Грязная ложь

      Сначала в помещение заходит стойкий, несмывающийся годами запах марихуаны. И только следом за ним скользит, будто по льду, Хан Джисон. Привычно одетый в домашние шорты и ту кофту, которую разрешили схватить по пути, пока выволакивали из квартиры. С привычно немытыми волосами, постоянно меняющими цвет (сегодня — чёрными), широкими зрачками и заспанным взглядом. Джисон весь уже довольно привычный местным работникам. Дай бог хотя бы месяц его не видеть, но Бог отступает там, где пола касается нога этого парня.       Полицейский штаб, как всегда, на взводе из-за чего бы то ни было. Снова бытовые драки, снова пойманные за вандализмом подростки, снова какая-то перестрелка за городом. Снова Хан Джисон. Обычный четверг.       — О, хëн! Твоя смена сегодня? Это я удачно! — задержанный буквально влетает в зал, подпрыгивая, подобно ребёнку, несётся к знакомому окошку, через которое видны лица местных работников. Впечатывается в стекло ладонями, не скованными никакими наручниками — прошлый век, этого придурка уже даже не провожают. — Ой, ты выглядишь ужасно. С суток на сутки, что ли?       Чанбин поднимает уставший взгляд. Заёбанный, не проспавшийся взгляд человека, который каждый день спит и видит всех этих наркоманов, как Хан, вандалистов и алкашей. Может, он бы и высыпался, если бы блевать не хотелось от этой постоянной грязи вокруг. Жизненное кредо и принципы сведут этого мужчину в могилу — так все ему говорят. Включая Джисона, уже приложившегося щекой к прозрачной преграде между ними и корчащего рожи, чтобы развеселить Со. А ему пиздец как не весело.       Мужчина разминает накаченные плечи, прежде чем встать из-за стола. Он не спрашивает, за что его притащили, не здоровается, не показывает, куда идти, когда выходит из приёмной и шагает, сопровождаемый только писком электронных замков от приложенного пропуска и каким-то напевом за спиной.       — Фотографироваться буду? А то мне пора аватарку сменить, я же волосы покрасил! Тебе, кстати, нравится, хëн? — Джисон скачет как оленёнок, спотыкаясь об собственные ноги, как пьяный. Но нет, Джисон, вообще-то, не пьёт. Он не позволяет такой дряни оказаться в его истинно чистом и прекрасном теле. Джисон просто до упора накуренный. Как, собственно, и всегда, когда его сюда приводят.       Младший пару раз пытается прильнуть к Со, облокотиться на его плечо, пока тот останавливается на короткие мгновения в коридоре перед дверью, но каждый раз отлипает ровно перед тем, как стоящий впереди начнёт орать и материться.       — Ты не заебался сюда ходить, как к себе домой? Думаешь, ты ебать какой весёлый? — почти за шиворот заталкивает парня в комнату с ростовой линейкой, расчерченной на стене. В этом действии нет никакого смысла, потому что Хан и так идёт сам и даже не тормозит, но это в каком-то роде привычно — демонстрировать придуркам-дилерам, где их место, даже если сейчас они всё ещё не в тюрьме. А мелкий только хихикает, поправляя волосы, которые совершенно в этом не нуждаются, — эту причёску уже не спасти — и прижимает лопатки к стене с линейкой.       — А зачем вы за мной каждый раз посылаете? Ей богу, столько лет гоняетесь, а пока из результатов только пополняющийся список клиентов из ваших же работников.       Губа Со дёргается, скулы почти немеют от сжатых челюстей, и этот вид был бы красивым и сексуальным, если бы обычно не предшествовал сломанным конечностям или выстрелу в бедро.       Хан Джисон не врёт. В целом, почти никогда. Иногда завышает цены за грамм, но в остальном — кристально честный человек. Говорит прямо — чистосердечное не дам, ищите сами. Говорит прямо — на руках 5 грамм травы. И действительно 5. Никогда не больше. За большим нужно ехать самим, Хан не рискнёт своей красивой задницей садиться на уголовку, как на шипы, которые сам себе и подложил. Он говорит прямо — меня покрывают, потому что половина вашего штаба у меня закупается. Полиция — сложная сфера для работы, никто и не спорит. Иногда всем нужно расслабиться.       — Хён, ну когда ж уже и ты ко мне придёшь? Твои эти синяки под глазами, честное слово… Жалко тебя. Сходи со своим этим диспетчером на свидание, что ли, расслабься. — вспышка прерывает его слова и Хан вскидывает брови так невинно и поражённо, точно ребёнок. — Хён, стой! Ну мне же для аватарки! Дай я позировать буду!       Голос у Джисона тоже прокуренный, мерзкий и хриплый. А ведь занимался вокалом раньше. Он это уже каждому второму в городе растрепал, кажется. Мужчина смотрит на него с какой-то презрительной жалостью. Каждый раз смотрит так, будто Хан Джисон не деньги зарабатывает торговлей травой, а нуждается в какой-то помощи, которую ему никто не может оказать.       Со Чанбин искренне верит, что даже половина полицейского штаба не сможет защитить наркодилера, когда того поймают за яйца. Да и станет ли кто-то из них рисковать своей жизнью и карьерой ради этого торгаша? Вряд ли. Но один дьявол знает, как Хан Джисон проворачивает все свои дела настолько филигранно и незаметно, что за столько лет ни разу не напоролся на уголовную статью. Половина города в лицо знает самого популярного закрутчика, ночные клубы сидят у него на процентах, палятся и закрываются, но никогда не выдают поставщика или выдают, но не того. Если можно ненавидеть кого-то до смерти — Со Чанбин ненавидит Хан Джисона именно так.       — Так что там с диспетчером? Ты до сих пор к нему свои яички не докатил? Смотри, уведут же прямо из-под носа. — младший корчится, хрустит пальцами поочерёдно, облизывает сухие губы таким же сухим языком, и это настолько противно, что уже кажется, будто это и не человек вовсе, а какая-то картина артхаусного художника.       — Заткнись… — если и есть люди, в которых Со Чанбин до сих пор верит, то парень из диспетчерского отдела — точно будет первым из них. Даже краем уха слышать, как облизывает его образ этот дрянной сухой язык… Сразу хочется убивать. Жаль, нельзя. — Не твоё это дело. Не лезь к нему. Даже не думай приблизиться к нему хоть на пять метров. Я узнаю. И ты за это очень дорого заплатишь. — вместо того, чтобы сжимать прокуренное горло, сжимает штатив под камерой, не меняющий своего положения уже многие годы и, наверное, вросший в плитку на полу. Почти помогает представить, как душил бы эту мразь прямо здесь, под камерами, и немного успокоиться.       Есть ли у Со Чанбина проблемы с агрессией? Ни в коем случае. У него есть только искренняя, чистая влюблённость, которую нужно защищать и беречь. И сильное тело, чтобы воплощать в жизнь самые страшные сны тех, кто попробует хоть пальцем тронуть…       — Бин?.. Ты занят?.. Там вызов, все уже уехали. Можешь… О, Хан. Снова тут. — дверь открывается с лёгким писком пропуска по ту сторону и тихим шорохом.       …Хван Хëнджин. Ангел во плоти, явлённый этому миру исключительно для того, чтобы о нëм заботились, оберегали, стояли перед ним на коленях и смотрели, как смотрят на божественное проявление самые страстные правоверы. Высокий, идеально сложенный, со слегка подвитыми на кончиках светлыми волосами, каждое пятнышко на своём месте, как эта очаровательная родинка под глазом… С этим его немного бубнящим голосом, словно пухлые губы от усталости не до конца открываются на каждом слове. В прямых классических брюках на длинных ногах и застёгнутой на все пуговицы белой рубашке, ворот которой обёрнут полуспущенным галстуком. Хочется этого малыша спрятать, придержать, укутать в самый ласковый и нежный мир, которого он достоин. Но этот малыш выбрал работать в полиции, хоть и не ездит на вызовы, а просто принимает звонки.       Бог, если он есть, свидетель — Хëнджин лучшее, что случалось с Со за всю его долгую, опасную и дрянную жизнь. Тот факт, что этот штаб настолько невелик, что диспетчерская буквально находится за стенкой от главных офисов, а не в другом здании — почти благословение на гудящую и взлохмаченную голову офицера.       Чанбин так и застывает на несколько секунд, вперившись взглядом где-то между широко раскинутыми плечами парня, который раз гадая — показалось ли ему однажды в раздевалке, что под рубашкой, на ключицах, есть ещё больше родинок? Это сводит с ума.       — О, самый красивый диспетчер! Привет! — Джисон не двигается с места, только ручкой машет так мило и уверенно, как близкому родственнику. Смотрит на Чанбина искоса, с лёгкой насмешкой, мол — «Я сам к нему не подхожу, видишь? Он ведь своими ногами сюда притопал.»       — Пойдём. Этого придурка отведу и поеду. — мужчина вмиг собирается с мыслями, как только этот блядский рот открывается снова, готовый выдать и любые тайны, и любую глупость, которую он на ходу придумает. Буквально в мгновение оказывается рядом с брюнетом, хватая за шкирку и толкая вперёд.       Хан и так знает, что делать и куда идти — перекинуться парой слов с нужными людьми, заплатить штраф, напомнить про новые партии тем, кому актуально, да поплестись домой или в клуб. Свои заказанные 5 грамм подполковник и так уже получил при изъятии. Забавно доставлять траву в полицию — даже прятаться не надо, по правильным рукам всё всегда доходит до клиента безоговорочно.       Эх, а как бы хотелось, чтобы хён тоже стал его клиентом… Этому парню реально необходимо расслабиться. Вон он, даже трахнуть не может того, кто ему так много лет нравится. Хван его уже сам обхаживает, чуть ли не кричит о том, чтобы большой и мощный офицер взял его прямо тут, в комнате для допросов или раздевалке. Ей богу, галстук приспустил, плечи ему помял перед уходом, восхитившись мускулами и попросив обязательно прислать программу тренировок. Интересно, Со Чанбин ближе к реально тупому или святому? Потому что никто бы не стал так долго отказывать себе в хорошем сексе с таким парнем, как Джинни.       Даже Хан Джисон. Особенно Хан Джисон.       В клубе всегда должно быть темно. Это атмосфера раскрывающихся секретов и потаённых фантазий. Атмосфера безопасности без стыда и последствий, где никто особо не смотрит на лицо. Только на то, как ты двигаешься, отдаваясь ночи с головой. Хëнджин отдаётся здесь всему, включая, конечно же, ночь. Тут нет места стрессу, который так отчаянно пожирает мозги в штабе целыми сутками, нет места глазам, которые могут осудить тебя, сдавшегося и утонувшего. Никто не скажет: «А мама ведь говорила тебе идти в педагогический, Хёнджин-а», твоё прошлое никого здесь не волнует. На адреналин и дофамин подсаживаешься быстро — быстрее, чем на траву, если честно. Для того, чтобы впервые поцеловаться с незнакомцем на танцполе, Хвану потребовалась всего неделя. Для того, чтобы попробовать косяк из рук приятного молодого парня с химическими кудряшками — четыре месяца.       В первый раз было страшно. Словно переступаешь черту, после которой не вернёшься назад, что, впрочем, оказалось правдой. Но не прошло и месяца, как сатива стала верной партнёршей, сопровождающей парня пару раз в неделю на такие мероприятия, как сегодня, а индика — любовницей, проводящей с ним долгие ночи. Первое время под первой хотелось трахаться по пьяни, отрываться, приставать к людям и подставлять им своё тело для восхищения. Спустя время эйфория прошла и остались только жаркие танцы, изматывающие тело, десятки холстов в квартире, измазанных красками и маркерами, тетради стихов и текстов каких-то песен. Следы присутствия. Сон никогда не был настолько не нужен и настолько необходим одновременно. Весь клуб знал, что «Джинни» приходит, танцует половину ночи, а вторую половину отсыпается в привате, снятом самым крупным поставщиком травы. Хана здесь не боятся, скорее даже ненавидят. Монополист, не подпускающий никого к торговле и фантастически скрывающий свою деятельность от полиции, в которой каждый третий — его клиент. Хан — тот, кто знает все секреты этого города. Его необходимо ненавидеть.       Шёлковое одеяло приподнимается с краю, заставляя вытянувшееся во всю длину тело дрогнуть, лениво разлепляя глаза, и тут же прикрыть их снова с выдохом. Тело перекатывается на мягких простынях, растягиваясь плашмя на животе, с разведёнными в стороны конечностями. Послушный.       Когда тонкая ткань сползает с гладких плеч, естественным образом изогнутой поясницы, лениво разведённых лодыжек, вид открывается, честно говоря, возвышенный. Джинни — не шлюха, которая отдаётся. Джинни — самый ценный экспонат, который позволяет. Пусть даже его «позволяет» никогда не заканчивается.       — Что, Бин опять тебя не замечает? — Джисон смеётся низко, горлом, пока прокладывает пальцами путь вверх от голеностопа и до бедра. Тело под его рукой не вздрагивает, вообще никак не реагирует, даже не издаёт звуков, кроме сонного утвердительного мычания. — Ну, ну, что-то ты расклеился… Он просто стесняется… Если бы он увидел тебя таким, каким я тебя вижу, он бы уже лежал у твоих ног, детка… — кожа Хвана тёплая, нежная, как у ребёнка, мышцы податливые, не слишком заметные, но играющие в бликах неоновой подсветки.       Ладонь скользит под нижний край боксеров на ягодицу, осторожно разминая. Свободной рукой Джисон играется с ширинкой собственных джинс, проводя ногтями по выступающему шву и постукивая пальцами по пуговице. Есть ли у Хана моральные принципы? Вероятно, где-то завалялись, он ведь не делает это против желания растянувшегося под ним Хвана. Смотреть на двух влюблённых друг в друга мужчин, один из которых накуренный лежит под ним и даже задницу не подставляет, — настолько расслаблен и погребён собственным наслаждением от последнего выкуренного косяка — даже немного обидно. Смешно, конечно, но обидно. Страдающий от неразделённых чувств Джинни уже не такой сексуальный, каким бывает, когда отдаётся атмосфере и забывает обо всём.       — Я могу всё исправить, малыш… Хочешь, я позвоню Бину? — носом проводит по голой спине, прямо по позвонкам, наверх, к шее, и шепчет еле слышно, с улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего. — Он приедет, посмотрит на тебя, и сразу влюбится. — облизывает загривок парня, перекладывая обе руки на его затылок и зачёсывает длинные волосы наверх, где они не мешаются.       Хëнджин до невозможности податливый. До невозможности накуренный и пьяный. До невозможности милый, когда, как котёнок, прикрывает глаза совсем мечтательно и кивает, ёрзая лицом по подушке. До невозможности неправильный и дьявольски привлекательный, когда Хан предлагает растянуть его перед тем, как Со обязательно приедет.       Это давно пора было заканчивать. Со Чанбин такой чистый и правильный, что блевать тянет. И рядом с ним даже самая грязная игрушка, коим является Хван, становится белоснежной, как самый качественный снег, разбиваемый прямо сейчас чьей-то пластиковой картой за стеной. В лучшем случае Хан получит ещё одного клиента в полиции, который встанет на кривую дорожку вместе с остальными, и, о, Джисон уверен, Чанбин на траве не остановится. Вероятно, денег у него немало, судя по слухам, а стресс такой сильный, что даже спайсы его не удовлетворят. И тогда он захочет большего. В худшем случае — оба полицейских просто поругаются, потому что Хван уже точно никуда не уйдёт, слишком сильно погрязший в расслаблении и привычке.       — Давай, милый, я звоню. Скажи ему, чтобы приехал. — член в очередной раз медленно погружается в горячую, расслабленную плоть, принимающую его без сопротивления. Никто из них никогда не ускоряется и не просит сильнее, ведь зачем? Вспотеть, запыхаться и идти в душ? Не интересно. Лучше уж час-другой медленно наслаждаться тем, как Хван засыпает, расслабляясь ещё сильнее, начинает сопеть и храпеть на каждом медленном толчке. Парень внизу почти урчит от удовольствия, и это даже противно, потому что наслаждается он, очевидно, не сексом, а фантазиями о том, как Со приедет сюда и увидит его вот в таком виде. Насколько глупым стал этот красавчик после нескольких месяцев почти ежедневного воздействия на лёгкие и слизистые весёлых препаратов, поставляемых руками, протягивающими к его лицу телефон с громкими гудками в динамике… Насколько сильно повредился его мозг, чтобы думать, что его дружку понравится эта картина?       Понял ли Чанбин, что Хвана, звонящего ему и мурлыкающего в микрофон, прямо сейчас насаживают в приватке ночного клуба? Что он там вообще промямлил? «Я очень соскучился, пожалуйста, приезжай и поцелуй меня…»? Что-то вроде такого ванильного дерьма, которое почему-то так сильно нравится Джинни? Когда вместо мурлыкания из губ парня вырывается мычание на грани со стоном, Хан убирает телефон в сторону. Не нужно спрашивать, едет ли Со сюда. Он не может не ехать. На лице расцветает жестокая усмешка, а тело наваливается на спину Джинни, вдавливая того в постель. Глаза сами собой прикрываются.       