раскол

Вечерний мороз стал больно кусать за уши, однако охота продолжалась. Молодая девушка сидела на небольшой, но крепкой вышке, державшейся на тяжёлых столбах над землёй, иногда дергаясь от холода. Снизу, на опушке, слегка припорошенная снегом, лежала приятно пахнущая и довольно дорогая приманка – трюфели. Тяжелый морозный воздух мешал распространению дивного аромата гриба, однако Аракара была уверена, что голодного, злобного вепря этот слабый запах все равно привлечет. Она целый день провела на вышке, припасы кончались, и уж если она придет домой без добычи, то не простит себе этой глупости. И близкие не простят. Затрещали хрустящие ледяные ветки, ломаясь под огромными копытами. Девушка осторожно высунула голову над небольшой стенкой на вышке, чтобы осмотреть идущее животное. Наконец-то! Аракара хотела запрыгать на месте, но звуками разозлила или испугала бы зверя. Огромный, жирный, шерстистый вепрь вышел на центр опушки, осматривая пахучую приманку. Крупные острые бивни выглядывали с нижней челюсти кабана; девушка сразу прикинула, что стоили бы они очень и очень дорого. Тщательно обнюхав грибы, животное принялось трапезничать, исподлобья оглядывая все вокруг себя крошечными янтарными глазками. Девушка без раздумий подняла с запорошенного снегом пола свой самодельный кинжал. Кинжал был сделан из зуба прошлой убитой свиньи, по всей видимости, такой же массивной. Аракара поправила шапку-ушанку, которая постоянно сползала ей на лоб или приминала пушистую челку, неаккуратно, но крепко завязала её под подбородком. Охотница поставила ногу на перегородку, бесшумно поднимаясь на неë, одновременно оглядывая зверя, выдыхая клубы пара при каждом тяжелом выдохе. Придется прыгать. И прыгать так, чтобы сразу нанести смертельный удар – желательно в глаз зверя, чтобы попасть прямо в мозг. Нечаянно оперевшись на один из столбов, Ара переместила центр тяжести чуть в сторону, от чего доска под ней предательски заскрипела. Животное мгновенно среагировало; на секунду Аракара испуганно замешкалась, но после решительно кинулась вниз, легко оттолкнувшись ногами о скрипящую доску. Больше возможности убить эту тварь не будет: либо зверь, либо собственная жизнь. Тëмно-алая кровь полилась на идеально белый, даже блестящий снег, изрисовывая его странными узорами. Лишь мгновение ещё продлилась та жуткая тишина, которая пугала любого, кто забредëт в эту глушь. Страшный рëв вепря, казалось, волной прокатился во всей глуши, но на деле толстые стволы сосен и их увесистые белые лапы тут же проглотили его, чуть сотрясаясь. За ним последовал ещë один крик, сначала по-животному противный, вызывающий жалость, а затем более дикий с надрывом. И что самое ужасное - крики были человеческими. ...Аракара была на этой поляне одна. Зверь будто бы испарился, оставляя за собой лишь видение и яркие искры, летящие из под копыт. Молодая девушка свернулась клубом посередине поляны, захлебываясь слезами от боли, хватаясь руками за голову, откуда струями текла ржавая жидкость. Ара продолжала стонать, до хрипа срывая голос. Ей казалось, что вот-вот, и она истечет кровью, она выла в снег, который уже окрасился в багровый цвет. *** Девушка ворошила горы старых вещей в тёмном сарае, издавая странные хрипения, замерзающими, еле шевелящимися пальцами ища ледяную увесистую флягу, блеск металла которой больше всего привлекал её в темноте. Сумасшедше горячее лицо, почти красное от злости, тут же побледнело, пугающим образом обнажая худое измученное личико Аракары, когда она наконец вытянула полную пахучей жидкости канистру, поднимая её над головой, безумно высматривая своё отражение на гладкой поверхности - засохшие струи крови, стекающие с макушки на лоб и