Под знаком Марса

— Гарри!.. НЕТ! — вскрикнула Вальбурга с хриплым надрывом, но это лишь на долю секунды задержало занесённый кулак у чужого лица. Гарри чувствовал, как кровь застывает у него на костяшках. Когда-то бойня представлялась ему иначе: кровь должна была литься ручьём — густая, тёмная, — но в действительности она оказалась до омерзения водянистой, светлой, и застывала преступно быстро, стягивая кожу на руках, как высыхающая грязь. Она темнела прямо у него на глазах, из красной становилась бурой, коричневой, похожей на старую краску, и схватывалась тонкой ломкой коркой на его пальцах, под ногтями, в трещинах кожи, у Тома на губах, на подбородке, у самого века. — Гарри!.. — рыдала Вальбурга, и её крик уже не походил на человеческий голос; он сорвался в какой-то низкий, животный скулёж, переходящий в тянущееся завывание. Лицо Тома перестало быть лицом — не в том смысле, в каком их узнают и запоминают; разбитое, смятое, безвозвратно испорченное, оно словно утратило саму форму, и черты его расползлись, как мягкий, податливый воск под чужими пальцами, вдавившимися в него без меры и без жалости. И в этой уродливости было что-то удовлетворяющее, оболочка наконец соответствовала содержимому, от этой справедливости Гарри становилось дурно. И приятно. Гарри сидел сверху, ощущая под собой чужое худое тело, неожиданно покорное, неподвижное. Даже когда его хватали за руки, тянули назад, Том будто нарочно помогал ему остаться, задержаться ещё немного. Внезапно, когда Абраксас с силой потянул Гарри назад, пальцы Тома — бледные, теперь уже с длинными когтями, — впились в плечи Гарри, не отпуская. Кулак, на котором всё ещё проступали слова «Я не должен лгать», врезался в чужие губы, в скулу, в уже развороченное лицо. Один глаз у Тома почти заплыл; кожа вокруг него раздувалась тяжёлой, сизой опухолью, но он даже не жмурился. Второй глаз, уцелевший, смотрел прямо и неподвижно. Половина лица будто поплыла вниз, как оплавленный воск у свечи, нос был сломан и смотрел влево, рот залит кровью, и всё же в этом месиве, в этой расквашенной плоти жила насмешка. Тонкая, страшная, нечистая насмешка. Именно она выворачивала Гарри сильнее всего. — Гарри Поттер, — прошипел Том, превозмогая кровь, что текла изо рта. — Заткнись! — Гаркнул Гарри и, вцепившись в мягкие тёмные волосы, с силой ударил его затылком о каменный пол. Звук вышел глухим и мясным. Тело под ним дёрнулось, но выражение лица не изменилось. Где-то рядом надрывалась Вальбурга. Вокруг, должно быть, уже собрались ученики — слишком много лиц, слишком много чужого шепота, чужих шагов, чужого ужаса, — но Гарри почти никого не видел. Пространство сузилось, как в кошмаре, где остаётся только то, чего боишься больше всего. Он слышал лишь плач, собственное рваное дыхание и мокрый, тихий звук булькания крови у Тома во рту. — Мальчик… который выжил… — Замолчи! Закрой свой поганый рот! — Том медленно открыл повреждённый глаз, и на одно страшное мгновение его лицо исказилось. Теперь на Гарри смотрел уже не Том Реддл. На него смотрел Волдеморт. — ПРИШЁЛ УБИВАТЬ! *** — Блэк! Мать твою, Блэк! Гарри с силой трясли за плечи. Он не сразу понял, где находится. Тело всё ещё помнило удар — глухой, отдающий в кости; пальцы помнили, как впивались в чужие волосы; и кровь… кровь всё ещё была на руках, стягивая кожу. Нотт не успел опомниться, как в шею ему упёрлась волшебная палочка, опасно давя на адамово яблоко. Гарри не помнил, как схватил её. Не помнил, как оказался так близко. Он видел не Нотта. На него смотрело разбитое лицо, поплывшее, как воск. — Дай мне… повод… Собственный голос показался отголоском сна. Нотт не сказал ни слова. Он боялся что-то сказать — с каждым вдохом он чувствовал, как палочка давит всё сильнее. На него смотрели широко распахнутые в бешенстве глаза, и даже в темноте ночи было видно, как под ними проступают красные, рваные разводы лопнувших капилляров. — Ты… с ума сошёл… Блэк… — прошептал он, поднимая ладони в безоружном жесте, — Ты только что шипел? Смысл сказанного дошёл до Гарри не сразу; он моргнул, отгоняя прилипшие к сознанию тяжёлые, вязкие образы. Лицо перед ним — всё ещё залитое кровью — дёрнулось, будто реальность не поспевала за сном. На мгновение оно осталось чужим. А потом — стало Ноттом. Палочка дрогнула. И только тогда Гарри понял, что давит ею в горло живого человека. Он резко отпрянул, будто обжёгся. Палочка быстро нашла своё место на прикроватной тумбе. Гарри сделал шаг назад, затем ещё один, словно расстояние могло что-то исправить. — Я здесь, — прошептал он сорванным голосом. Перевел ошарашенный взгляд на Нотта. — Что. Это. Было? — Нервы, — ответил он бессильно. Нотт не опустил рук сразу, но образовавшееся расстояние между учениками и тусклый свет лампы помог тому приди в чувства и он нервно дернул губы в улыбке. Гарри был рад, что Эскулап не до конца осознавал, на что его сосед по комнате способен. — Нервы? — выдохнул тот наконец. — Кто спит с палочкой под подушкой, Блэк?.. — голос всё ещё выдавал нервозность. — Весь в семейку… — Прости, — прохрипел тот, опуская лицо в ладони. Они были мокрыми; весь Гарри взмок от пота, от горячки, что принесла ему дрема. Всё вокруг пропахло страхом, адреналином. В темноте Гарри показалось, что под короткими ногтями его пальцев всё ещё темнела застывшая корка чужой крови. — Тебе повезло, что Забини здесь нет, — уже отдышавшись, сказал