Ты должен оставаться моим, малыш.       Ты должен услышать, какой ты противный и грязный, и остаться моим.       Со Чанбин не просто идиот. Он влюблённый идиот, а это в разы хуже.       Со Чанбин подрывается с постели и вылетает из дома практически как был — не умывшись, не одевшись должным образом, не убрав волосы хоть в какое-то подобие укладки. Почему? Потому что очевидно пьяный Хван Хëнджин позвал его в клуб? Да, чёрт возьми, именно поэтому. Конечно, Со хотел бы, чтобы их свидание прошло в дорогом ресторане, но выбирать не приходится, если не можешь собрать яйца в кулак и позвать своего возлюбленного самостоятельно. Немного странно, что это клуб, ведь Чанбин даже не пьёт, но, может, Хëнджин просто не знает об этом? Он ведь совершенно точно позвал старшего на свидание… Совершенно точно сказал: «Я скучаю и очень хочу тебя увидеть»… Это не может быть ничем иным…       Чанбин ощущает себя школьником. Руки на руле дрожат, улыбка не сходит с лица ни на секунду, щёки краснеют, а нога на педали трясётся, подставляя под аварию в худшем случае, если этот тремор не остановится. Он никогда не думал, что влюблённость может сделать с ним что-то подобное. Он офицер полиции, взрослый, здоровый мужчина, который совершенно точно уже не реагирует, как ребёнок, и не доверяет всем подряд. Но Хван Хëнджин… Это безумие. Абсолютная одержимость, если это слово подходит к тем чувствам, что испытывает мальчишка в теле сурового взрослого мужчины.       Клуб даже снаружи выглядит плохо. Как самая большая ошибка по молодости, когда ты ещё не знаешь, что делаешь и зачем. Куча молодых парней и девушек, возраст которых заставляет задаваться некоторыми вопросами. Вряд ли эта толпа ожидает прямо сейчас увидеть перед собой полицейского в гражданском — благо машина не рабочая, а своя, без мигалок. Место, в котором царствуют похоть, алкоголь и грязь, которой здесь всё облеплено. Достаточно ли Чанбин ослеплён улыбкой любимого диспетчера, чтобы не замечать этого всего? Определённо, достаточно.       Фейсконтроль пройти не сложно, от него тут одно название и полупьяный охранник у входа, который сам бы этот фейсконтроль не прошёл. Хëнджин на звонки почему-то не отвечает, и Со уверен, что это всего лишь из-за громкой музыки внутри. А внутри… Честно говоря, ещё хуже, чем снаружи. Множество тел вокруг, танцующих, лежащих на диванах, целующихся и пьющих, пьющих, пьющих. И запах чёртовой травки, который ни с чем не перепутаешь…       Почему? Почему именно сюда его позвал этот милый мальчишка?..       Хан Джисон. Ну естественно. Кого ещё мог найти Чанбин в этом месте, прикрытом ладонью дьявола? Собственной персоной, прислонившийся к барной стойке и высматривающий что-то вполне конкретное у входа. А именно — Со Чанбина. Почему?.. Для полицейского в жизни не бывает неожиданностей. Всё всегда связано, переплетено, следует друг за другом по цепочке, но…       Почему?       Парень подлетает к нему быстро, двигаясь невероятно ловко в этой толпе. Здесь его стихия, его территория, и никто не посмел бы сомневаться в том, кто на самом деле властвует в этом месте. Хватает за предплечье, пока Со отчаянно старается не думать, отключить мозг, формирующий связи между тем, что было и тем, что должно произойти дальше. Ведёт куда-то, пока мужчина в ступоре и даже не сопротивляется, хотя должен, должен и мог бы! Но…       Почему?       Коридоры приватов тёмные, с приглушёнными огнями на канделябрах, на которых даже не настоящие свечи, а лампочки. Ничего здесь не настоящее. Двери какие-то плывущие, стены и пол грязные, звукоизоляция ужасная, из-за чего стоны доносятся из-за каждой второй двери, мимо которых они проходят. Мозг кричит остановиться, не идти дальше, не видеть того, что должен увидеть, чтобы убить свои собственные фантазии. Как? Как они, нахрен, познакомились? Как Джисон смог… Заставил ли он его? Заманил ли его сладкими речами, на которые, несомненно, был способен? А Хван? Как он мог… Как он…       Почему?       