Под знаком Марса

— Это именно то, о чем я говорил, — холодно прервал Том чужую сбивчивую речь. — История циклична, если из нее не делать выводов, и вы, похоже, решили доказать это самым грязным способом. Эйлин Принц и Орион — два последствия одной и той же ошибки. По гостиной разносилось пронзительно-бодрое: Don’t give the farmer his dinner… Граммофон, поставленный кем-то из младших у дальней стены еще до ужина, тихо потрескивал, и от этой дешевой, ярмарочной веселости мелодия казалась особенно неуместной; Том не просил ее выключить, но по тому, как сухо и размеренно кончики его пальцев отбивали ритм по подлокотнику кресла, нетрудно было понять: песня раздражает его сильнее, чем вся сцена целиком, не в последнюю очередь потому, что ее приходилось сносить молча. Песня раздражала не только звуком: она тянула за собой воспоминание, которое Том предпочел бы не трогать. — Ты не понимаешь, мать меня убьет… — Вальбурга металась по комнате; стоило ей опуститься в кресло у камина, как через мгновение она вновь поднималась на ноги, не в силах усидеть на месте. — Родители Ориона не должны ничего узнать. Тетя… она… он ее единственный сын. И какой бы матерью она ни была, четыре года назад, когда моя семья взяла его на попечение, я обещала заботиться о нем как о брате… У двери лишь на мгновение мелькнула чья-то тень: кто-то из младших слизеринцев, по всей видимости, намеревался войти, но, заметив у камина Тома, Вальбургу и Альфарда, тут же передумал и бесшумно растворился за порогом. За вечер это повторялось уже не впервые: стоило кому-нибудь заглянуть в гостиную и понять, что Риддл занят разговором, как любопытство немедленно уступало место благоразумию. — Да, не понимаю, — ровно отозвался Том. Он оставался бесстрастным, и от этого Альфард лишь заметнее бледнел на глазах, тогда как пальцы его медленно, почти судорожно, сжимались в кулаки. Skip, rabbit, skip… Что-то в лице Тома едва заметно застыло; веселая трескотня граммофона на миг наложилась на совсем другой шум, и Том с неожиданной отчетливостью вспомнил, как когда-то под завалом снова и снова проверял, на месте ли фонарик, на месте ли карточка, будто эти мелочи еще могли что-то значить. Когда Том снова посмотрел на Альфарда, от воспоминания не осталось и следа. — Дай угадаю, — продолжил он, — во всем этом ты винишь меня? — Нет… Нет, — тот поджал губы, и от Тома не ускользнула эта поспешность. Вальбурга метнула в брата возмущенный взгляд; глаза ее были широко распахнуты от тревоги, и она снова опустилась в мягкое кресло, точно надеясь обрести в нем хоть подобие покоя, однако и там ее ладони то беспокойно сплетались, то сжимались на подлокотниках. — Если бы только ты не приказал мне… — начал было Альфард, но споткнулся о чужой прямой взгляд. — По твоим словам, мальчик уже вырос. — Да, но не для… — Ты сам говорил, что он готов, — спокойно перебил Том. — Что он понимает ответственность. — Но призывать… — То, что ты струсил, когда дело дошло до авроров, и отказался помогать брату ловить домовика, — не моя вина. — Зачем мы вообще убили этого мордредового домовика?! — наконец сорвался Альфард, и голос его прозвучал так резко, что даже граммофонная трескотня на миг будто отступила. Том слегка склонил голову набок; взгляд его оставался неподвижным. — Потому что я так сказал, — ответил он. Альфард побледнел еще сильнее, но возразить не смог. — Потому что ты поклялся служить нашим интересам, и потому что никто из вас не контролирует ровным счетом ничего: ни собственную семью, ни старшего брата, ни младшего кузена, ни даже самих себя; ты труслив, Альфард, и тебе давно пора перестать искать вину повсюду, кроме того места, где она лежит на самом деле. Он на мгновение замолчал, и Вальбурга вдруг поймала себя на почти детском желании сжаться в кресле и спрятать лицо. Судя по тому, как Альфард беспорядочно скользил взглядом по гостиной, он тоже не находил себе места. Но Тому было все равно: — Достаточно было велеть мальчику призвать домовика, а остальное сделать собственными руками, но вы, как всегда, слишком бережно относитесь… к чистоте. Альфард дернулся, когда Том усмехнулся в тон собственным словам, и будто хотел возразить, однако тот не дал ему вставить ни слова. — А мальчик всего лишь хотел быть полезным, — почти с сожалением произнес Том, — и вы оба лучше других должны понимать, что нет топлива удобнее для тех, кто предпочитает делать грязную работу чужими руками; ему сказали, что он готов, что он справится, что это важно, — он поверил, а потом, полагаю, впервые в жизни понял, что между разговорами о семейной преданности и настоящей кровью все же существует разница. Том наконец посмотрел на Вальбургу, и только тогда стало заметно, что носок его туфли уже некоторое время отбивает по ковру навязчивый ритм. — Он испугался. А испуганные дети не проявляют стойкость, Вальбурга. Они бегут и прячутся. И словно только этого и дожидался, граммофон у стены весело и бессовестно протянул: Run, rabbit, run… Альфард нашелся не сразу: — А если он все же пошел к Диппету?.. Или к Дамблдору… — выдохнул Альфард, и тревога в его голосе на этот раз уже ничем не маскировалась. — Или к Ригелю, — тихо, но быстро сказала Вальбурга. — Если Орион и ищет сейчас кого-то, то не для того, чтобы его утешали. Он слишком хорошо понимает, из-за кого страдает. По крайней мере, сам он видит это именно так. Имя Ригеля ударило точнее, чем Вальбурга, возможно, рассчитывала: Альфард сразу помрачнел. Когда Том чуть повернул голову в его сторону, Альфард поймал его взгляд и усилием заставил себя обуздать раздражение. — Как по мне, — начал он медленно, — если Орион действительно напуган, он едва ли пойдет к тому, кто подтолкнет его окончательно отвернуться от семьи. — Или именно к нему и пойдет, — возразила Вальбурга уже тише. — Если ему нужен хоть кто-то, кто не предан нашей идее, кто не будет его осуждать за слабость и давить авторитетом. Ригель — единственный из всех нас, кто вступил бы в открытую конфронтацию с кем угодно. Мне иногда кажется, что и с тобой он не побоялся бы вступить в спор, Том. Имя Ригеля она больше не повторила, но оно уже успело повиснуть в воздухе. — Занятно, — проговорил Том почти себе под нос, и перед глазами у него на мгновение встала картина недельной давности. На