Нотт и упал на соседнюю кровать. — Это всё из-за авроров? Из-за допроса? Я не видел, но Друэлла сказала, что тебя тащили… — Да, тащили, — прервал его Гарри, не желая слушать дальше. Он хоть и чувствовал себя виноватым, но Нотт зря разбудил его так беспечно. — Друэлла? Ты общаешься с Друэллой? — Ты её знаешь? — Я её видел, — Наконец ритм дыхания пришел в норму и Гарри выдохнул, — О ней сложно что-то узнать — она постоянно где-то пропадает. Она мне напоминает… — А вот это уже было лишним, — … кое-кого. И ты не ответил. Нотт, откинувшись на кровать, уставился в потолок, где тусклый свет лампы расползался неровным пятном. После криков во сне тишина в комнате была гнетущей, Гарри не знал точно сколько сейчас часов, но мог предположить, что давно перевалило за полночь, ведь, прислушавшись, даже со стороны коридора не смог уловить ни звука. — Она порядочная девушка, — ответил Нотт наконец, — наши родители общаются, и год назад шли разговоры, что, возможно… — он запнулся, криво усмехнулся и отвернулся, будто сам себе показался смешным, — но помолвки удалось избежать. Гарри немного смутился, само слово — помолвка — зацепилось где-то внутри. В его времени такие вещи звучали как что-то далёкое, театральное, но здесь это было вплетено в повседневность так же естественно, как дуэли. Разве Нотт не был младше Друэллы?.. Гарри до сих пор помнил свой шок, когда ещё летом, обратившись к родовому древу Блэков, осознал, что и Сириус, и Регулус — если память не изменяет — должны были быть сыновьями Вальбурги и Ориона. Но и Орион не просто моложе — почти мальчишка; каким образом они вообще… Нет. Гарри не хотел об этом думать. Гарри поднялся и подошёл к окну, желая вдохнуть свежего воздуха, забывая, что вид с окна хоть и был, но искусственный. Лишь вдалеке ему удалось увидеть щупальца кальмара, что лениво наворачивал круги. Стекло ловило слабое отражение комнаты, и на мгновение он увидел там лицо. — …убить… — прошелестели бескровные губы, обтянутые бледно-зелёной кожей. Гарри резко отвернулся, даже не давая себе времени всмотреться. Сознание все чаще играло с ним плохую шутку. — А где Забини? — спросил он, перебивая собственные мысли. Нотт фыркнул, повернув голову в его сторону. — Угадай, — протянул он, и в голосе снова появилась знакомая ленца. — Там же, где и Абраксас, и Лукреция, и ещё половина Слизерина, которая считает, что мир держится на их фамилиях. И, кстати, твой кузен тоже…. — О нет, об Орионе Гарри хотел думать в последнюю очередь. — Как ты это сделал? — резко отвлёкся Нотт. — Ты кричал больше получаса. Я думал, кто-то… наслал проклятие, но я не мог подойти к кровати. Какими чарами ты её окружил? — Прежде чем Гарри успел ответить, он добавил: — Не подумай, я знаю зачем. Все знают — в библиотеке уже сетуют на то, что за одну ночь слизеринцы разобрали книги с защитными чарами. Все начали охранять свои спальни после того, как узнали, что помимо проклятий можно что-то подкинуть. Тем более, сейчас в школе авроры. — Так ты веришь мне? — Гарри нахмурился. — Вы верите мне? Вспомнился второй и четвертый курсы, Гарри уже было готовился быть изгнанным из общества окончательно снова, но… — А есть причины не делать этого? Кто в здравом уме пойдёт воровать что-то из Запретной секции, когда у тебя самого… — он усмехнулся, — я имею в виду, Блэки славятся своей библиотекой, не так ли? Гарри замялся. Он не видел библиотеку. Он не спрашивал об этом ни сестру, ни брата, ни тем более Ирму, и не помнил, рассказывал ли ему о ней Сириус. Возможно, ответы всегда были ближе, чем Гарри думал, если бы у него хватило ума посмотреть себе под нос. — Да, — лишь кивнул он. — Но я здесь без малого вторую неделю. Альфарда же вы знаете давно. Или у вас не принято защищать своих? — Своих, скажешь тоже, — Нотт потянулся. — Ты прав, Блэк, ты здесь слишком мало. Ты многого не знаешь. Может, не помнишь. Я знаю Альфарда, и поэтому верю тебе, и все, кто сталкивался с ним или с твоей семейкой — прошу прощения, — понимают, что ты чем-то слишком насолил или самому Альфарду, или… — …Риддлу, — продолжил за него Гарри. В ответ он получил лишь взгляд Нотта — короткий и предупреждающий, объясняющий, что некоторые, даже самые очевидные вещи, не стоило произносить вслух. По поводу защитных чар Гарри и сам не знал, что сказать. Ему казалось очевидным, что после произошедшего он должен защитить свою спальню чего бы то ни стало, ведь именно здесь, в сундуке, под десятком чар, он прятал снитч и кольцо Гонтов. Он всё ещё не знал, как оформить в голове мысль, что два воскрешающих камня могли существовать одновременно. Возможно, один из них утратил свои свойства. Может, и нет. Но сейчас важнее было другое — пытливый взгляд Нотта, ясно дающий понять, что один вопрос всё ещё остаётся без ответа. Защитные чары? Гарри без зазрения совести просто повторил часть тех, что их использовала Гермиона, когда они скрывались в лесу. Вспомнить бы еще названия…. — Ничего особенного, — сказал он наконец. — Просто наложил Протего Тоталум… — названия в голове всплывали отчего-то голосом Гермионы, — и ещё пару сигнальных. Хоменум Ревелио, например. Потом… — Мерлин, где же он это взял… — Муффлиато… — Муффлиато? — Нотт нахмурился. — Впервые слышу о таком. Это блэковское? Для чего оно? Гарри замер. Нет, не блэковское, конечно. Снейповское. Из «Расширенного курса зельеварения». Только сейчас дрема покинула его