Superman

Кацуки никогда бы не подумал, что способен на такое. Он смотрит на зелëную макушку, то исчезающую в тумане, то появляющуюся снова в поле его зрения. Заворожëнно следит за тем, как Изуку выпускает путы, ускоряется и без своей причуды, ставит на колени Киришиму, одолевает его снова и снова в спарринге. Изуку сияет. Светится. Изнутри и снаружи. Кацуки чувствует себя ебучим Икарусом, подлетевшим к Солнцу слишком близко. Но даже так ему мало. Чертовски мало. Крылья уже подгорают, кожа плавится, но он ещë не сгорел, и ему нужно больше, больше, больше. Бакуго смотрит, упивается движениями Деку, когда он снова и снова одерживает верх над Киришимой. Ëбаный в рот. Кацуки, до этого прижимавший кулак к губам, цыкает и шипит, словно от боли, и уходит с тренировочной арены. Плевать, на всë плевать. Сейчас хочется поскорее переодеться, забыться, уйти куда угодно, лишь бы подальше от этого света, подальше от сияния, которым Изуку окружает всë вокруг себя. Конечно, этот идиот заметит его отсутствие. Конечно, он уйдëт с тренировочной арены, якобы в туалет, или умыться, или ещë какую-нибудь бредовую отмазку придумает. Конечно, ему поверят и отпустят, предварительно потрепав по голове. Изуку находит его в раздевалке, взъерошенного, злого, неусидчивого. Бакуго сейчас больше всего похож на пороховую бочку рядом со спичкой. Одно слово, одно действие, один взгляд — и он взорвëтся. Мидория без раздумий подходит к другу, сидящему на лавочке, и становится на колено перед ним. — Каччан? Всë хорошо? Ты всë чаще уходишь с тренировок. Блять, знал бы Изуку, что он сам — не просто спичка, он — полыхающий в ярком огне бензин. Его слишком много для одного маленького, слабого и беззащитного перед этим взглядом Кацуки. — Каччан, — Изуку, бесстрашный, глупый Изуку, берëт его потную ладонь в свою холодную, переплетает пальцы, оглаживает большим пальцем заднюю часть пястья мягко. Он всем своим видом пытается показать, что сидит здесь перед ним ради помощи, ради очередного геройства, пусть и не такого масштабного. Однако Кацуки успевает заметить что-то в глазах напротив. Любимые изумруды вмиг превращаюия в болото, и Бакуго думает, что это просто игра фантазии, шалившей от нервов и усталости, — У тебя всë в порядке? Я волнуюсь за тебя. Идиот. Бакуго сжимает зубы, что-то шипит и вырывает руку, стараясь как можно незаметнее протереть еë о штанину. — Тебя Киришима заждался. Иди. Изуку не двигается с места, смотрит всë так же преданно, беспокойно, но в то же время с какой-то болезненно-ненормальной уверенностью. Бакуго уже не знает, куда спрятаться от этого взгляда. — Я в порядке. Иди. — Каччан... — Да съеби ты уже, сколько можно? — прикрикивает Бакуго, тут же роняя голову на сложенные руки, упираясь локтями в колени. Докатился, господи. Приехал. Приполз. Это ж надо так позориться из раза в раз. Одно и то же, постоянно. Кацуки постоянно ловит на себе помутневший взгляд зелёных глаз. Во время уроков они прожигают ему дырку в затылке, в коридорах примагничиваются к нему всякий раз, как он проходит мимо, в гостиной общежития, даже в столовой, когда они в абсолютно разных углах. Он нигде не может спрятаться от его взгляда. У Изуку, кажется, выработался какой-то радар лично на него, и работает этот радар на зависть и лютую ненависть исправно. Он не знает, что значит этот взгляд, и знать не хочет. Он достаточно хорошо научился читать Изуку во время боëв, чтобы без слов понимать, что от него требуется, в какой момент нужно прикрыть его спину, когда помощь нужна незамедлительно, но в реальной жизни? Изуку для него — огромная книга на коде Брайля на другом языке без инструкций и словарей. А ещë у Кацуки явно не натренированы пальцы, чтобы эту книгу прочесть, изучить, распробовать каждую строчку. Кацуки не готов. Не хочет быть готовым. Он никогда бы не подумал, что способен на такие эмоции. Никогда бы не подумал, что рядом с кем-то, кого не считал даже равным себе, может чувствовать такую слабость. Дрожь в руках и коленях, расфокусированный взгляд, пульсирующую боль в висках и мерзкие морские узлы внизу живота каждый раз, стоит Изуку опасно близко приблизиться, опереться о его колени или устроить руку между его ног, чтобы что-то взять. Он словно дразнит, не понимая этого, мучает, не зная, что делает. Изуку для Кацуки — самый невинный и наивный