самом деле Том с самого начала понимал, к чему все идет. Вальбурга ни за что не стала бы убивать домовика сама: ее чопорность одинаково надежно служила и преградой, и оправданием. Альфард, при всей своей тревоге, слишком боялся авроров, чтобы запачкать руки лично. Значит, оставался Орион. Том знал это с самого начала. Знал и другое: Орион был важен Ригелю — во всяком случае, когда-то. Хорошие идеи приходят только к холодному уму, а хорошая месть рождается из холодного расчета. Даже Орион, при всей своей ценности для семейной игры, оставался расходом, если этот расход мог сломать в Ригеле опасную уверенность; изначально, впрочем, место в мешке предназначалось вовсе не Габи. Носок туфли Тома еще секунду отбивал ритм по ковру, а затем замер. — А если он и впрямь пошел к Диппету, — продолжил Альфард уже тише, — если он успел что-нибудь сказать… если он пошел прямо к директору… или, что еще хуже, к Дамблдору… — Дамблдор не директор, — сухо заметил Том. — И, в отличие от вас обоих, сначала слушает, а паникует уже потом. Вы зовете его стариком, как будто это делает его слепее. Напрасно. Вальбурга стиснула пальцы на подлокотнике, но ответила не сразу. — Это едва ли можно назвать утешением, — сказала она наконец. — Вас сейчас ничто не утешит, — отозвался Том. — Вам следовало думать раньше, прежде чем втягивать ребенка в убийство. Как бы ни искажало отчаяние милое лицо Вальбурги, Том не обманывал себя ложной последовательностью: умение пользоваться чужими пороками еще не обязывало его относиться к ним снисходительно. Альфард вскинул голову и заговорил заметно глуше, чем хотел бы: — Мы… не предполагали, что все обернется именно так. — Разумеется, — сказал Том. — Вы вообще мало что предполагали. Run, rabbit, run, rabbit, run… На этот раз терпения ему не хватило. Палочка его врага, поверженного еще весной, оказалась у него в руке так быстро, будто все это время только и ждала, чтобы ее взяли. Короткое движение кистью — и граммофон взорвался сухим треском. Крышка сорвалась набок, пластинка с визгом раскололась, и по ковру брызнули мелкие темно-лакированные осколки. Остаток мелодии захлебнулся на последнем, жалобно вытянутом звуке. На несколько секунд в гостиной воцарилась тишина. Стало слышно, как потрескивают дрова в камине. Вальбурга уставилась на палочку в его руке, и в ее взгляде любопытство слишком явно боролось с опаской. — Ты… забрал ее? — спросила она тише прежнего. После короткой заминки добавила: — А если авроры?.. — Авроров здесь нет, — ответил Том. Раздражение уже сошло с его лица. — У Диппета есть весьма удобное правило: не вмешиваться в семейные дрязги, пока они не начинают угрожать порядку в школе. Ваш страх уже работает быстрее фактов. Не теряйте хладнокровия — оно союзник здравой мысли. Он чуть опустил палочку, но не убрал ее. — К тому же, если Орион действительно собирается пойти к Диппету, она мне понадобится. Альфард побледнел еще заметнее. — Для чего? — спросил он, понимая, что знает ответ. Том посмотрел на него с холодной ясностью. — Для того, чтобы исправить последствия вашей неосмотрительности, если они уже успели принять неудобную форму. Альфард и Вальбурга переглянулись. Том был прав: история циклична. Имя Эйлин Принц тоже когда-то старались лишний раз не произносить. Существование Велиара предпочитали игнорировать. — Впрочем, если вам повезло, Орион еще не успел наговорить лишнего. Ты права, Вальбурга: испуганные дети не бегут туда, где им станут задавать трудные вопросы. Они ищут место, где им позволят спрятаться и, желательно, не смотреть в глаза. Полагаю, если мальчик не добрался до Диппета, искать его следует там, где с него не потребуют немедленных объяснений. И, не дожидаясь ни ответа, ни согласия, он вышел. *** — Если ты еще раз повернешь книгу к себе, я начну читать вслух, — спокойно сказала Друэлла, удерживая край страницы двумя пальцами. — Чтобы хотя бы все дошли до одного и того же места. Велиар, сидевший рядом с ней, лениво подвинул локтем тарелку с остатками жареного мяса, освобождая место между кубками, соусником и раскрытым фолиантом, а Друэлла, даже не взглянув на свой бокал, отодвинула его дальше, прежде чем Гарри успел заметить, что чернила на полях уже опасно близко к пятну от тыквенного сока. Они так и не сняли Муфлиато: стоило Гарри положить новую книгу на стол и разрешить пользоваться ею всем четверым, как никто уже не собирался упускать такую возможность, и теперь они добрались до десятой страницы, пока Почти Безголовый Ник все еще летал где-то неподалеку, столы постепенно пустели, а Альфард, Том и Вальбурга все еще отсутствовали, так и не вернувшись с того момента, когда за ними прибежал какой-то третьекурсник. — Отодвинь соусник, — сказал Нотт, не поднимая глаз от страницы. — Если это описание воды, которая снимает наложенные чары, не стоит начинать проверку со следов мясной подливы. — Я все же предпочитаю оставлять след в истории, — лениво ответил Велиар. — Не жирный, надеюсь, — сказала Друэлла и потянула книгу к себе едва ли не в тот же миг, как Нотт успел коснуться нижнего края страницы. Его рука так и зависла над столом, Нотт недовольно поджал губы и переглянулся с Гарри, но фолиант уже снова уехал к Друэлле и Велиару, будто у этой половины стола было на него больше прав хотя бы потому, что они держались увереннее. — Какая разница, кто первый? — уточнил Велиар, тем не менее помогая Друэлле подтянуть книгу к их стороне. — Мы все равно ее прочтем. Гарри накрыл страницу ладонью без особой резкости, но достаточно, чтобы книга не уехала к Велиару окончательно. — Вы сейчас спорите не за книгу, — заметил Нотт негромко, снова придерживая нижний угол переплета со своей стороны и тем самым помогая Гарри удержать фолиант на середине, — а за то, кто дочитает первым. — Потому что это интересно, — спокойно ответила Друэлла, не ослабляя хватки. — Нет, я имею в виду, действительно интересно: вода, которая смывает заклинания, — кто бы мог подумать. Мы сейчас читаем все медленнее именно потому, что ждать никто не собирается, и никто не умеет уступать. При этом указательным пальцем с аккуратным ногтем она продолжала удерживать корешок, словно само признание в интересе давало ей дополнительные права на текст. — И потому что ты читаешь медленно, Лестрейндж, — добавил