс Коул он ломается. Все же спрашивает: — Почему дети побежали прочь, когда я вышел из комнаты Элен? Ведь не хотел же. Все думал, может, зря он тогда с Томом так… жестоко? Нужно было сформировать свое собственное мнение, прежде чем слушать магглов, не справляющихся с юным волшебником. Воспитательница вздыхает, и он ловит в ее глазах… Что-то, подозрительно походящее на страх. — Я догадывалась, что вы придете за ней. Том — о, да, мы прекрасно знали, что он порождение дьявола. Эта же девчонка, — она беспомощно ведет плечами. — Сумасшедшая. Ее не забрали в психушку только чудом. — О чем Вы? — внутри растекается что-то гадкое. Зловонное. — Она смеется, — женщина делает глоток, — уже реже, но все еще… Смеялась под бомбами Блица, билась в припадках днем и ночью. Ее не пускают в церковь — она сорвала первую же службу, на которой была. Недавно ее насмешил Риддл. Дамблдор выдыхает: звучит совсем не так… Почти безобидно. И мисс Коул это замечает. — Вы не понимаете, — горяченно шепчет, снова прикладываясь к бутылке. — Она смеялась, получая удары розгами. Смеялась, когда дети решили устроить темную. Она увидела издохшую собаку сторожа — и засмеялась. — Девчонка не в себе. — Не знаю, куда вы забираете этих психов, но я буду рада не слышать ее до следующего лета. — Ее хохот предвещает беду, профессор. Я не раз просыпалась ночью от этих жутких звуков, и неизменно на следующий день случалось… что-то. Мальчик падал со стремянки. Мы лишались продовольствия. В приюте разразилась эпидемия. Дети боятся ее — и правильно делают. Но по-настоящему стоит бояться ее смеха.