палач. Этот день длился бесконечно. Как и любой другой, в котором есть место для одной изумрудной бестии. Бакуго тяжело падает на кровать животом вниз, выдыхая в подушку. Это невыносимо. Он, может быть, и Икарус в этих взаимоотношениях, но Изуку — слишком яркий. Ярче Солнца. Ярче любого огня. Он больше не греет своим теплом, он обжигает, больно и точно в цель. Кацуки давно понял и принял свои чувства. Для этого потребовалось умереть и воскреснуть, и он не жалеет об этом, он не жалеет, что ради понимания рода своих чувств пришлось подобное пережить. Это не самая главная проблема. Как жить с этими эмоциями? Как жить с этим грузом? Эти мысли одолевают его всегда под вечер, перед сном. Странно, но подобный род самобичевания заставляет его успокаиваться, дышать глубже, собираться с мыслями. Однако это не имеет значения — утром всë повторится по новой. Снова и снова. Ëбаный рот. Бакуго нервно проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть следы усталости и раздражения. Больше всего на свете ему хочется сейчас драться, тренироваться, наконец занять свои руки хоть чем-нибудь. Тренировочная арена, на посещение которой в ночное время Айзава давно дал разрешение, встречает его родным запахом пота, песка и чего-то ещë. Это неизвестный запах, которому Кацуки дал название адреналин. Именно этот прилив адреналина он испытывает каждый раз, ступая сюда, словно на рефлексе, будто бы он — собака Павлова. Ему всегда мало. Всего. Ему мало тренировок, мало быть первым в учебном рейтинге, мало Изуку. Мало. Нужно больше. Маленькие взрывы на ладонях разгоняются, усиливаются, становятся больше, опаснее. Движения — плавнее. Его бой — борьба с тенью, с самим собой, с подсознанием, мыслями, чувствами. Ещë. Бакуго ускоряется, насколько это возможно, пытается превысить свои лимиты, загорается во всех смыслах. Он сам себе Икарус и сам себе Солнце. Здесь, где его никто не потревожит, ему можно всë. Мало. Бакуго заносит очередной удар в воздух, когда по лицу внезапно растекается боль. Словно тень дала отпор, целясь точно в щеку, от которой волной расплылась боль по всей челюсти и лицу. Тень начала обретать вполне знакомые черты, когда взгляд парня за секунды сфокусировался. Слишком знакомые черты. — Можно с тобой? Я помогу тебе. Ну не идиот ли. Изуку стоит перед ним, весь такой улыбчивый, весëлый, а Кацуки хочет только застрелится. Вопреки этому, он становится в позу, раскрывая ладони максимально. Без слов, лишних взглядов и телодвижений. Он хочет тренировку? Бакуго ему обеспечит полное погружение. Удары сыпались один за другим, не всегда находя цель. Это были догонялки, салочки, пятнашки, кошки-мышки, да что угодно, но не жестокий бой, на который рассчитывал Кацуки, молчаливо соглашаясь. Изуку от него бегал, дразнился, прятался за дымовой завесой, парил по долгу и резко опускался, стоило Кацуки его достать. Спустя семь минут догонялок Бакуго действительно начал думать, что Изуку просто играется, и это невыносимо выводило из себя. — Ублюдок, либо дерись со мной, либо съеби отсюда, — крикнул Бакуго, снова разгоняя взрывами розовый туман вокруг себя, — прекрати уже прятаться, ссыкло чëртово! Мидория внезапно оказался прямо перед его лицом. Руки опущены, взгляд то ли пустой, то ли чересчур уверенный, он так и не смог его прочесть. Его глаза сейчас... Такие же, как во время тех гляделок. Это не его любимые изумруды, нет. Это глубокое, вязкое болото, в которое Бакуго затягивает глубже и глубже. Его солнечные изумруды сейчас тëмные, подëрнутые какой-то пеленой, словно расфокусированные. Сейчас идеальный момент, чтобы ударить, отрезвить, спустить с небес на землю, но Кацуки выпрямляется и встречает этот взгляд гордо и уверенно. По крайней мере, он надеется, что его глаза сейчас выражают именно это, а не постыдную, жалкую мольбу, которую он прямо сейчас крутит в своей голове. Не ту мантру. Дай мне больше, прошу. Дай мне себя, свои мысли, душу, эмоции, чувства, подари мне всего себя целиком. Мне нужно ещë. Изуку внезапно фокусирует свой взгляд на нëм и это, кажется, единственное, что изменилось в его выражении лица. Он всë так же смотрит немного отрешëнно, словно бы что-то взвешивает у себя в голове, делает выбор в пользу чего-то. — Каччан, я хочу помочь тебе. Ты мой герой, позволь мне побыть твоим героем тоже. Дай мне помочь тебе, — Изуку