Гарри, не поднимая взгляда. — Я читаю нормально, — отозвался Велиар, снова потянув книгу на себя. — Просто вы не умеете ждать своей очереди. — Ее нет, — сухо сказал Нотт. — Именно поэтому ты ее сейчас и выдумываешь. Фолиант снова сдвинулся: сначала к Друэлле и Велиару, потом обратно, к Гарри и Нотту; страница шуршала под пальцами, тяжелый переплет упирался в край блюда, и Нотт, поморщившись, молча переставил тарелку с пирогом на свободное место, из-за чего младшекурсник, сидевший рядом, но не слышавший их разговора и не способный разглядеть книгу из-за наложенного заклинания, разочарованно опустил руку, поскольку желанный кусок пирога уехал от него вместе с тарелкой. — …да ну не может это работать так, — пробормотал Велиар, ткнув вилкой в строку. — Как вода может смывать заклинания? Империус уплывает в канализацию? А если это связывающие чары, веревки тонут? Картинок не хватает… Друэлла, не меняя выражения лица, отвела его руку с вилкой от пергамента. — Оливьер примерно так же рассуждал, когда ему было девять, — фыркнула она. — Речь не о том, что вода смывает любую магию подряд. Здесь написано про маскирующие чары, — она перелистнула страницу назад, прошлась пальцем по нескольким строкам и продолжила уже увереннее: — подчинение и подмену. То есть про то, что удерживает человека или предмет в навязанном состоянии. — Любая магия что-нибудь навязывает, — возразил Велиар, деланно отвернувшись и сложив руки, хотя книгу отпускать все равно не стал; сравнение с девятилетним Оливьером его явно оскорбило, даже если он и сам не мог понять, откуда у него в голове взялось представление о том, каким именно тот был в детстве. — Оглушающее заклинание тоже кое-что навязывает: например, полу — встречу с твоим затылком. Почему оно тогда не смывается? — Потому что результат уже наступил, — сказал Нотт, наклоняясь ближе. — Вода не отменяет все, что когда-либо было сделано магией; она снимает то, что продолжает держаться за счет активного воздействия. Империо — да. Чары Гламура — скорее всего. Оборотное зелье, возможно, если оно указано в разделе подмены. — Скорее действующую оболочку… — пробормотал Гарри. — Мордред о бороду споткнется, — пробормотал Велиар. — Почему нельзя было написать: «если ты притворяешься кем-то другим, вода сделает тебе очень неприятно»? — Потому что книгу писали не для тебя, — фыркнула Друэлла. Девушка уже было снова потянула книгу к себе, но Гарри удержал страницу ладонью, и после этого она не стала тянуть сильнее, только оставила пальцы на краю пергамента, как напоминание, что сдаваться она все равно не собирается. — Тогда этим можно залить ванну старост, — задумчиво сказал Велиар. — Полезный опыт. Половина школы узнает, кто и сколько чар носит на себе до завтрака. — Значок не наложен чарами, — заметил Нотт. — Зато уважение к нему — почти всегда, — сказал Велиар. Гарри провел пальцем по строке, и книга под его ладонью осталась на месте; больше никто не потянул ее к себе, только взгляды, один за другим, переместились к его руке, а затем к строке, которую он удерживал. — Не ванна, — сказал он спокойно. — Есть идеи получше. Это защитное заклинание, — продолжил Гарри негромко, и именно из-за того, что он не повышал голос, остальные трое почему-то стали слушать внимательнее. — Такая вода нужна не там, где хотят кого-то унизить, а там, где нельзя пропустить подмену: перед хранилищем, перед… архивом, перед дверью, за которую не должен пройти не тот. У вас есть семейные хранилища; представьте, что к ним подходит человек не своим лицом или не своей волей — охранять вход таким способом было бы разумнее, чем потом разбираться, что именно успели украсть. — «Гибель воров», — прочитала Друэлла вполголоса, и теперь в ее голосе уже не было прежней насмешки. — Я слышал об этом, — сказал Гарри тише. — Если не ошибаюсь, такую воду используют в Гринготтсе. Друэлла посмотрела на него. — Снова библиотека Блэков? Гарри пожал плечами, не собираясь лгать попусту. — Можно сказать и так. С другой стороны стола кто-то из старших слизеринцев скосил на них взгляд. — Риддл своих опять собирает непонятно где, — негромко сказал он соседу, но так, чтобы слышали и они. — А эти устроили на ужине читальный кружок. Гарри поднял глаза. — Мы не делаем ничего плохого, — сказал он спокойно, заметно отодвигаясь от книги, чтобы его ответ перестал принадлежать только маленькому кругу под Муфлиато. — Эту книгу можно хоть сейчас показать профессору Вилкост. Мы читаем и не прячемся по углам. А вот чем занимается староста Том Риддл, когда собирает всех «непонятно где», — это уже другой вопрос. Велиар перестал вертеть вилку. Друэлла не улыбнулась, но ее пальцы на краю страницы заметно ослабли, а взгляд Нотта остался нечитаемым. За преподавательским столом профессор Вилкост действительно смотрела в их сторону, и с ее места трудно было понять, хмурится она или сдерживает одобрение: подбородок чуть приподнят, губы сжаты, взгляд внимательный; Дамблдор, склонившись к ней, сказал что-то негромко, его улыбка утонула в пышной бороде и усах, а Гарри, поймав это движение краем глаза, опустил голову к книге как раз в тот момент, когда старшекурсники, не получив продолжения, вернулись к своему разговору. — Вот теперь, — тихо сказал Нотт, — нас точно заметили. — Тем лучше, — отозвался Гарри и снова опустил взгляд к тексту. — Мы порядочные ученики. Велиар вскинул брови. — Которые ничего не замышляют, — добавил Гарри. Теперь уже Нотт посмотрел на него с сомнением. — И никто не говорил, что мы собираемся это использовать, — закончил Гарри. Друэлла тоже выглядела не вполне убежденной. — Послушайте, — сказал Гарри, прежде чем они успели перебить его, и снова коснулся строки пальцем, возвращая их не к тому, что можно было бы сделать ради забавы, а к тому, что было написано в книге. — Я не предлагаю искать водопад и ставить его у входа в гостиную; я говорю, что это хороший способ понять, кто перед тобой, прежде чем он получит доступ туда, куда его нельзя пускать. При допуске в Отдел Тайн, например, или перед теми же семейными хранилищами это было бы не развлечением, а нормальной защитой. Он снова провел пальцем по строке. — В Гринготтсе это стоит в подземельях. Перед хранилищами. Там есть водопад, и он работает именно так. Слово само