окончательно. Чужой пытливый взгляд был слишком явным намёком на то, что обычным «забудь» Гарри не отделается. *** Гарри не отделался. Пока глубокой ночью Орден Вальпургиевых Рыцарей оттачивал в стенах Выручай-комнаты всевозможные тёмные заклинания, Гарри пришлось поэтапно разбирать защитные чары для Нотта, объясняя каждую деталь. Вопросов у того становилось только больше с каждым ответом: он был пытлив к знаниям, и Гарри это нравилось — нравилось и отвечать, и учить. Неприятным оставалось другое. Само примечательное защитное заклинание он, по сути, приписывал семейной библиотеке, которой никогда не видел, и знаниям, что на самом деле принадлежали тому, кто ещё даже не родился. Будущему зельевару, чьё имя пока не существовало ни для кого, кроме самого Гарри. Совесть, впрочем, молчала. Возможно, потому что в этом времени всё ещё оставалось слишком много зыбкого, и сама идея «чужого» знания казалась условной. Возможно, потому что Нотт пообещал молчать. А возможно, потому что где-то на краю сознания держалась мысль: вместе с жизнью Нотта это заклинание может исчезнуть так же легко, как и появилось. И тогда всё снова станет на свои места. Да и по правде Гарри пока не мог жаловаться. После череды активных дней и бессонных ночей ему, наконец, досталась передышка, возможность выдохнуть. Он не мог не признать: в той подставе, что устроил Альфард, нашлись и свои плюсы. Слизнорт больше не донимал Ригеля Блэка приглашениями на званые ужины — и сам он туда не рвался. До тошноты было неприятно мелькать среди родственников, пить приторный щербет и сидеть рядом с Риддлом, который, Гарри был уверен, не пропускал ни одного такого вечера — издержки его тщеславия. Дамблдор всё чаще посматривал на него с лукавой внимательностью поверх очков-половинок, Диппет, напротив, предпочитал не замечать студента вовсе, обходя его вниманием. Так же вёл себя и весь курс Слизерина. Не то чтобы они его боялись. Время было не то. Когда Великобританию — и маггловскую, и волшебную — сотрясали войны, а студентов Слизерина, по слухам, уже вёл за собой его собственный потомок, обычная драка между братьями Блэк вряд ли могла кого-то всерьёз задеть. А вот появление авроров — вполне. И рядом с этим странным Блэком, который успел поссориться с собственной семьёй и, по всей видимости, с законом, находиться никто не хотел. Компанию Гарри составлял лишь Нотт, воспылавший желанием выведать все заклинания «семейной» библиотеки Блэков, да Велиар, всё ещё не нашедший себе места и потому державшийся рядом с теми, кто не отталкивал его сразу. Последний, к слову, тоже не упускал случая узнать что-то новое. Муффлиато они в какой-то момент стали использовать постоянно, и теперь их разговоры, пусть и незначительные, не были доступны для чужих ушей — маленькое преимущество, которое в этих стенах имело цену. И Гарри, чего греха таить, был не против. На протяжении последних месяцев ему редко выпадала возможность просто говорить о чарах, о школьных заданиях, в конце концов — учиться на уроках, а не выживать на них. Но идиллия не длится вечно. Этой, к примеру, хватило всего на пару дней, и в пятницу спокойствие Гарри с самого утра унесла за собой чреда событий. Во-первых, полный обход замка старостами распределялся в зависимости от расписания, и в те дни, когда у Риддла не было первого урока, он мог позволить себе выполнять долг перед школой. Один из таких дней Гарри уже пропустил — ночь с понедельника на вторник. Второго избежать не удалось. Завтра была суббота, и сегодня Гарри предстояла ночь обхода — наедине со старостой. Одного этого было достаточно, чтобы с самого утра чувствовать глухое раздражение, в котором смешивалось и предчувствие. Во-вторых, тело начало давать сбои. Гарри догадывался, что дело, скорее всего, в магии. Тело менялось под душу, а душа волшебника была неотделима от его магии; и чем чаще он тянулся к сложным заклинаниям, тем сильнее отзывалось это внутри. Утром пятницы на него из зеркала смотрели зелёные глаза. Он исправил это сразу — быстрым косметическим заклинанием, но так дальше продолжаться не могло. Во-третьих, Велиар… — …наглеешь, — прошипел Гарри, едва не бросая приборы на стол. — Я не встану сейчас и не пойду показывать Патронус. Я завтракаю. — Ты размазываешь овсянку по тарелке, — со смешком ответил тот, не уловив чужого настроения. — Да, заклинание от подслушивания дельное, но оно простое. Даже Нотт смог его использовать с третьего раза… — В смысле «даже Нотт»? — второй набор приборов с глухим звоном лёг на стол. — …А мы говорим о высокой магии, — Велиар даже не попытался смягчить тон. — Прошла почти неделя, а мы так ничего и не увидели. Если высокой магией не считается выбивание зубов, конечно же. — Ты просто хочешь заставить его научить тебя, — Нотт всё ещё был раздражён. — Но твоя гордыня не позволяет тебе это признать, вот ты и носишься с этим «покажи». — Как я могу знать, сможет ли он меня научить, если не видел, чему он сам научился? — Хватит, — Гарри поджал губы. — Я ещё профессором не нанимался. И на место второго Риддла, — добавил он тише, хотя разговор и так тонул под пологом чар, — не метил. Зачем тебе вообще Патронус? — Вот мы и пришли к тому же вопросу, которым задавался и я, — Велиар стал серьёзнее. — Зачем он тебе? Гарри умолк. На самом деле, показать не составляло труда. С настоящей палочкой это было бы сущим пустяком. Но эта — та, которую