брови, слипшиеся с чëлкой, уже не так отвратительно блестели. Девушка даже не поморщилась, откручивая проржавевшую крышку, скорее наоборот - с наслаждением вдохнула морозный воздух с тяжёлым запахом соляры. Ей, по правде говоря, было плевать, замёрзла она или нет - слегка вязкая от мороза жидкость все ещë отлично воспламенялась. Прикрыв крышку, чтобы защитить себя от испарений, Аракара повернула голову в сторону старой двери сарая, через щели которой сочился слабый лунный свет, полосками раскладываясь по деревянному запорошенному полу и затекая в тонкие щели. Ком мыслей собрался в голове, девушке казалось, что в сарае донельзя шумно, однако это лишь её думы, шумным роем крутившиеся в голове, кровью в ушах отдавали неприятным шипением. Пламя очищения застилало разум. Ара могла сейчас лишь представлять разрушающее пламя, заслуженно обугливающее порочные сонные тельца. Эта мерзость, эта противная нечисть, что поселилась в этом доме, прогрызла его насквозь, как осы в пчелином улье, заплевала своей грязью все вокруг, погрязла в собственных грехах и отвергла невинность других, видя лишь тьму со дна океана своего же невежества – она должна гореть мучительно и долго, оставаясь лишь мрачным, полустëртым, угольным пятном на снегу. Ещë канистры дома... Одна в повозке. Свечи на столе в избе... И свечи горят, крошечными звëздочками освещая холодную пустую кухню, где совсем недавно произошла ужасная разборка - удивительно, что с криками, удивительно, что с визгами, удивительно, что с кулаками и лязгами вилок и ножей, летящих друг в друга через огромный стол, некогда сближавший всю семью холодными вечерами, обещая тепло и уют. Свечи горят. Горят, как сгорят жители этого дома уже через несколько минут. Аракара буквально ощущала, как мысли делят её тело на две части. И это было не просто фантомное ощущение, а реальная боль, режущая и колющая до слез, будто она - свежеубитый кабанчик, которого охотник дерзко и умело нарезает. Одна часть хотела кончить всë мирно. Сомнения насчёт перепалки, насчёт отношений с этими выродками, насчёт предательницы, которую она звала любовью своей жизни... Это ведь можно решить? Это точно не край? Может, всё впереди, есть шанс исправить положение? А правда ли Аракару так ненавидят родители? Она всë это накрутила, ей показалось. Братья и сестры мирно спят в кроватях, в тепле, перед сном им пели русские колыбельные, а после мама с папой читали друг другу романы из Ли Юэ... Так? Конечно, они не злые. Всë нормально, утром они поговорят и, может быть, даже извинятся. Тогда почему у Аракары в руках канистра, содержимое которой она собирается разлить по всему дому и поджечь его? Почему сейчас она крючится от одинаково ужасной боли, той, что в голове, и той, что в теле? Потому что другая сторона отрицает это. Говорили ли мамочка с папочкой, что их дочь никчемная? Да. Говорили ли они, что ей никогда не получить Глаз Бога, который получил даже её младший брат, потому что она слишком бесполезная? Не раз. Не из-за них ли еë оставила любовь всей жизни? Из-за них. И самым отвратительным был отец. Его руки, или единственные части тела, которые он показывал, были истерзаны боевыми шрамами, которые этот подонок заполучил... Сражаясь плечом к плечу с Фатуи, с подонками, которые еле держат Снежную в своих якобы могущественных ручках. Аракара проклинала Предвестников, которые превратили своих подданых в... Чудовищ. В том числе и отца. В сознании наконец меркнули изрезанные руки. Со лба вновь потекла кровь, девушка чуть склонила голову, чтобы она не затекала в глаза. Чëрные густые капли всë чаще забили по полу, через мгновение сливаясь в одну тонкую струйку. Эта рана... Как раскол. Аракара раскалывалась пополам, еле