потянуло за собой воспоминание: подземная сырость, гулкие своды, холодная вода, обрушившаяся сверху тяжелой белой стеной, и чары, слетающие с лица Гермионы, пока чужая внешность распадалась на настоящую. Гарри моргнул и вернулся к странице. — И это вполне законная магия, — сказал Велиар, у которого при виде Гарри, задумавшегося слишком глубоко, мгновенно проснулось желание вернуть разговор на более удобную почву. — Даже если мы ее используем, нам нечего будет предъявить, кроме взыскания за хулиганство. — Ты удивительно уверенно говоришь «нам», — заметила Друэлла. — Потому что если меня поймают, я не собираюсь объяснять все один. — Объяснять будешь ты, — сказал Гарри, не поднимая взгляда. — И желательно профессору Вилкост, раз уж тебе так хочется проверить законность. Велиар посмотрел на него, потом на преподавательский стол и медленно убрал вилку от книги. — Мне уже расхотелось. Обсуждение окончательно забрало их внимание, и потому первое дрожание воздуха над столом показалось вторжением. Гарри поднял голову первым. Между ними, прямо над страницей, возникло бледное, полупрозрачное лицо; оно проступило из воздуха не сразу, а будто просочилось сквозь саму границу заклинания, и на мгновение Гарри с неприятной ясностью подумал, что Муфлиато, очевидно, было рассчитано на живых учеников, преподавателей, любопытных старост и слишком внимательных слизеринцев, но не на мертвую девочку, которая могла появиться там, где ей вздумается, если только обида, страх или упрямство толкали ее достаточно сильно. — Ты. Голос прозвучал резко, и в этом коротком слове было так мало привычного плаксивого надлома, что Гарри не сразу узнал ее. — Миртл?.. — он моргнул, словно проверяя, не ошибся ли, хотя ошибиться было невозможно: те же круглые очки, то же бледное лицо, те же глаза, обычно готовые наполниться слезами от любого неудачного слова, только сейчас она выглядела не обиженной и не заплаканной, а напряженной, даже злой. Она приблизилась к Гарри почти вплотную, нарушая ту невидимую границу, которую даже призраки обычно соблюдали, если не хотели вызвать у живых инстинктивного желания отшатнуться; Велиар, первым оказавшийся ближе всех к этому холодному мерцанию, не отпрянул и даже не убрал руки от книги, только поднял брови с тем самым ленивым выражением, за которым у него обычно пряталась готовность ввязаться в неприятности раньше, чем кто-нибудь успеет назвать это разумным решением; Нотт перевел взгляд с Миртл на Гарри, потом обратно, уже примеряя одно к другому и явно пытаясь понять, почему призрак явился именно к нему, а Друэлла, помедлив всего мгновение, почти незаметно отодвинулась, освобождая место над столом так спокойно и безошибочно вежливо, словно перед ней была не мертвая девочка, а поздно подошедшая гостья, которой все же следовало дать пространство. Пара учеников за соседним столом обернулась на слабое мерцание над слизеринской скамьей, задержала взгляд на полупрозрачной фигуре, но, не услышав ничего из-за наложенных чар и, видимо, решив, что у Блэка с его новой компанией теперь даже призраки участвуют в странных читательских собраниях, почти сразу потеряла интерес. — Ты не должен здесь сидеть, — сказала Миртл быстро, почти обвиняюще; голос у нее дрожал не от слез, а от злости. — Я тебя ищу. Что Миртл забыла в Большом зале, Гарри не мог понять. Его версия казалась слишком логичной: она объясняла и ее странную привязанность к уборной, и исчезновение Хорнби, и то, почему мертвая девочка оказалась так удобно оставлена рядом с входом в Тайную комнату. Нет, это не могло быть случайностью — или все же могло? Гарри слишком хорошо знал, к чему приводит уверенность в собственной правоте, чтобы повторять ошибку Тома и принимать красивую догадку за доказательство, но даже сейчас, когда Миртл висела прямо над ним, нарушая саму основу его предположения, он не сомневался в главном: Риддл что-то сделал, просто Гарри еще не понимал, что именно. — Не здесь, — тихо сказал он, поднимаясь. Краем глаза он заметил, что некоторые преподаватели уже отметили появление странного призрака, да и Почти Безголовый Ник поглядывал на них с подозрением. — Говори, когда выйдем. Он шагнул в сторону, инстинктивно стараясь увести ее подальше от чужих взглядов и от книги, которая сама по себе была безобидной ровно до тех пор, пока никто не начинал задаваться вопросом, почему четыре слизеринца читают ее под заклинаниями посреди ужина; где-то сбоку один из преподавателей действительно обернулся, и Гарри, поймав это движение краем глаза, невольно ускорился, надеясь, что со стороны это будет выглядеть как обычная попытка поговорить с призраком там, где они не мешают остальным. Миртл дернулась следом, но не сорвалась к выходу сразу; она зависла над столом, нетерпеливая и злая, будто каждая лишняя секунда вне привычной уборной давалась ей с трудом. — Сейчас, — упрямо повторила она. — Ты должен пойти сейчас. — Куда? — спросил он вполголоса. — Он там. Нотт, все еще стоявший рядом с книгой, медленно убрал руку с переплета. — Кто? — спросил Гарри. — Тот… хороший слизеринец, — сказала Миртл быстрее, чем, кажется, собиралась, и тут же поджала губы, будто выдала лишнее. На этот раз за спиной Гарри скрипнула скамья, и он уже повернулся было сказать, что пойдет сам, но Велиар уже начал отвечать на не озвученное возражение. — Ну, это уже интересно, — протянул Велиар, поднимаясь так быстро, будто только и ждал повода сбежать от ужина к чему-нибудь менее безопасному. — Во-первых, я хочу увидеть слизеринца, которого кто-то назвал хорошим, потому что, если это правда, нас всех обязаны были предупредить заранее. — Тебя, возможно, просто ни разу не называли, — сухо сказала Друэлла, тоже вставая, хотя движение ее было куда более аккуратным: сначала рукав мантии, потом край юбки, потом взгляд на книгу, которую она все же закрыла до конца и повернула корешком к Гарри. — Меня называли многим, — ответил Велиар, обходя стол и стряхивая крошки с пальцев. — Хорошим — только когда хотели чего-то неприлично дорогого. Их перебранка прикрывала тревогу лучше любого молчания: для чужих глаз все еще выглядело так, будто слизеринцы просто спорят между собой. Гарри с некоторым удивлением понял, что уже знал их достаточно хорошо, чтобы это заметить. Да, «зрители» понемногу