он уже привык мысленно называть веткой, — отзывалась на магию вяло и с капризом: выпускала лишь рассеянную дымку, а при малейшей вспышке раздражения начинала искрить, будто сама сопротивлялась чужой воле. И в этом было что-то насмешливо узнаваемое: стоило её хозяину попасть под давление, как он закипал — быстро, некрасиво, до потери контроля. — Потому что я могу, — отрезал он. Гарри понимал, что рано или поздно придется унять гордыню, однако… — Я покажу тебе… — Нам? — невинно добавил Нотт. — …вам. — Гарри вздохнул. Мерлин, куда он снова влез — и когда именно успел. И это при том, что, помимо обхода на выходных, предстояло разобраться ещё и с тем, почему Миртл так яростно охраняла Тайную комнату — слишком осмысленно для её обычных истерик. После каждой передышки неизменно следовала новая лавина проблем. — У Вилкост сейчас окно, — вовремя перехватил инициативу Нотт. — Я могу попросить у неё класс для тренировок. Она раньше всегда разрешала Тому, пока он… «…не нашёл места получше», — мысленно закончил за него Гарри. Хорошо, что Нотт был ловок в таких вещах: кроме заброшенных туалетов и Выручай-комнаты, сам Гарри вряд ли предложил бы что-то ещё. — Да? Не припомню такого, — отозвался Велиар, на что Нотт мимолетно нахмурился. — До конца завтрака ещё двадцать минут. От опоздания на Гербологию никто ещё не умирал… — У нас окно, — кивнул Гарри. — Встретимся через десять минут у Вилкост. Нотт, отпроси у неё кабинет. Я пойду… закончу одно дело. А ты… — он перевёл взгляд на Велиара, который за один присест пытался запихнуть в рот два оладья, — …не подавись. Эскулап и Велиар переглянулись, едва Ригель Блэк сорвался с места и направился к выходу своей неровной походкой, на лету переставляя трость. — Бо-се-му он ука-сывает? — спросил тот с набитым ртом. — Пережуй сначала, наследник Лестрейндж, — вздохнул Нотт и направился к преподавательскому столу. Эскулап и сам не знал, почему. *** И всё же доля везения не оставила его полностью, ведь кабинет Вилкост находился не так далеко от кабинета Трансфигурации, а тот, в свою очередь, едва ли не соседствовал с Выручай-комнатой. Была ли это одна из причин, по которой именно это помещение занял Дамблдор?.. Мысли о будущем директоре редко покидали голову Гарри надолго; он не мог понять его — никогда не мог. Даже сейчас, будучи моложе, образ профессора оставался испещрённым тайнами; Гарри знал, что тот, помимо преподавания, играет не последнюю роль в текущей войне с Гриндевальдом, и, возможно, именно из-за этого он не замечает за Томом очевидных… Но цепочка размышлений прервалась резко. Гарри был уверен — он сделал всё правильно. Позабыв о трости, он быстрыми шагами прошёл один, затем второй, затем третий круг по коридору, но нужная дверь так и не появилась. Оставив все мысли, он снова упрямо прошёл мимо стены, удерживая в голове чётко сформулированное желание, почти проговаривая его мысленно, выверяя каждое слово, и остановился, ожидая, когда камень дрогнет и уступит, позволяя появиться двери, но стена осталась неизменной — гладкой и холодной, без малейшего намёка на отклик. Остановившись, он почувствовал, как сжимаются зубы, и это было уже не удивление, а раздражение. Долго здесь оставаться было нельзя, и он, резко развернувшись, поспешил покинуть злосчастный коридор. Комната не могла исчезнуть или проигнорировать ученика, а значит, была занята. И, судя по тому, что Риддл не соизволил испортить Гарри настроение своим присутствием на завтраке, занята она была именно его «кружком по интересам». А значит, он мог выйти в любую минуту, а пересекаться с ним до вечернего дежурства не хотелось. Уже оказавшись в ещё пустующем кабинете, Гарри раздражённо рухнул на стул. Если он без своей палочки снова попробует вызвать Патронуса, Лестрейндж лишь посмеётся над бесформенной тучкой, а Нотт… Гарри не был уверен, как тот отреагирует. Но попробовать стоило, не сбегать же ему?.. Палочка лежала на столе чуть в стороне, и Гарри некоторое время просто смотрел на неё, будто она могла предложить решение сама, затем потянулся, взял её в руку и машинально прокрутил между пальцами, ощущая сухую, чужую гладкость, в которой не было ни отклика, ни той едва уловимой «живости», к которой он когда-то привык, и от этого становилось только хуже, потому что сейчас от него требовалось не просто колдовать, а делать это уверенно. Он выдохнул, откинувшись на спинку стула, и прикрыл глаза лишь на мгновение, позволяя мыслям наконец собраться во что-то цельное, потому что всё происходящее начинало раздражать его уже не отдельными деталями, а самим фактом своей неизбежности: необходимость что-то объяснять, демонстрировать, доказывать, удерживать чужое внимание, удерживать — что хуже — их расположение. Нотт. Лестрейндж. Он не должен был думать о них в таком ключе, не должен был вообще придавать значения тому, как именно его воспринимают одногруппники, и всё же мысль возвращалась с настойчивостью, потому что, как ни странно, ему было… не всё равно. Раздражающе не всё равно. Гарри чуть сжал палочку, медленно прокручивая её между пальцами, и усмехнулся едва заметно, потому что признание это далось ему тяжелее, чем хотелось бы: ему нравилось, как с ним разговаривает Нотт, нравилась его сдержанная внимательность; нравилась даже прямолинейность Лестрейнджа, в которой не было ни тонкости, ни скрытого смысла, зато было что-то до странного простое