сдерживаясь, чтобы не завыть от ужаса и незнания, что делать сейчас. Кап-кап. Она сама себя расколола. Запуталась, кто есть кто, зачем она с этими людьми и почему, на любой вопрос никак не находится точный ответ. Нужен ли он вообще? Мороз перестал так сильно кусать девушку за конечности, ей стало даже приятно ощущать иную боль, не режущую её плоть изнутри, а снаружи. Уже не ощущая ничего, кроме страданий, Ара постаралась поднять голову и привстать; крупные капли вязкой жидкости тут же запачкали нос, щёки и заставили заиндевевшие ресницы на глазах тут же слипнуться. Однако так было даже лучше - кровь маскировала обе зумевшую от боли Аракару, так что даже пустые заплаканные глаза излучали какое-то мерцание, только из-за бликов слабого света. Только оперевшись на рядом стоящие коробки, ей удалось встать на ватных ногах. То ли хрипя, то ли скуля, девушка задрала голову и с удивлением заметила, что весь сарай покрылся льдом. Да не обычным инеем, которым покрывается всё деревянное убранство ночью, а толстыми корочками льда, с острыми наростами, страшно выступающими на стыках пластин. В старых вещах, сверкающих снежинками инея, блестел и люминесцировал голубым бледным светом шарик. Казалось, что он был источником тепла в замëрзшем старом сарае, Аракару потянуло к нему. Капли крови, упав на гладкую поверхность, застыли и скатились на пол, руки предательски потянулись взять это нечто в руки и сами собой приложили куда-то к груди. Подарок свирепого Бога, желающего сжечь этот мир. *** Отец сопротивлялся очень долго. Пламени не удалось поглотить его и его грехи, но едкий дым определённо ослабил. Мужчина дико закашлялся, выбежав из сгорающей избы, схватился за грудь и припал на снег, с неприятным звуком выдыхая воздух из измученных лёгких. Красные глазищи уставились на снег, мужчина совсем не чувствовал лютого мороза, только ужасную боль в груди, ему хотелось кричать, но горло выдавало лишь еле слышные хрипы. За ноги будто что-то прицепилось, как тяжёлые гири, тянуло назад в догорающую избу, где обугливались нежные тела всех членов его семьи. Возможно, всех, он точно не мог знать, но точно видел задыхающуюся жену, всю в ожогах, одновременно мокрую от непонятной жидкости, и горящую в страшном пламени. На сердце стало так плохо, что он даже подумал, что это очередной приступ в ночи, всего страшный сон. Но жена уже не разбудит его. Тяжесть в ногах усиливалась, лишь спустя пару минут, лёжа на морозе, Люг, со скрипом обернувшись, увидел, что всё его ноги покрыты ледяными кристаллами. Он попытался пошевелить ими, как вдруг понял, что кристаллы проходят сквозь них. Снег окрасился в темно-бордовые тона только тогда, когда мужчина судорожно задергался, осознавая весь ужас ситуации. Он представил рваное мясо и просверленные кости, через которые проходили острые наросты, фантомно ощутил боль уже отсутвующих конечностей. Животный страх заставлял его бить руками в снег, он хотел завыть, даже не чувствуя боли от холода и страха, но лишь хрипел и хрипел измученной дымом глоткой. – Ты жалок. Люг, узнав голос, обернулся вновь, замычав что-то невнятное. Аракара стояла над ним, холодно осматривая отца. Испачканная собственной кровью, пропахшая солярой, она смотрела на него снизу вверх, лишь тенью падая на снег и отражая весь вес своей ярости. Темные засохшие струи, идущие со лба к носу и подбородку девушки, слегка блестели от отражающегося снегом света. Бледное лицо выглядело грязно и мерзко, девушку хотелось умыть от крови. – Заткнись уже, псина фатуйская, только горло дерёшь, - раздалось сверху резко и отрывисто. Заметив в руке дочери топор, тот замолчал, лишь открыв рот, продолжая тяжело дышать. Рой мыслей о том, что всё это устроила Ара, заполнил