отворачивались, решив, видимо, что ничего действительно опасного или интересного здесь не происходит. — Значит, заслуженно не называли, — заметил Нотт и, не дожидаясь приглашения, взял книгу со стола так, будто вопрос о том, кому ее нести, решился сам собой в пользу того, кто хотя бы не пытался ткнуть в нее вилкой. Велиар бросил на него взгляд, но спорить уже не стал; вместо этого он посмотрел на Гарри, и в ленивой насмешливости его лица на мгновение проступило нечто куда более внимательное. — Во-вторых, — добавил он, — у тебя и так в последнее время слишком много желающих посмотреть, как ты оступишься, а когда призрак появляется посреди ужина и говорит «сейчас», обычно это не значит «пройдемся, подышим воздухом». Он задержался на долю секунды, окинул Гарри быстрым взглядом — от лица до ноги, которую тот все еще берег сильнее, чем хотел показывать, — и усмехнулся уже грубее, но без настоящей насмешки: — А в-третьих, ты хромой, косой и вообще не в том состоянии, чтобы… — Велиар, — тихо сказала Друэлла. — Я просто говорю очевидное, — пожал он плечом. — Ты обычно этим и ограничиваешься, — сказал Нотт. Миртл нетерпеливо дернулась в воздухе, и полупрозрачные пряди ее волос на мгновение расплылись, будто их тронуло течение. — Если вы не поторопитесь, он уйдет. Гарри посмотрел на нее внимательнее. — Он сам сказал тебе найти меня? Миртл сжала губы так плотно, что лицо ее стало почти сердитым. — Нет. — Тогда почему ты решила, что мне нужно идти? Она вспыхнула — насколько вообще мог вспыхнуть призрак, лишенный крови и тепла, — и на секунду стала чуть ярче, резче, словно сама обида вернула ей контуры. — Потому что он сидит там так, будто ему все равно, что его ищут, а ему не все равно, — выпалила она. — И потому что он сказал, что уйдет, если я еще раз начну задавать вопросы, но он не ушел. И потому что он не должен быть там один. Гарри не стал спрашивать, где именно «там»; по тому, как Миртл избегала смотреть на Друэллу, по тому, как она произнесла «там» с почти собственнической неприязнью, и по самому факту ее появления ответ был слишком очевиден. — Твой туалет, — сказал Нотт. — Это не мой туалет, — немедленно возмутилась Миртл, но возмущение вышло слишком привычным, почти машинальным. — Просто там меня меньше всего обижают. — Конечно, — сказал Велиар. — Место, где тебя меньше всего обижают, обычно и называют твоим. — Лестрейндж, — произнес Гарри, не повышая голоса. Велиар вскинул руки, показывая, что умолкает, хотя выражение лица у него осталось преступно довольным. Гарри коротко кивнул Миртл. — Тогда пошли. Он направился к выходу уже не оглядываясь, потому что оглядываться было бы почти признанием, что остальные могут не последовать, а это, как выяснилось, больше не требовало ни просьбы, ни приказа: Нотт шел справа, прижимая книгу к боку так бережно, словно они собирались не искать Ориона, а продолжать занятие при первом удобном случае; Друэлла двигалась чуть позади, ровная и собранная, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово; Велиар замыкал их маленькую процессию с таким видом, будто сам придумал этот поход и теперь милостиво позволял остальным участвовать. Большой зал остался за спиной вместе с шумом, светом и чужими взглядами, и только когда двери закрылись, отрезая их от тепла ужина и запаха еды, Миртл наконец сорвалась вперед, пролетая над каменными плитами с такой резкой торопливостью, что Гарри пришлось прибавить шаг, хотя нога тут же отозвалась тяжелой, тянущей болью. — Медленнее, — сказала Друэлла, но обращалась она не к нему, а к Миртл. Призрак обернулся в воздухе. — Если он уйдет, это будет ваша вина. — Если он хотел уйти, он бы уже ушел, — сказал Нотт спокойно. — Значит, он ждет. Миртл посмотрела на него с подозрением. — Ты откуда знаешь? — Я не знаю, — ответил Нотт. — Но если человек говорит, что уйдет, и остается на том же месте, он либо не может уйти, либо хочет, чтобы его успели остановить. — Общение с тобой, — заметил Велиар, — должно очень раздражать людей, которые надеялись остаться непонятными. Гарри молчал, потому что имя Ориона уже достаточно тяжело легло между ними, и каким-то образом все поняли, о ком идет речь, даже если Миртл так и не назвала его прямо; чем дальше они уходили от Большого зала и чем ближе подходили к лестнице, тем отчетливее становилось, что впереди их ждет не очередная странность старого замка и не призрачная обида, а человек, спрятавшийся в месте, куда нормальные слизеринцы не заходили, если только у них действительно не оставалось других дверей. Миртл вела их не столько по коридорам, сколько сквозь них: то исчезала за поворотом, то всплывала обратно из стены с таким нетерпением, будто живые нарочно были устроены слишком медленными, слишком тяжелыми и слишком привязанными к лестницам, дверям и собственным больным ногам; Гарри, стараясь не показывать, как неприятно отзывается каждый слишком быстрый шаг, шел первым, хотя Нотт уже несколько раз оказывался почти рядом с ним, а Друэлла и Велиар держались чуть позади, не отставая, но и не наваливаясь на него вопросами. Чем ближе они подходили к знакомому коридору, тем тише становилась Миртл. Гарри понял, что они почти пришли, еще до того, как увидел дверь. Из-за нее донесся звук — глухой, сдавленный, почти сразу оборвавшийся, будто тот, кто плакал, успел зажать себе рот ладонью, но уже не успел притвориться, что ничего не было. Гарри остановился. Миртл тоже замерла в воздухе и на мгновение посмотрела на него так сердито, будто это он заставил Ориона выдать себя. Велиар, успевший было открыть рот для очередной реплики, резко его закрыл. За дверью снова послышалось тихое, сорванное дыхание, не похожее на обычный плач и оттого еще более неприятное: в нем было не столько отчаяние, сколько загнанная, унизительная попытка не издать ни звука, которая всегда выдает человека сильнее самих рыданий. — Я пойду с тобой, — сказал Нотт негромко. Гарри повернул к нему голову. — Не надо. — Надо, — ответил Нотт так же тихо, без вызова и без желания спорить ради спора. — Если он там один, ты не знаешь, в каком он состоянии; если он там не один, ты тем более не должен входить без кого-то еще. — Нотт… — Мне казалось, мы спешим? Гарри хотел возразить, но за дверью снова раздался звук, на этот раз