Со останавливается только перед самой дверью, с животным ужасом в глазах уставившись на затылок Хана, оборачивающегося и улыбающегося, будто всё это — шутка, пранк, смешная издёвка над лучшим другом. Глаза у него змеиные, игривые, пугающие, а движения медленные и хищные. И это тот придурок, который шутит про члены каждый третий раз, когда открывает рот в полицейском штабе?.. Тот идиот, что ставит фотографии из участка на аватарку в соцсетях?.. Это ли есть настоящий Хан Джисон, который в рот ебал полицию и их обыски? Дверь открывается мягко, не как смертный приговор, который Чанбин, вообще-то, себе уже предсказал, а скорее как усмешка над всем, во что офицер верил до сегодняшнего дня. Музыка застревает в заложенных ушах, биты бьют сильно, больно, до безумия, до истерики, которую приходится сдерживать.       — Малыш, Бин пришёл. Ты не спишь? — кудрявое проклятье отпрыгивает в сторону с такой счастливой улыбкой, что хочется достать пистолет из кобуры — но, конечно же, его там нет, потому что Со, чёрт возьми, как последний влюблённый школьник, ехал на свидание, свято веря в то, что Хван… Хван Хёнджин…       Тело на кровати перекатывается на бок, обессиленно поднимаясь на локте, пытаясь сесть. Хан отходит в сторону, не перекрывая собой встречу двух возлюбленных. Хёнджин голый, разнеженный, сонный, с влагой между ног, с мягким членом, перекатывающимся по бедру. Укуренный, пьяный, с языком, застрявшим между пухлых губ, из-за чего лицо выглядит глупым и пошлым. Иррационально красивый, как нимфа, завлекающая на смерть неосторожного путника.       — Бин… — язык парня заплетается, когда тот падает с локтей обратно на кровать, как обездвиженный застревая в одной позе с неестественно вывернутыми руками. Улыбается, протягивая слова, и расставляет ноги в стороны, запрокидывая голову и ворочаясь. — Бин, ты мне так нравишься… Ты знал? Ты меня совсем не замечаешь… — понимает ли Хёнджин, о чём он вообще говорит? С кем он говорит? Что делает его тело, очевидно, отдельно от головы?       Грязь.       Чанбин застывает на месте, желая и уйти, и остаться. Смотрит в одну точку — куда-то между ключиц, где красуется россыпь родинок, — или, возможно, ему только кажется, что они там есть, ведь в темноте их не разглядеть — и неосторожная слеза режет глаз, подобно клинку опускаясь по щеке и оставляя мокрую рану на коже.       Грязь.       Кулаки сжимаются сами собой от невозможности схватить ничего — ни горло ёбаного Джисона, ни бёдра Хвана. Ноги подкашиваются, как будто накуренный здесь один Со, а не все остальные, кроме него. Плоть на матрасе двигается под неоном, извиваясь, его член дёргается, но не поднимается — возможно, он вообще больше не может подниматься спустя столько месяцев почти ежедневного употребления этой дряни…       Грязь.       Грязь.       Грязь.       Шаг получается неловкий, не совсем вперёд и не совсем назад — просто отставленная в сторону нога, как лапа напуганного животного, решающего, убьёт ли его то, что так напугало, и нужно ли от этого бежать, или можно это съесть… Усмешка сбоку возвращает в реальность так резко и больно, что хочется выстрелить уже в себя за то, что так надолго замешкался.       — Ну что ты, Бин? Джинни так тебя ждал, а ты только смотришь на него, даже не подходишь. Хочешь пропустить стаканчик-другой перед тем, как начать? — Джисон не наркоман. Не дилер. Джисон дьявол. И Со каждый раз находит подтверждения этому, но никогда не верит, считая это всё не более, чем выдумкой людей с очень развитой фантазией. Чёрные глаза отражают попадающий в них неон, становясь двумя светящимися точками в темноте. Это глаза греха. Глаза смерти. Совершенно точно не глаза человека. Губы не двигаются, приоткрытые, не могут вымолвить ни слова в ответ, взгляд застыл на пространстве между ним и двумя горящими, розовыми точками. Хван продолжает постанывать и вздрагивать, улыбаться и выкручивать руки, не осознавая ситуацию, полностью потерянный в своём мире фантазий, где всё в порядке, где его любимый человек совершенно точно рядом с ним, просто слишком нерешительный, каким, в принципе, всегда и был.       