разгоряченную голову Люга. Последняя ссора немного туманно представилась в мыслях, он ясно понял, что перегнул палку, но настоял на своём. Знал, что дочь отвратительна, потому делал, как считает он - глава семьи. Страх подсказывал молить о пощаде, начинать прямо сейчас, плакать у ног дочери, но остатки разума как назло затыкали рот, паршиво верещали где-то внутри. Он проиграл, как же так, черт побери?! Как так вышло? Цепляйся за жизнь как тварь дрожащая или умри с гордостью - он определенно выбирал смерть, хотя дочь в его действиях гордыни и справедливости точно не находила. – Чего уставился? - Аракара всё смотрела на него в ответ, стеклянными, пустыми глазами въедаясь в душу отца. Ненависть и ярость бушевали внутри, но снаружи девушка казалось ледяной и спокойной, стояла смирно и с некой грацией, как мраморная статуя. – Ебаная дрянь... - отец еле прошипел эти слова, собирая ярость в кулак, пытаясь рвануть вперед, - Во что ты превратилась? Чуть приподнявшись на сильных, но ватных руках, он нелепо упал на снег, услышав под собой хлюп крови на снегу. – Идеальная поза. Спасибо тебе, папа, - проигнорировав его, ответила Ара. Последнее слово Аракара сказала максимально легко, так, что казалось оно не имело никакого значения. Пустой звук, не заслуживающий внимания. Люг, снова рванув, сглотнул кровавую густую слюну, тут же закричав со всей мочи. Очередной мерзкий хлюп раздался из под тяжёлого тела. Мужчина пыхтел, краснел, уже даже заплакал, всё нутро тащило его прочь, даже полностью лишённого двигательного аппарата, но было слишком поздно. Аракара замахнулась топором, тем же самым, которым она множество раз убивала огромных кабанов, поставила его в воздухе параллельно хребту отца, чтобы расколоть его надвое, по ужасной традиции. Просто казнить его, отрубив голову, как жирному вепрю, было бы не так интересно и символично. Крошечные осколки разбитой души внезапно задрожали, девушка вновь ощутила ту пронзительную боль, которую испытала, раскалываясь надвое. Мимолётное сомнение, что заставило ладони вспотеть и задрожать, а рот открыться в немом ужасе от осознания происходящего, прокатилось в голове, спустилось комком в живот и сжало, да так сильно, что Аракаре пришлось громко вдохнуть, чтобы скрыть вскрик. Вид кряхтящего, замёрзшего, умирающего отца вызывал и жалость, и отвращение. «Убей. Убей. Прикончи». Вторая сторона оставалась огненно-яростной и мертвенно-холодной одновременно, другой хотелось плакать от собственной же слабости. Не выдержав новой боли, стряхнув полившуюся из нового раскола кровь, девушка завыла, наконец с размаху воткнув топор в позвоночник отца. Следом за мерзким хрустом послышался рваный крик, мужчина дёрнулся и тут же обмяк, убитый одним лишь ударом по важнейшей кости. Аракара скривилась, слезы проступили из глаз скорее от напряжения, но она на мгновение замерла, с садистским удовольствием разглядывая место, куда вошло крупное лезвие. Кость идеально раскололась надвое, выглядывая между кусками кровавой плоти. Последовал ещё один удар. За ним третий, решающий, полностью раздробивший крепчайшую кость в дребезги. …но в момент, когда традиционная казнь должна была продолжится, Аракару пронзила еще более сильная боль в голове, так, что она согнулась пополам, бросая топор в снег рядом. Ухватилась за лоб, путая пальцы в липких волосах, почти рыча как обезумевший зверь. Гнев сменился на ужас от осознания содеянного, смешиваясь с жжением в теле. Трезвая измученная сторона просто бежала, несясь сквозь лес, затуманенный дымом горящего дома, ломая тяжелые ветви елей по пути, оставляя на каждой противные кровавые следы, если дотрагивалась до них головой по случайности. Она не смогла закончить начатое.