отчетливее. Друэлла посмотрела на дверь, потом на Гарри, и выражение ее лица стало холоднее. — Мы останемся здесь, — сказала она прежде, чем Велиар успел предложить что-нибудь другое. — Если кто-то пойдет по коридору, мы задержим. — Великолепно, — пробормотал Велиар, бросив взгляд на вывеску и только теперь, кажется, до конца осознав, куда именно они пришли. — Именно этого мне не хватало для безупречной репутации: стоять на страже у женского туалета в компании призрака и прелестной девушки. — Можешь уйти, — сухо сказала Друэлла. — Не могу, — ответил он с несчастным достоинством. — Если уж я оказался в сомнительном месте, надо хотя бы придать этому вид благородного поступка. — И в чем же благородство? — Двум дамам, пусть одна из них и мертвая, нужна защита. Миртл вспыхнула полупрозрачным негодованием. — Я тебя не звала. — Вот именно, — сказал Велиар и отступил к стене, все же занимая такое место, откуда был виден коридор в обе стороны. — Значит, мое присутствие бескорыстно. — Твое присутствие трусливо, — заметила Друэлла, становясь по другую сторону двери. — Ты просто не хочешь заходить в женский туалет. — Я не хочу быть пойманным в женском туалете, — уточнил Велиар. — Это тонкая, но важная разница. — У тебя есть страх перед старостами. — У меня есть уважение к дисциплинарным последствиям, — сказал он. — Это тоже принцип, если он достаточно разумен. Гарри больше не слушал. Он толкнул дверь плечом, потому что рука уже сама тянулась к палочке, и Нотт вошел следом, не отставая ни на шаг, но и не вырываясь вперед. Туалет встретил их холодом, сыростью и блеском белых раковин; где-то капала вода, и Гарри невольно вспомнил Велиара, которого однажды уже нашел почти так же — не плачущим, конечно, но сидящим в углу с тем выражением, по которому сразу становилось ясно: человек не хотел, чтобы его нашли, и все же не смог уйти. — Орион, — сказал Гарри. Ответа не было. Только из одной из дальних кабинок донесся вдох, оборванный на середине. Нотт коротко посмотрел на Гарри, но не сказал ничего, и именно за это Гарри был ему почти благодарен. Они подошли ближе. Дверца кабинки была не заперта до конца, просто прикрыта так, будто у того, кто сидел внутри, не хватило сил ни закрыться как следует, ни оставить ее открытой. Гарри остановился перед ней, не касаясь ручки, потому что слишком хорошо знал, как легко одно неверное движение превращает помощь во вторжение. — Орион, — повторил он тише. — Это я. Ты в порядке? С той стороны послышалось хриплое, злое дыхание. — Уходи. Голос был Ориона, но сорванный почти до неузнаваемости, мокрый, сжатый, полный такого бешеного стыда, что Гарри невольно сильнее сжал пальцы на палочке, хотя угрожать здесь было некому, кроме, возможно, самого мира, который умел доводить детей до такого состояния и потом требовать от них приличных манер. — Нет, — сказал Гарри спокойно. — Я сказал, уходи. — Я услышал. — Тогда почему ты все еще здесь? — Потому что ты не сказал, что с тобой все в порядке. За дверью стало тихо. Нотт, стоявший чуть сбоку так, чтобы не нависать над кабинкой и не перекрывать Гарри пространство, наконец произнес: — Снаружи Друэлла и Лестрейндж. Если кто-то придет, они задержат. В кабинке что-то снова шевельнулось. — Вы привели всех? — в голосе Ориона прорезалась паника, мгновенная и злая. — Ты что, совсем… — Не всех, — перебил Гарри. — Эти люди не причинят вреда. Орион коротко, почти беззвучно рассмеялся, и этот смех тут же сломался на дыхании. Гарри медленно опустился на корточки у дверцы, стараясь не зашипеть от боли в ноге, и теперь мог видеть только край черной мантии, носок ботинка и пальцы, вцепившиеся в ткань так сильно, что детские костяшки побелели. Гарри слишком хорошо помнил, как однажды уже находил Велиара почти в такой же позе. — Я не буду открывать дверь, — сказал Гарри. — Но я останусь здесь. — Зачем? — Потому что Миртл сказала, что ты один. — Миртл должна была молчать. Из ближайшей стены тут же высунулась голова Миртл. — Я и молчала! — возмущенно прошипела она. — Почти все время! — Миртл, — сказал Гарри, не оборачиваясь. Она надулась, но исчезла обратно, оставив после себя холодное колебание воздуха. Нотт очень осторожно кашлянул. — Это, конечно, не мое дело… — Тогда молчи, — сказал Орион глухо. — …но если ты сидишь в туалете призрака, пользуешься ее присутствием как прикрытием, а потом возмущаешься, что она кого-то позвала, боюсь, твоя защита держится не очень крепко. Гарри медленно повернул голову к Нотту. Нотт смотрел на закрытую кабинку с совершенно серьезным видом. Изнутри не ответили сразу и лишь через время Орион выдохнул: — Ненавижу умных людей. — Взаимно, — сказал Нотт. — Глупые хотя бы предсказуемы. Гарри почти улыбнулся, но тут же сдержался. — Орион, — сказал он, снова возвращая голос туда, где не было ни Нотта, ни Миртл, ни Друэллы с Велиаром за дверью, только закрытая кабинка и мальчишка, который пытался исчезнуть внутри нее. — Что случилось? Ответа не было так долго, что Гарри уже решил: вопрос был ошибкой, хотя сам почти не сомневался, куда ведет это молчание. К той самой посылке, которую, как он надеялся, мать все же распечатала, чтобы теперь где-нибудь вдоль лестницы в поместье висела еще одна голова — не просто мерзкое украшение, а доказательство того, что кто-то отдал приказ, кто-то подчинился, а кто-то потом сделал вид, что все это было естественным порядком вещей. Но Гарри нужно было услышать это от Ориона, потому что догадка, даже самая верная, все еще оставалась догадкой, а тот, кто оказался внутри преступления, должен был хотя бы раз назвать его вслух. И Орион произнес едва слышно: — Я не должен был туда идти. — Куда? Снова тишина. — К ним. Нотт поднял глаза на Гарри. Гарри не двинулся. — К Тому? — спросил он. Ему не ответили. — К Альфарду? В кабинке снова раздался тот же сдавленный звук, но теперь он был уже не просто плачем; в нем было признание, страх и ярость на самого себя за то, что имя все-таки прозвучало. Снаружи, за дверью туалета, послышался приглушенный голос Велиара: — Нет, сюда нельзя. Занято. Пауза. — Нет, я не объясню, кем занято. Прояви воображение и уйди к Мордреду. Друэлла сказала что-то куда тише, но настолько ледяное по тону, что шаги в коридоре действительно начали удаляться. Орион, кажется, тоже