и понятное, грубое в своей ясности. Далёкое от честности, но столь же далёкое от лести. Он чем-то напоминал Рона в своей невозмутимости, разве что смущало то, как резко Велиар поменял своё мнение, как резко отдалился от Риддла — слишком резко, чтобы это можно было списать на случайность, — разве что тот не послал Лестрейнджа разузнать что-то… В конце концов, кем был Ригель Блэк, чтобы сам Том Риддл проявлял к нему интерес? Но терять эту новообразовавшуюся связь из-за какой-то нелепой демонстрации не хотелось. Он резко выдохнул, отталкиваясь от спинки стула и поднимаясь, потому что тянуть дальше было бессмысленно: времени оставалось всё меньше, и чем дольше он откладывал, тем хуже становилось. Скоро они будут здесь, и Гарри не собирался ударить в грязь лицом. Он потянулся к памяти, пытаясь нащупать нужное воспоминание, вытянуть его на поверхность, удержать — но вместо испуганного лица Риддла увидел другое: расплывающееся, смятое, с нарушенными, поплывшими чертами, словно воск, в который вдавили пальцы, и кровь — светлая, водянистая, застывающая на коже, стягивающая её и впивающаяся в память не столько образом, сколько ощущением. И хуже всего было то, что тело не отозвалось отвращением; напротив, оно откликнулось, почти жадно потянулось к этому воспоминанию-сну, ухватилось за него с пугающим, чуждым Гарри интересом, словно в этом искажённом образе было нечто притягательное. Внутри что-то сжалось в тугой узел, Гарри почувствовал, как вспотели ладони и пересохло во рту. — Экспекто Патронум. И яркий свет оглушил его своей резкостью, осветляя каждый потаённый уголок кабинета. Олень пробежался между партами загнанно, и Гарри, едва открыв глаза, тут же закрыл их, ведь не мог вытерпеть такой яркости. В груди странно смешались облегчение и что-то гораздо более неприятное, стыдливое, от которого хотелось отвернуться. — Любопытно, Блэк. Голос прозвучал у самой двери, и Гарри вздрогнул, резко оборачиваясь. Друэлла стояла в проёме, сложив руки на груди; за её плечом виднелись Нотт и Лестрейндж, переглядываясь друг с другом. Серебристый олень, уже оформившийся окончательно, мягко скользнул между рядами парт, и свет от него ложился теперь ровно, наполняя кабинет умиротворяющим сиянием. Лестрейндж шагнул внутрь первым, не скрывая удивления и даже не пытаясь это замаскировать привычной насмешкой. Он подошёл к оленю и начал оглядывать его с копыт до мощных рогов, затем попытался коснуться — и его рука прошла сквозь свет с заметным замедлением. Олень нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и стоило Гарри опустить палочку, как он тут же исчез. Нотт тихо шикнул, ведь сам едва успел подойти к чудесному существу. — Мадам Вилкост не любит оставлять кабинет без присмотра, — заметила Друэлла как бы между прочим, переводя взгляд на Гарри и едва скрывая любопытство, — но делает исключение, если уверена, что здесь не устроят пожар или что-то… более изобретательное. Она боялась, что ты здесь устроишь очередную драку, — Гарри непонятливо нахмурился. Вот, значит, какая у него теперь была репутация, — Так что я буду с вами, хотя обычно в это время кабинет занимаю только я, — добавила она с заметным укором. Теперь Гарри мог понять, где Розье пропадала в последнее время, и, тем не менее, под упрямым взглядом светлых глаз он чувствовал себя мальчишкой — как тогда, когда Гермиона злилась, стоило им с Роном начать болтать в библиотеке, пока она усердно занималась. — Мы не будем мешать, я лишь собирался… — Выпендриться, — Лестрейндж фыркнул, облокачиваясь на ближайшую парту. — Но, если уж на то пошло, — Гарри упрямо гнул свою линию; Друэлле отчего-то не хотелось отказывать, — всё, что я собирался сделать, уже сделано, и мы не будем отвлекать… — Если вы уже здесь, то помоги мне, — бросила Друэлла, произнося заклинание, но из её палочки вырвался лишь тусклый, неустойчивый свет. — Я пытаюсь научиться ещё с прошлого года, мадам Вилкост говорит, что до седьмого курса не стоит и пытаться, но, вижу… она ошиблась. Парни переглянулись. Никто из них никогда не общался с Друэллой по-настоящему близко; даже Нотт, которому однажды прочили помолвку, знал о ней не больше необходимого. Гарри поймал его взгляд и вопросительно приподнял брови. Эскулап медленно кивнул — значит, можно было не опасаться. «А когда это ты начал доверять Нотту?..» Гарри едва заметно поморщился и подавил желание ударить себя по голове, лишь бы избавиться от этого чужого, неуместного голоса. — У тебя получается хоть что-то, — отметил Гарри, склоняя голову и всматриваясь в свет из чужой палочки. — Это уже упрощает многое. — Я согласен, если уж мы здесь, — наконец Нотт вставил свою лепту, — не вижу смысла ограничиваться одной демонстрацией. Лестрейндж оживился почти мгновенно. — Вот это уже разговор. На Гарри обратились пытливые взгляды. — Мне вас что, учить? — Подсказывать, Блэк, — поморщилась Друэлла, отбрасывая назад копну золотистых волос. — Мне кажется ошибка в воспоминании, я не понимаю, по какому принципу его выбирать. — Потому что требуется не просто приятное воспоминание, — произнёс он отстранённо, смутившись, — а устойчивый эмоциональный импульс: чувство, достаточно сильное и чёткое, чтобы удерживать форму заклинания. Это может быть любое состояние, к которому вы способны вернуться осознанно. — Впервые слышу — перебила Друэлла спокойно. — Просто счастливое воспоминание. Так написано в