Истинное солнце

Чакра Мицуки кипела. Он стоял в руинах лесной поляны, тяжело дыша, но не от усталости — от Режима Мудреца не устают. От сомнения. Энергия пульсировала в его теле, заставляя воздух вокруг вибрировать, но внутри него самого было темно и холодно. Перед ним стоял Боруто. Он даже не пытался атаковать. Просто стоял — в этом дурацком плаще, с перечеркнутой повязкой на лбу и глазами, которые смотрели так знакомо. Так больно знакомо. «Каваки — моё солнце», — повторил про себя Мицуки, как мантру. — «Каваки — мой свет. Я должен защищать его. Я должен убить предателя». Но почему тогда внутри всё кричит? — Ты сам должен решить, кто твоё «солнце», — тихо сказал Боруто. Он не двигался. Не атаковал. Он даже не защищался. — Не опираясь на чужие слова. — Замолчи. — прошипел Мицуки. Так по-змеиному. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что у тебя в голове — два разных мира, и оба кажутся реальными. Но один из них — ложь. И ты чувствуешь это. Прямо сейчас. Чувствуешь? — голос Боруто стал твердже, но Мицуки показалось, что он услышал ноты усталого отчаяния. Мицуки сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ты… ты не можешь быть моим солнцем, — прошептал он. — Ты предатель. Ты убил Седьмого. Я видел это. Я помню…! — Ты уже сомневаешься. — Боруто сделал шаг вперёд. — Я — твоё «солнце». Другого быть и не может. Мицуки хотел рассмеяться. Хотел сказать, что это чушь, что его Солнце сейчас где-то в другом месте, что Каваки… что Каваки… Стоп. Он моргнул. Мысли, которые всего минуту назад казались незыблемыми, вдруг пошатнулись. Это было похоже на момент, когда смотришь на знакомую надпись, а потом замечаешь, что одна буква в ней написана неправильно — и после этого уже невозможно видеть её по-старому. Каваки. Мицуки попытался вызвать в памяти образ того самого момента. Момента, когда он понял, что Каваки — его Солнце. Когда это случилось? Где это было? Что именно Каваки сказал или сделал, что заставило его сердце отозваться? Тишина. Воспоминания были. Картинки были. Он помнил, что Каваки — его Солнце. Он помнил это так же чётко, как помнил своё имя. Но он не помнил почему. Это было похоже на книгу, из которой вырвали первую главу. Ты читаешь вторую, третью, четвёртую, знаешь всех героев, но понятия не имеешь, как они там оказались. И только сейчас, когда Боруто произнёс эти слова, Мицуки впервые задумался: а была ли эта первая глава вообще? Он попытался вспомнить Каваки. Реального Каваки. Не того, кого все вокруг называли сыном Хокаге, а человека. Замкнутый. Колючий. Смотрящий на всех с подозрением. Тот, кто годами не мог найти общий язык даже с теми, кто пытался стать ему семьёй. Мицуки знал этот тип людей. Он сам был создан, чтобы наблюдать и анализировать. Такие люди не становятся чьим-то Солнцем. Им самим нужно Солнце, чтобы оттаять. А потом он вспомнил Боруто. Боруто, который в первый же день отнесся к нему как к другу. Боруто, который тащил его во все авантюры. Боруто, который светился так ярко, что Мицуки, впервые в жизни ощутивший что-то кроме любопытства, подумал: «За этим хочется идти». Он помнил тот день. Академия. Солнечный свет, падающий на скамейку. Боруто, сидящий рядом и жалующийся на отца. И мысль, пришедшая откуда-то изнутри, тихая и тёплая: «Вот оно». Это было до Каваки. Это было задолго до Каваки. Это было всегда. В груди что-то ёкнуло. Потом сжалось. А потом рухнуло с такой силой, что Мицуки показалось — он сейчас задохнётся. Воспоминания посыпались одно за другим, и каждое из них дралось с той ложной картинкой, которую ему навязали. Миссия где Боруто отказался его бросить. День, когда он заболел, и Боруто просидел рядом весь вечер. Тренировки. Глупые споры. Совместные обеды. И над всем этим — одно и то же ощущение. Тепло. Не физическое. Нет. То самое, внутреннее, от которого искусственно созданное сердце начинало биться чаще. То самое, которое он искал, когда впервые вышел из лаборатории Орочимару в большой мир. То самое, которое он назвал Солнцем. А Каваки? Мицуки попытался найти в своих воспоминаниях этот свет, связанный с Каваки, — и не нашёл ничего, кроме пустоты. Там было только слово. Этикетка. Ярлык, наклеенный на пустую банку. И вдруг он понял, что с ним сделали. Это было не прозрение. Это было пробуждение. Как после долгого сна, когда открываешь глаза и понимаешь, что всё, что тебе снилось — не имеет смысла. Только этот сон был кошмаром, в котором он сам пытался убить самое дорогое, что у него было. Мицуки поднял глаза на Боруто. Тот стоял в паре метров, не в боевой стойке. В его глазах читалась усталость и боль. Он не ждал чуда. Он просто сделал то, что должен был. Сказал правду. — Бору…то… — вырывается у Мицуки, словно мантра. Боруто замер. Он не верит своим ушам. Мицуки назвал его по имени. Не «предатель». Не «убийца». Просто — Боруто. — Что? — он даже не успел сформировать до конца мысль или вопрос или… Или… Не важно! Боруто совершенно не понимал, что только что произошло! Мицуки посмотрел прямо в глаза Боруто. Впервые за долгие годы — ясным, не затуманенным чужим дзюцу взглядом. — Я помню. — уверено заявляет Мицуки, — Я помню, как впервые тебя увидел. Как решил, что пойду за тобой. Ты не был самым сильным. Ты не был самым умным. Но ты был тёплым. Ты был моим солнцем. Ты им и остался. — наверное он впервые за всю свою жизнь испытал такую бурю эмоций: стыд, гнев и облегчением. Боруто отшатнулся, будто его ударили. Его глаза расширились. Ком подступил к горлу. В мире, где его все прокляли, где он стал врагом номер один, к нему вернулся друг. Тишина. Ветер колышет их волосы. Мицуки закрывает глаза, но на его губах — тень улыбки. Грустной улыбки. — Прости, что чуть не убил своё солнце. — шепчет Мицуки. Боруто кусает губу, сдерживая эмоции, и резко отворачивается, чтобы Мицуки не видел его лица, однако он успевает заметить, что по щеке Боруто тоже течёт слеза. Плечи чуть подрагивают, но не от слез. В первую очередь от смеха. От неверного смеха. Боруто только что понял, что «Всемогущество» Эйды похоже не вечно. Обездвиживающая техника спала. Мицуки не встал. Он остался на коленях, низко опустив голову, как провинившийся ученик перед самым важным учителем в своей жизни. Боруто смотрел на него. Ветер играл полами его потемневшего плаща. Тишину нарушил тихий, усталый, но такой родной голос Боруто: — Вставай, усуратонкачи. Солнце не светит тем, кто стоит на коленях. Мицуки поднял голову. Сквозь пелену слез он смотрел на Боруто, и впервые за три долгих года тьмы, он снова видел свет. Затмение закончилось.