услышал, потому что внутри кабинки он вдруг совсем затих. Гарри медленно положил ладонь на дверцу — не толкнул, не потянул, только дал понять, что находится рядом. — Тогда начни с этого, — сказал он. — Ты пошел к нему. А потом? Орион не ответил сразу, и в этой тишине, слишком долгой даже для упрямого молчания, Гарри успел услышать все сразу: как снаружи Велиар снова что-то лениво говорит кому-то в коридоре, как Друэлла отвечает уже тише, но так, что шаги чужого ученика удаляются почти поспешно, как Миртл, высунувшись из стены только наполовину, смотрит на закрытую кабинку с обиженным и вместе с тем испуганным видом, будто сама не понимала, зачем позвала живых, если теперь от происходящего ей хотелось спрятаться еще глубже в плитку. А потом дверца распахнулась. Не открылась — именно распахнулась, с глухим ударом о перегородку, так резко, что Нотт отступил на полшага и вскинул палочку, а Гарри, который все еще сидел на корточках перед кабинкой, едва успел подняться, прежде чем Орион вылетел наружу и, не разбирая ни расстояния, ни собственного движения, врезался в него всем телом. Гарри не сразу понял, что происходит: успел только почувствовать, как Орион вцепился в его мантию обеими руками, уткнулся лицом куда-то в складки ткани у груди и плеча, сжал пальцы так, будто не держался за него, а пытался удержать на месте весь мир, который уже начал распадаться, и затрясся беззвучно, с тем страшным усилием, с каким плачут те, кто до последнего убеждал себя, что не заплачет ни за что. — Я не хотел, — выдохнул он в мантию, так глухо, что слова почти потерялись в ткани. — Ригель, я не хотел. Гарри замер. Имя ударило странно и болезненно, потому что Орион, кажется, уже не помнил ни про Нотта, ни про Миртл, ни про женский туалет, ни про то, что он Блэк и слизеринец. — Я не хотел его трогать, — быстро, сбивчиво заговорил Орион, все сильнее вцепляясь в ткань, и Гарри наконец положил ладонь ему на плечо, не обнимая до конца, но удерживая достаточно крепко, чтобы тот не рухнул ниже. — Я клянусь, я не хотел. Мне сказали только позвать. Только призвать его, понимаешь? Я должен был просто сказать имя, просто приказать ему явиться, как он велел, и все. Я думал, что он придет, что он просто придет, как домовики приходят, когда их зовут, я не знал, что он… Он захлебнулся воздухом, дернулся всем телом, будто попытался оторваться, но вместо этого только сильнее уткнулся лбом в мантию Гарри. Нотт стоял чуть сбоку, бледный и неподвижный, и впервые за все время его лицо потеряло привычную сухую собранность; он не вмешивался, не задавал вопросов, но по тому, как напряженно он смотрел на Ориона, было понятно, что он слушает каждое слово и уже складывает из них то, что самому Ориону сейчас было не под силу произнести в правильном порядке. — Кто сказал? — спросил Гарри тихо. Орион резко замотал головой, не отрываясь от него, и пальцы его еще сильнее вцепились в мантию, так что Гарри почувствовал, как ткань натянулась у плеча. — Нет. — Орион. — Нет, не заставляй меня, пожалуйста, не заставляй, я и так… я и так сказал слишком много, я не должен был вообще говорить, я должен был молчать, потому что если я буду молчать, все закончится, понимаешь, просто закончится, все решат, что я сделал как положено, что это была проверка, обычная семейная проверка, что домовик принадлежит дому и ничего больше не имеет значения, а я… я правда сначала не понял. Голос его сорвался, и уже нельзя было притворяться, что это просто испуг или усталость; это была настоящая истерика, рваная и слишком постыдная для этого холодного школьного туалета с белыми раковинами и капающей водой. Гарри почувствовал, как влага проступает сквозь его мантию. — Я не хотел его трогать, — снова сказал Орион, почти неразборчиво, утыкаясь лицом в мантию Гарри. — Я не хотел, Ригель. Мне сказали его призвать. Сначала просто призвать. Я думал, он явится, как домовики являются, когда их зовут, спросит, что нужно молодому господину, и все, я правда думал, что все на этом закончится, потому что никто не говорил… никто сразу не говорил, что я должен буду… Он захлебнулся воздухом, дернулся, будто собирался отстраниться, но вместо этого только сильнее прижался лбом к складкам чужой мантии, словно там, в темной ткани, было проще говорить, чем смотреть кому-то в лицо. Гарри почувствовал, как у него холодеют пальцы. — Кто сказал призвать? — спросил он. Орион замотал головой. — Он. Нотт стоял чуть сбоку, тихий и собранный, но по тому, как резко побледнело его лицо, было видно, что он уже понял: «он» здесь не требовало долгих объяснений. — Альфард? — произнес Гарри. Орион не ответил словами, только вцепился в него так отчаянно, что ответ стал очевиднее любого кивка. — Он сказал, что если я Блэк, я должен уметь приказывать тем, кто принадлежит дому, — выдохнул Орион, и голос его стал тише, страшнее, потому что теперь он уже не просто плакал, а будто заново слышал чужие слова и повторял их против собственной воли. — Сказал, что домовик все равно обязан слушаться, что в этом и смысл, что если я не могу заставить даже домовика исполнить приказ, то как я потом буду распоряжаться чем-то большим, и я сказал, что не понимаю, а он… он засмеялся. Не так, как обычно. Не когда он смеется над чем-то глупым, а так, будто я уже провалился, будто он только этого и ждал. — Что он велел? — спросил Гарри, хотя уже не хотел знать. Орион зажмурился. — Не заставляй меня. Ладонь Гарри сжалась на его плече, и мальчик прохрипел: — Он сказал… — Орион судорожно вдохнул, и все его тело передернуло так, будто слова сами были грязью, которую приходилось вытаскивать из горла. — Он сказал приказать Габи убить себя… и… и ушел. Миртл, до этого висевшая у стены почти неподвижно, издала тонкий, испуганный звук и тут же исчезла в плитке, словно даже ей, привыкшей к смерти и собственной вечной обиде, оказалось слишком много этого живого, человеческого ужаса. Гарри не двинулся. Нотт тоже. В туалете стало слышно только воду, падающую из неисправного крана, и дыхание Ориона, частое, мокрое, обрывающееся на каждом вдохе. — Это была проверка, — прошептал Орион, словно пытался объяснить не Гарри, а самому себе, почему он не закричал, не убежал, не ударил Альфарда, не сделал хоть что-нибудь из того, что теперь казалось очевидным