просит. Боже, он просит. Тихо, мягко, как будто договаривается с ребëнком, и у Бакуго уже нет сил. — Да что ты заладил со своей помощью? С чего ты вообще решил, что мне она нужна? Тем более от тебя. Бакуго тут же прикусывает язык, и его лицо наверняка сейчас выражает те уколы, удары с плеча вины, которую он сейчас испытывает, но Изуку только расплывается в добродушной улыбке, с которой он обычно заводит новые знакомства и дружбу. — Ты выглядишь так, словно тебе нужна помощь, Каччан. Блять. Похуй, всë равно всë проëбано. Кацуки хватает парня за глупую футболку с такой же глупой надписью, притягивает его к себе вплотную и грубо целует. Тяжело назвать поцелуем кусания губ и их зализывание, но он хочет верить, что это оно и есть. Вторая рука быстро взлетает вверх и сдавливает челюсть парня, заставляя еë немного раскрыться. Бакуго продолжает грубо толкаться в чужой рот своим языком, внутри умирая от ненависти к себе и вины. Изуку не делает ничего. Он не притягивает и не отталкивает, он не отвечает на поцелуй, но и не смеет прервать его, и Кацуки плохо от его бездействия, ему становится хуже и хуже с каждой секундой. Он никогда не был солнцем, он снова просто нуждающийся и сгорающий от собственных желаний. — Теперь, — шипит он, почти загнанно, почти напуганно, — теперь я выгляжу так, словно мне нужна помощь? Изуку смотрит на него с искринками веселья в глазах, облизывает нагло губы и улыбается. Кацуки даже не заметил, что туман вокруг них сгустился, тихо радуясь, что парень перестал стоять каменным изваянием, бесполезной статуей и наконец сделал хоть что-то. Бакуго готов насытиться любой реакцией, любым словом, лишь бы хоть что-нибудь. — Ещë как. Он хватает Кацуки за шиворот и притягивает к себе снова. У Бакуго глаза закрываются сами собой, искры от ладоней летят неосознанно, и на ногах он держится только благодаря поддерживающей поясницу руке Изуку. Мидория не отрывается от него ни на секунду, даже чтобы вдохнуть, пускает дым ещë гуще, и Кацуки запоздало понимает, что это из-за камер, понавешанных по всей арене, а не из-за потери контроля над собственной причудой, что сейчас происходит с ним. Ему бы ещë поучиться у задрота самоконтролю. Изуку внезапно отстраняется, прикладывается лбом к его лбу и дышит тяжело и глубоко, словно они сейчас не исследовали друг друга языками, а дрались на смерть. — Ты, чëрт возьми... Даже не представляешь, что ты со мной делаешь, Каччан. У Кацуки нет времени, возможности, сил и самоосознания, чтобы переспросить, уточнить, попросить объяснить или банально разозлиться, потому что Изуку хватает его на руки и за считанные секунды пересекает пространство, приземляясь на его балкон. Благо, дверь в комнату через балкон была открыта, и он беспрепятственно заходит внутр, озираясь. Парень почему-то уверен, что, будь она закрыта, Мидория просто выбил бы её, снëс бы с петель, вместо того, чтобы перенести их к себе в комнату. Они оба сейчас накалены до предела, их обоих трясëт от адреналина, словно от холода. Или от нервов, невесело думает про себя Кацуки, когда рот Изуку приземляется на его шею, расцеловывая и зализывая. Бакуго, забывший обо всëм вокруг, о жизни и существовании соседей в целом, скулит тихо, постыдно, тянет Изуку на себя больше, ближе, теснее, хватается за его футболку, голову, плечи, за всë, до чего его руки только могут дотянуться, шагает аккуратно спиной к кровати. Изуку не даëт ему лечь, отрываясь снова ненадолго и заставляя сесть. Всë, что происходило дальше, Кацуки помнит смутно. Помнит, как вплетались его грубые пальцы в зелëную макушку, когда Изуку встал перед ним на колени, помнит, как оставил ожог на его плече, помнит, как ему было хорошо, настолько, что Изуку пришлось пустить путы и окутать ими рот Кацуки, лишь бы он не шумел. Стены в общежитии не картонные, но лишний раз аккуратными быть всë же не помешает. Помнит, что в какой-то момент выключился, и проснулся уже укутанный в одеяло, переодетый, чистый. И одинокий. Изуку не было в комнате. Оно и понятно. Зачем ему оставаться? Кацуки странно и мерзко, его колошматит от воспоминаний, глаза противно щиплет и кулаки больно сжимаются. Он иррационально чувствует себя использванным, брошенным, забытым, словно старая детская кукла, о которой вспоминают только после тщательной, долгой уборки. На утро ничего не