книгах. Гарри покачал головой. Сходство было почти досадным. — Иногда фантазия… способна на большее, — уклончиво добавил он, опираясь на трость, о которой, признаться, забывал всё чаще. — Ведь счастье не в самом событии, а в том, как мы его воспринимаем. Друэлла подняла палочку снова, уже без прежней уверенности. Нотт и Гарри не спешили, зная, что времени у них достаточно, и потому не торопились сворачивать занятие; Лестрейндж с Друэллой, в свою очередь, тоже не спешили уходить, и незаметно для самих себя они задержались ровно настолько, чтобы опоздать на занятия почти на двадцать минут. Для отличницы Розье это было практически преступлением, но Гарри уловил причину этой опрометчивости и с неприятной ясностью понял, что в этом они с ней были похожи — а, возможно, и не только они. Каждый из присутствующих в этом кабинете был по-своему одинок. Лишившись в общей сумме десяти баллов, никто из старших не придал этому особого значения — договорённость встретиться снова перевешивала куда большее. И всё же никто не смотрел на Ригеля Блэка с восхищением: на примере старосты Слизерина было достаточно ясно, чем обычно заканчиваются подобные отклонения от правил, и его знания вызывали скорее подозрение, чем одобрение. В кабинете, заполненном мягким свечением рассыпающихся, ещё неустойчивых Патронусов, дышалось легко и свободно, и Гарри, сам того не желая, почувствовал, что ему этого… достаточно. *** — Обход выполняется в паре не из соображений удобства: второй человек подтверждает факт нарушения и исключает ошибку, — монотонно вещал Риддл, намеренно замедляя шаг, подстраиваясь под шаркающую походку Гарри, и этим невыносимо раздражая. — Ага. Гарри не просто не собирался слушать — он сознательно оставлял слова Риддла без отклика, позволяя им упасть и раствориться в коридоре, словно те не стоили даже раздражения. Чужая речь скользила мимо, не находя опоры. Прошедший день и незапланированная тренировка в кабинете всё ещё всплывали в памяти отчётливо; Гарри удерживал это состояние нарочно, перекатывал его, как что-то ценное, лишь бы не дать Риддлу ни крохи внимания. И тот, казалось, это понимал — или, по крайней мере, чувствовал отсутствие привычной реакции. — Обход не предполагает инициативы, — отчеканил Том, смерив его взглядом; в полутьме коридора его глаза казались темнее обычного, почти лишёнными блика. — Мы проверяем коридоры, лестницы и переходы, следим за соблюдением отбоя и, при необходимости, сопровождаем нарушителей к преподавателям. Не вмешиваемся в то, что не относится к обязанностям старост, не вступаем в конфликты и не создаём их. — Ага. «Из-за этого ублюдка я попал к аврорам», — мысль всплыла сама. Гарри не замедлил шага, не повернул головы, не дал даже иллюзии того, что слова сопровождающего достигли цели. Взгляд бесцельно скользил по коридору. Фонарь на повороте отливал тёплым металлом; Гарри машинально отметил, что раньше такого здесь не видел — слишком изящная вещь для подземелий. «Ты говоришь в пустоту, Риддл. Твоя болтовня никому не интересна». Ехидная ухмылка едва не тронула губы. — В случае, если ситуация выходит за рамки допустимого, мы передаём её преподавателю, не пытаясь решить самостоятельно, — продолжил Риддл тем же ровным тоном, — замок ночью ведёт себя иначе: некоторые проходы закрываются, лестницы меняют направление, а ученики склонны проверять границы дозволенного, поэтому действуем по установленному порядку, а не по привычке, Блэк. Гарри поймал себя на том, что взгляд задержался на металлическом отблеске дольше, чем следовало: золото это или всего лишь позолота — странная роскошь для такого места. Мысль мелькнула и ушла. Гарри не сразу ответил. Он шёл чуть впереди, и коридор тянулся перед ним узкой каменной змеёй, где факелы коптили лениво и давали больше тени, чем света; услышав свою фамилию, он невольно сбился с шага, и трость глухо ударила о камень, нарушив ровный ритм. — Ага… — да, Гарри чувствовал, как выводит Риддла из себя, и наконец сжалился. — Буду иметь в виду, — отозвался, не оборачиваясь. Риддл какое-то время молчал; тишина в замке отнюдь не была пустой — она шуршала, переставляла что-то в глубине, — пока трость снова не ударила о камень — сухо, отчётливо, — и только тогда он произнёс: — Чтобы кого-то заметить, не стоит сообщать о своём присутствии заранее. Гарри не ответил, лишь сделал ещё шаг, и трость ударила сильнее; звук прокатился по коридору, отразился от стен и вернулся с запозданием. — Запомню, — бросил он лениво, не сбавляя шага. На следующей ступени деревко снова коснулось камня — подчеркнуто громко. Риддл продолжал держать дистанцию, не пытаясь нагнать отдаляющуюся фигуру, и Гарри мимо воли выглядел убегающим; на фоне почти бесшумных шагов Риддла тяжёлый ритм его походки резал пространство, превращаясь в открытый вызов. Они вышли к лестничному пролёту, который медленно сместился, скрипнув камнем о камень и открывая проход; стены разошлись неохотно, с ленивым недовольством, и Гарри, не дожидаясь, пошёл первым, отмечая каждую ступень тяжёлым шагом и ударом трости, словно проверяя их на прочность. Риддл беззвучной поступью следовал следом. — Блэк, я не повторяю дважды. Гарри не обернулся, но уголок губ едва заметно дрогнул — он явно потешался. — Обычно, если человека не слушают в первый раз, во второй его тоже не услышат. — Ты нарочно меня выводишь? Лестница продолжала поворот и в какой-то