и невозможным одновременно. — Он сказал, что это проверка. Что я должен принести голову, чтобы доказать, что приказ исполнен, и что если я не могу даже это, то все разговоры о семье, крови и праве — просто слова, потому что настоящий приказ не тот, который приятно отдавать, а тот, после которого тебя слушаются, даже если ты сам потом не хочешь помнить, что сказал. Гарри медленно выдохнул. — Ты приказал? — спросил Гарри тихо. Орион вздрогнул так резко, будто его ударили. — Я не хотел. — Я спрашиваю не это. — Я не хотел, — повторил он уже почти в панике, и из него вырвалось рыдание, громкое и несдержанное. — Ригель, я не хотел, он смотрел на меня, Габи смотрел прямо на меня, и я думал, что он сейчас попросит меня не делать этого… Если бы он только что-то сказал… хотя он не мог, конечно, не мог, ему нельзя было, он только стоял и ждал, потому что я… Он сказал только, что понимает, что он стар и не нужен… Гарри сжал челюсть. Его домовик. В последние мгновения жизни Габи думал, что Гарри обманул его, когда обещал жизнь в Хогвартсе. Что он никогда не был нужен. Риддл, понял Гарри с холодной яростью; даже если его не было рядом, даже если приказ произнес Альфард, след все равно вел к нему. Он мстил ему чужими руками — руками ребенка, чью близость к Ригелю он успел заметить. — Орион, — сказал Гарри сухо. Но Орион уже не слышал. — Альфард сказал, что я должен произнести приказ сам, что иначе это ничего не значит, что чужими руками не взрослеют, представляешь? — он коротко, хрипло рассмеялся, и смех тут же сломался. — Чужими руками не взрослеют. А домовики, значит, не руки? Не жизнь? Не… Я не знаю, я уже ничего не знаю, потому что я стоял там и думал, что если не скажу, он расскажет всем, что я трус, что я не настоящий Блэк, что я только прячусь за фамилией, и я сказал. Я сказал. Последние слова вышли почти беззвучно. Гарри закрыл глаза на секунду. — Я сказал ему сделать это. Я просто сказал. Нотт медленно отвел взгляд к раковинам, но не из брезгливости и не из осуждения; скорее потому, что смотреть прямо на Ориона в этот момент значило бы сделать его унижение еще более полным. Лицо Ориона распухло от слез и пошло красными пятнами. Он говорил уже с трудом, задыхаясь почти на каждом слове. — А голову? — спросил Гарри, и голос его прозвучал ниже, чем он ожидал. Орион, казалось, перестал дышать. — Он сказал принести. — Альфард? — Да. — Ты принес? Орион зажал рот ладонью. — Альфард сказал, что отвращение — это роскошь для тех, кто не хочет власти… Я подумал, Габи же все равно уже… мертв, — он запнулся, зажмурился, потом выдавил почти шепотом: — Я не помню, как взял. Я не помню, Ригель. Я помню только, что потом мыл руки, а они все равно казались грязными, хотя там почти ничего не было, почти ничего, но я все равно мыл, мыл, мыл, пока Миртл не начала кричать, что я залью весь туалет. Из стены снова высунулась Миртл, уже не возмущенная, а бледная даже для призрака. — Я не кричала, — сказала она дрожащим голосом. — Я сказала, что ты сотрешь кожу. Орион резко втянул воздух и снова уткнулся в мантию Гарри. — Я не хотел его трогать, — прошептал он. — Мне просто сказали призвать его, а потом сказали приказать, а потом сказали принести, и на каждом шаге было уже поздно отказаться от предыдущего, понимаешь? Сначала поздно было не звать, потом поздно было не приказывать, потом поздно было не поднимать, потом поздно было не нести, и я все время думал, что вот сейчас это закончится, вот сейчас Альфард скажет, что проверка окончена, что больше ничего не надо, но каждый раз оказывалось, что надо еще что-то… Гарри медленно положил ладонь ему на затылок — не ласково, не покровительственно, скорее удерживая, чтобы тот не рассыпался окончательно, — и почувствовал, как Орион дрожит под его рукой, мелко, унизительно, всем телом. — Слушай меня, — сказал Гарри тихо. Орион замотал головой. — Нет. — Слушай. — Я убил его. — Альфард заставил тебя отдать приказ. — Но сказал я. — Да, — сказал Гарри, и Орион вздрогнул от этой честности сильнее, чем от любого утешения. — Сказал ты. И именно поэтому мы сейчас не будем делать вид, что ничего не произошло. Но это не значит, что он имел право поставить тебя туда, где любой выбор уже был ловушкой. Орион поднял на него глаза, красные, мокрые, совершенно детские. — Ты меня ненавидишь? Гарри не ответил сразу, потому что быстрый ответ прозвучал бы слишком легко, а легкое прощение было бы почти оскорблением там, где смерть уже случилась. — Нет, — сказал он наконец. — Но я очень зол. Орион сжался. — На меня? — На тебя тоже, — сказал Гарри, и Нотт на секунду повернул к нему голову, будто не ожидал, что тот скажет это вслух. — Но не только на тебя. И не больше всего на тебя. Орион всхлипнул, но на этот раз в звуке было не только отчаяние; там было и что-то вроде облегчения оттого, что его не спасали ложью. — Что мне теперь делать? — спросил он. Снаружи, за дверью туалета, послышался голос Велиара: — Не хочу прерывать это увлекательное семейное вскрытие, но по коридору идет кто-то взрослый. Друэлла сказала холодно: — Если это преподаватель, тебе стоит придумать объяснение, почему ты стоишь у входа в женский туалет. — Я скажу, что ты заманила меня сюда с намерениями, которые я из деликатности не стану уточнять. Орион снова вздрогнул, но эта нелепая, почти бесчеловечно обычная перепалка странным образом не дала ему провалиться обратно в истерику; он судорожно вытер лицо рукавом, все еще дыша неровно, но уже пытался собрать себя хотя бы настолько, чтобы стоять без чужой мантии у лица. Гарри посмотрел на него внимательно. — Сейчас ты пойдешь с нами. — Не к ним. — Не к ним. — И не в Большой зал. — Не в Большой зал. — И ты не скажешь всем? — спросил Орион так тихо, будто именно этот вопрос мог добить его окончательно. Гарри не стал обещать, что все останется тайной: слишком часто такие тайны защищали не сломанных детей, а тех, кто успел воспользоваться их стыдом. — Я не отдам тебя Альфарду, — сказал он наконец. — Остальное решим после того, как ты перестанешь дрожать. Орион сглотнул и снова вцепился в край его рукава, а Гарри, чувствуя под пальцами это мелкое, унизительное дрожание, понял: между ними что-то изменилось — Орион наконец перестал повторять «я должен был» и сказал «я не хотел».