Больно ли Со смотреть? Больно. Очень больно. Из всех людей в этом мире, кому нельзя было верить… Из всех людей, которые олицетворяли собой грязь и пороки этого мира… Хван Хёнджин был самым чистым и прекрасным, что он видел в своей ничтожной, дрянной жизни… Хван Хёнджин был тем, кому Чанбин отдал сердце, даже не зная, нужно ли оно тому… Было ли сердце этого мужчины чем-то хоть немного ценным, чтобы порадовать этого парнишку, подкрашивающего корни волос каждый месяц и носящего длинные прямые брюки? Были ли родинки на его теле поцелуями Бога или следами когтей Сатаны?       Всё светлое, что бережно хранил в своей тёмной, злой душе Со Чанбин, разбивается, трескается, дрожит и протекает слезами и кровью. Разливается кислой болью по желудку и под сердцем. Не слишком ли высоки были ожидания? Не сам ли мужчина обманул себя чистым взглядом и образом этого мальчишки, когда тот только пришёл на практику в его участок? Не было ли иллюзией, придуманной им самим то, что Хван вздрагивал от упоминаний смертей, когда Чанбин с коллегами совершенно бестактно обсуждали последние новости за обедом?       Не может быть, что такой человек, как Хван Хёнджин…       Грязь.       Глаза болят от давления, когда офицер зажмуривается, проводит по волосам ладонью и, наконец, делает шаг назад, не произнося ни слова. Не ему решать. Не ему судить. В конце концов, все так делают. Все такие глубоко внутри. В мире нет ангелов и демонов. Только люди. Не ему говорить им, что в их жизнях не так. Со Чанбин не считает себя праведником. Ему некому молиться о спасении, и он не стал бы жертвовать собой за людей, несмотря на должность. Не стал бы ни за кого, кроме…       Почему?       Шаги становятся быстрее, ноги болят, кулаки свело от напряжения, глаза не могут найти машину на парковке, поэтому приходится идти на звук сигнализации, нажимая кнопку на ключах каждые несколько секунд. Эта парковка всегда была такой большой? Был ли этот мир всегда таким большим? Неужели, сфокусировав все мысли на одном человеке, можно настолько сильно потерять ощущение реальности, чтобы потом быть брошенным в неё, подобно слепому котёнку, который ничего не понимает, но двигается наощупь, на инстинктах древнее, чем сам разум?       Машина холодная изнутри. Кресло слишком твёрдое, зеркало не настроено, а на соседнем сидении разбросаны какие-то вещи, слишком яркие, чтобы их не заметить. Они всегда там лежали? Было ли всегда так некомфортно просто… быть?       — Видишь, Джинни. Он тебя совсем не любит… Мне так жаль… Он просто глупенький, ты для него слишком хорош, да? Не зацикливайся так. Он тебя даже не понимает… — ласковые руки гладят лицо, жар от чужой кожи проникает насквозь, в глаза, заполненные влагой, то и дело стекающей по вискам. На спине неудобно трахаться, а плакать ещё более неудобно. Капли затекают в уши, заставляя вздрагивать, трясти головой от щекотки, и смеяться. Перед глазами всё плывёт, размывается, как за костром, и так же жарко. — Я ведь рядом с тобой. Я тебя понимаю. Только я.       Чужие руки уже не такие чужие. Толчки уже не такие медленные. Глаза напротив уже не такие нежные.       Взгляд Джисона величественный, безумный, заполняющий всё пространство вокруг, обнимающий и сковывающий.       Тело Джисона дрожащее, несдержанное, судорожно двигающееся, как в припадке, ломающее любые ожидания.       Слова Джисона жестокие и ласковые, режущие по старым шрамам и тут же зализывающие, словно так и должно быть.       Руки тянутся наверх, слабые и обессиленные, прижимают чужие плечи к своим, притягивают, не настаивая, но умоляя. Глаза закатываются, когда приходит мгновение трезвости, от которого болит голова, но волна возбуждения вновь отбрасывает обратно, туда, в эйфорию непрекращающегося удовольствия и расслабления.       Джисон весь такой… Единственный… Смотрящий вглубь, дальше тела и лица… В самую суть, в самую глубину той ямы, на которую утащил и бросил… Но если в этой яме он будет не один… Всё будет в порядке, правда?       Хёнджин не ангел. Ему просто очень хочется быть любимым. И он будет. Улыбается, прижимаясь губами к чужому виску, потому что целоваться в губы — это привилегия, которую нужно заслужить.       И Джинни заслужит.