момент замерла, уводя в тупик и зависнув над пропастью. Гарри повернул голову вполоборота, глядя краем глаза. Лицо Риддла оставалось невозмутимым, и эта прямота удивляла — не так часто он позволял себе подобное. — Все дороги ведут в Рим, но не все помыслы вращаются вокруг твоей персоны, Риддл. Хотя… — короткая пауза, — тебе, полагаю, удобнее думать иначе. Риддл смотрел прямо, не мигая. Гарри, правды ради, был сбит с толку этой откровенной прямотой; что-то изменилось, и он не сразу мог понять, что именно — драка с Альфардом, обыск авроров или причина крылась в другом, куда менее очевидном. — Я знаю, чего ты добиваешься, — произнёс тот по слогам. Гарри замер — идти было некуда. Лестница так и застыла неподвижно, повиснув над пустотой, и он упрямо не желал спускаться к врагу. Риддлу до пола оставалась всего пара ступеней, но он не уходил. — Половина Слизерина уже догадывается, даже твой Нотт… Ты думал, он не общается с Забини? Но я могу похвалить твою стратегию, — Том слегка склонил голову. — Даже я не сразу разобрался. — «Даже я»? — тихо усмехнулся Гарри, не скрывая насмешки, но пряча за ней болезненный укол. — Как великодушно. Это должно было меня впечатлить или, может быть, предостеречь? Нет, Эскулап был не таким; живя с ним в одной комнате, Гарри знал, что тот находится в серьёзном раздоре с Амсетом. Он развернулся вполоборота. Тень от факела легла на лицо неровно, разрезая его на свет и тьму. — О чём ты вообще, Риддл? Глаза Риддла блеснули синевой, и Гарри понял, что, вопреки собственному расчёту, всё же дал ему именно то внимание, к которому тот привык. — Ты не первый, кто выбирает этот путь, — произнёс Том медленно, выкладывая слова по одному. — Наследник рода вступает в права в восемнадцать. Тебе осталось немного… Шаг. Пламя качнулось сильнее, вытянув его тень вдоль стены, и та легла на Гарри, коснувшись плеча. — В многодетных семьях великих родов до этого возраста доживают не все, — продолжил он уже ровнее, но громче. — Конкуренция… имеет привычку избавляться от лишнего. «Тебе-то откуда знать», — почти сорвалось. Гарри нахмурился, но не двинулся. Ему и некуда было идти, разве что в пропасть, но подальше отсюда. — Болезнь — удобное прикрытие, — Глаза Риддла опасно расширились. Голос стал чётче, твёрже. — Ты давно к этому пришёл? Твой брат довольно разговорчив, но его сестра… Сестра знает гораздо больше. Ещё шаг. Том поднимался по ступеням, словно не замечая пустоты дальше. Он стремился к пропасти. — Испугался, что в Хогвартсе с тобой произойдёт нечто необратимое? Поэтому отстранился от брата? Что он несёт?.. Гарри едва не рассмеялся — короткий выдох сорвался сам, но тут же был подавлен. Риддл это заметил и принял за неуверенность. — Ошибка, — добавил он уже с нажимом. — Теперь Альфард не упустит возможности сделать твою осторожность бесполезной. Тебе нужна защита. Я могу дать ее тебе. Гарри откровенно его не понимал. — Что за чушь ты… — Твоё поведение тоже заслуживает отдельного внимания, — перебил Риддл быстрее, чем прежде. Уголок его губ дёрнулся, не успев вернуться к привычной неподвижности. — Обойти привычный путь и выбрать обратное: не искать внимания, а демонстративно его игнорировать. Он сделал ещё шаг, поднимаясь вверх. — Ты просчитал это, Блэк, не так ли? Даже твоя внешность… — короткая пауза. — Она работает на это. Достойно для главы рода. Гарри не успевал вставить ни слова. Том гипнотизировал его этим монотонным напором, и каждое слово глухо отдавалось в голове. Казалось, всё сказанное — лишь отвлекающий манёвр гремучника, тогда как значение имела только реакция тела на чужие слова, и именно её Риддл жадно улавливал своим немигающим змеиным взглядом. — Одиннадцать лет, — продолжил Риддл, и теперь слова шли быстрее, плотнее. — Какой ранний возраст для лжи. Помогала ли тебе мать? Сестра? Убрал себя из поля зрения, чтобы самому выбирать, когда в него вернуться? Ты жесток, ты довёл Альфарда до паранойи, и теперь он сделает всё, чтобы столкнуть тебя в пропасть. В его взгляде на мгновение вспыхнула жадность — к собственной правоте. Гарри, хоть и знал, что Том идёт по ложному следу, на последнем слове опустил взгляд вниз, где под ногами была лишь зияющая пустота. — И выбрал пятый курс не из-за умений. Меньше внимания, меньше требований. Удобно, если нужно скрыть то, что не вписывается. Выносить такое унижение… — он усмехнулся едва заметно. — Терпение, достойное змеи. Могу выразить восхищение: я не сразу это понял, но ты слишком рано начал пререкаться со мной. Слишком очевидно. Вы, Блэки, все как один жадные до внимания? «Он всегда стремился подчинять, а не понимать», — всплыли слова Дамблдора, и это помогло Гарри собраться. Ещё шаг — и между ними не осталось пространства. Они стояли на одной ступени; рука Риддла оказалась совсем рядом с ладонью Гарри, лежавшей на перилах. — Ты рассчитывал, что я не замечу? — в голосе появилась новая жёсткость. — Или, наоборот, на это и рассчитывал? Его вздох коснулся кожи у виска. Гарри сделал бы шаг назад, но больше некуда — за спиной оставалось всего несколько ступеней. Риддл вблизи не напоминал человека. Сейчас особенно ясно проявлялось то, что обычно сглаживалось светом: черты его лица казались резче, лишёнными мягкости, будто тень съела полутон. Тёмные ресницы отбрасывали резкий штрих, под которым взгляд оставался холодным — и голодным. Лицо уже было деформировано тёмной магией, и в голове вспышками поднимались образы из сна; память о точечных ударах по этим острым скулам приносила Гарри странное, почти пугающее успокоение. Гарри выдержал его взгляд, не отступая. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы её можно было принять за ответ. Он чуть наклонил голову, почти незаметно копируя манеру Нотта. Гарри не собирался его разубеждать. Пока Риддл смотрел не туда, можно было позволить ему ошибаться дальше. — Допустим, ты решил, что что-то понял. Спокойное согласие обесценивало всё сказанное Риддлом. Гарри сместил вес на трость; наконечник тихо коснулся камня. Лестница дернулась под ногами и продолжила поворот, стремясь к выходу. — Но если ты уже всё понял, — продолжил он ровно, — зачем спрашиваешь? Синдром «я всегда прав», Риддл? — уголок губ дрогнул. — Или ты просто не умеешь верить в собственные выводы, пока их не произнесёт кто-то другой? Или убедиться, что я поведу себя так, как ты ожидаешь? Он зашёл дальше, чем планировал, следовало бы остановиться, но в этом как раз и не было никакого интереса. Гарри наклонился, сокращая расстояние до той же опасной близости, и посмотрел на Риддла исподлобья — почти агрессивно. Он знал, что маскирующие чары не скрывают зелень, и не пытался этого исправить — напротив, рассчитывал на это. Пусть гадает, пусть идёт по ложному следу, увлечённый собственной самоуверенностью. Пусть насмехается — этот самовлюблённый, безупречный староста. Гарри знал другое: нутро у него гнилое, и душа его не достигнет света и через десятки лет. Лестница примкнула к новому этажу. — Ты говоришь о стратегии… — тише добавил он, почти мягко. — Тогда почему так уверен, что именно ты сейчас её не исполняешь? Он уже говорил лишнее — это было очевидно, — но остановка сейчас выглядела бы слабостью, а проверять, где именно проходит граница, оказалось куда интереснее. — Ты предлагаешь мне помощь? Ты? Что ты, Том Марволо Риддл, сын своего отца-маггла, можешь предложить мне? Твоё самомнение, — Гарри отпрянул брезгливо, — и твоя уверенность, и даже твой статус держится на твоём «якобы» родстве со Слизерином, но ты… всего лишь полукровка. Том замер. Его взгляд был прикован к тому месту, где ещё секундой назад находилось лицо Гарри. Тот уже поднялся на этаж выше и теперь смотрел свысока; фонари за спиной подсвечивали его фигуру, размывая черты и оставляя в тени глаза. Давай, Том Риддл, метайся в своих догадках — до истины ты теперь не дойдёшь. — Ты знаешь змеиный язык, — прошептал он одними губами. Гарри не сразу понял, что именно насторожило Риддла. Слова сорвались сами и только по чужой реакции он уловил, что перешёл на парселтанг, даже не заметив. Этого Гарри не планировал, но, возможно, так было даже лучше. Стоило показать этому зарвавшемуся старосте его место — и неважно, кем он станет в будущем: сейчас, рядом с Гарри и его знанием, он был всего лишь мальчишкой, уже обрекшим свою душу на вечные муки. Гарри пришлось представить в воображении змею, чтобы продолжить уже осознанно говорить на парселтанге; отступать теперь не имело смысла. — Ты стал центром мира для этих детей здесь, в Хогвартсе… — прошипел хрипло, — Но кто ты за стенами школы? Когда некому на тебя смотреть? Лишь школьник, по случайности переживший смертельное проклятие и так отчаянно цепляющийся за свою исключительность, будто без неё тебя просто не существует. Гарри не заметил, как Риддл уже настиг его: ещё мгновение — и он оказался на самом краю пролёта, где под ногами зияла пустота, и лишь рука, вцепившаяся в мантию, удерживала его от падения. Лицо Риддла, бледное, как простыня, оставалось лишённым всякого выражения, но Гарри уже вошёл в кураж. Ему нравилось выводить его из себя — нравилось, как тот терял холодную выдержку, стоило лишь услышать простые истины. На грани сознания Гарри отметил, что граница только что была пройдена — и, вопреки здравому смыслу, это не вызывало желания отступать. — А существует ли, Том? — выдохнул он почти впритык, прямо в лицо. — Кто ты? — прошептал тот, игнорируя вопрос. — Блэки не связаны с Гонтами, ты не можешь быть его наследником… — Боишься потерять своё единственное преимущество над этими чистокровными самодурами? Боишься, что они перестанут заглядывать тебе в рот? — Гарри даже не пытался повысить голос. — Вальбурга знает, что ты говоришь на парселтанге? Гарри обмяк в его руках, словно вялой куклой оседая вниз. — Она знает?! — Том резко встряхнул его. — Нахватался от своих маггловских предков? — выдохнул Гарри, не поднимая головы. — Может, ещё врежешь мне? Том дёрнулся, как от пощёчины, и Гарри почувствовал, как что-то внутри него пульсирует. Но тот не позволил себе надолго потерять контроль: лицо быстро стало пустым, лишённым выражения, и вскоре Гарри уже стоял на своих ногах. — Это куда больше подходит тебе, Блэк. Гарри остался стоять в коридоре один, и вскоре звук шагов Тома полностью исчез за поворотами. В спальню Гарри вернулся на ватных ногах; адреналин постепенно отступал, и он до конца не мог разложить произошедшее по полочкам — понять, что именно произошло. Теперь Том считал его зарвавшимся чистокровным ублюдком, прикрывающимся болезнью, чтобы обойти брата в борьбе за наследие… Пусть так. Лучше так, думал Гарри, пока не проснулся утром от вскрика Нотта. Открыв глаза, он наткнулся на нечто, лежащее на прикроватной тумбочке. Это была обескровленная голова его домовика — Габи.