меняется. Изуку не напоминает про вечер, не даëт никаких намëков, взглядов, он ведëт себя так привычно по-Декувски, что он невольно задумывается, не приснилось ли ему это. А затем он видит ожог на плече в раздевалке. Изуку поворачивается так, чтобы его видел исключительно Бакуго, продолжая мило беседовать с Токоями и Тодороки, и парню от этого плохо. Глаза слезятся, руки невольно пускают искры, голова гудит и одновременно пустеет от боли, разочарования и глупой тоски, но, вопреки грусти, живот снова сворачивается в комок. Может, для мозга, для головы всë было смутно и непонятно, словно скрыто Изуковским туманом, но тело ведь помнит. Помнит горячий язык, помнит причмокивания, помнит, как Изуку игрался с ним, оттягивал удовольствие, гладил руками его бëдра, доводя до состояния сахарной ваты и желе одновременно, как он доводил до исступления. Тело помнит, хранит драгоценно крупицы воспоминаний о нëм, как чëртова подушка с памятью о прикосновениях, и Кацуки ненавидит за это своë тело сейчас. Он быстро и зло переодевается, вылетая на тренировочную арену. Нужно размяться и забыться, он не будет смотреть на Изуку, даже не подумает сегодня искать его глазами. Он возьмëт в спарринг партнëры Киришиму или Очако. Да даже Двумордый отлично сгодится, лишь бы забыть, не думать, не вспоминать. План рушится, не начавши реализовываться, когда Мидория становится перед ним, улыбается ярко и выносит приговор безапелляционно: — Айзава-сенсей сказал нам быть сегодня в паре. Кацуки готов убить себя своей же причудой. Изуку снова дразнится — то пускает дым, то рассеивает, то идëт напролом, то резко взлетает и прячется. Он играется. Снова. Видно, как ему весело, видно, что он сдерживается, и Кацуки это одновременно злит до скрежета зубов и невольного рычания, и возбуждает. Ублюдок, бесславный и беспомощный, неспособный раньше даже стоять прямо перед ним, не ссутулившись, сейчас, мать вашу, дразнится. Он словно флиртует через бой, заигрывает через кулаки, и Кацуки готов умереть за это, лишь бы Изуку прекратил и продолжил. Лишь бы ушëл и притянул бы наконец к себе ближе. Бакуго теряет голову и концентрацию, и к концу тренировки оказывается поверженным на полу, в пыли и ссадинах, пока Изуку восседает гордо на его бëдрах, несильно прижимая к полу, и, блять, светится. Он пускает немного дыма вокруг них, прекрасно зная, что это не необходимо, что тренировка уже закончилась, и Кацуки поднимает бровь, наблюдая за этим. Привычной злости нет, осталось опустошение, разочарование и боль. Мидория улыбается ещë сильнее, когда усиливает туман и подбирается чуть выше, усаживаясь прямо на пах и проезжаясь по нему ровно три раза, после чего резко вскакивает, рассеивает туман и уходит. У Бакуго в голове короткое замыкание и невероятное, нестерпимое желание лечь в ванну с Каминари и попросить его от души расчихаться. Ток по воде убивает ведь, верно? Лëжа у себя в комнате, пока Мидория расхаживает туда-сюда, мельтешит перед его глазами, он лишний раз убеждается, что Изуку лишь играется. Дразнится, возбуждает, но абсолютно ничего не имеет в виду. — Чего ты хочешь? — устало тянет он. Сил нет ни на что. Всю несправедливость ситуации он уже выплакал. — Я хочу помочь тебе, — заладившей пластинкой на репите повторяет Мидория, садясь ему уже привычно на бëдра и прижимаясь губами к чему только может дотянуться. — Это не помощь, — выдыхает Кацуки, когда чужие губы прижимаются к кадыку и спускаются ниже, а после поднимаются и запечатывают его собственные, — Ты не хочешь помочь. Ты дразнишься, играешься. Ты пользуешься и уходишь. Изуку медленно отстраняется от зацелованного торса и мутными, заплывшими в желании глазами смотрит на Бакуго. — Ты так думаешь? И у Бакуго нет сил. Он смотрит в эти глаза и обжигается, тонет, теряется, хоронит сам себя. В этих руках, в этих губах его сила и слабость, жизнь и смерть. Плевать, о чëм думает задрот, решает он, грубо притягивая его к себе и прижимая свободной рукой бëдра ближе к паху, плевать, как он видит их взаимоотношения, проносится в мыслях, когда Изуку над ним сладко стонет, стоит Бакуго пройтись рукой ниже по торсу, плевать, насколько сильно его сердце разобьëтся. Изуку здесь не для того, чтобы помочь, и они оба это знают. Изуку никогда его не спасëт, и они это знают. А Кацуки никогда не бывает достаточно. Поэтому плевать.