Затащу тебя в ад

К Виктору он пришёл уже поздно.Туман лежал так густо, будто город нарочно прятал лица и грехи, и только фонари выдёргивали из этой каши редкие жёлтые пятна света. Я держалась выше, на крышах, и смотрела, как Калибан стоит перед дверью создателя слишком долго, слишком тихо, будто ещё надеется, что ему не придётся стучать. В этом и была вся беда. Когда он всё-таки постучал, звук вышел неуверенный, почти вежливый. Не монстр, не чудовище, не воплощённая ошибка науки, а просто очень усталый сын, которого когда-то забыли в дороге. Виктор открыл не сразу. Вид у него был такой, будто он уже понял, кто пришёл, и это его не обрадовало. Но и не испугало. Скорее — заставило внутренне сжаться, как человека, которого догнала давняя, плохо убранная вина. — Ты, — сказал он. Калибан не ответил. Только смотрел на него, мокрый, огромный, с сутулой тяжестью на плечах, и от этого молчания мне стало не по себе. — Мне некуда идти, — наконец произнёс он. Виктор отступил на полшага. Не резко, не грубо — именно так, как отступают от вещи, которую давно признали своей ошибкой, но всё ещё не готовы коснуться. — Заходи, — сказал он после паузы. Меня неприятно кольнуло. Не потому, что он оказался добр. Наоборот. Потому что это была не доброта, а что-то куда сложнее: смесь неловкости, стыда и той слабой, почти жалкой человечности, которая у Виктора просыпалась всегда слишком поздно. Он впустил Калибана не как равного, не как сына, не как любимое создание. Скорее как человека, которого невозможно оставить под дождём, даже если очень хочется. Калибан замер на пороге, будто не сразу поверил. — Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Я не знаю, что ещё с тобой делать, — ответил Виктор почти так же тихо. Это было куда страшнее любого крика. Я скользнула следом внутрь, но держалась в стороне, наблюдая, как Калибан входит в дом, а дальше спускается в лабораторию .Он ступал тяжело, осторожно, будто боялся нарушить воздух. И, по-честному, он был сейчас страшнее любой бури: не яростью, а тем, как отчаянно он пытался не просить лишнего. Они остановились в комнате, где всё было завалено книгами, колбами, бумагами, обугленными заметками и этим вечным запахом Виктора — железо, пыль, усталость и одержимость. Калибан стоял посреди этого хаоса и выглядел так, будто и сам был его частью. Виктор снял перчатки, положил их на стол и долго не поднимал глаз. — Ты пришёл, я все еще ищу материалы -сказал он наконец. — Я пришёл, потому что мне больше некуда идти. — Это не одно и то же. — Для меня — одно, — ответил Калибан. Я почти усмехнулась. Ну надо же. Он уже научился отвечать не только телом, но и словами. И слова у него были куда опаснее. Виктор медленно посмотрел на него, и на секунду в этом взгляде мелькнуло что-то странное. Не любовь, нет. Не раскаяние даже. Скорее осознание, что перед ним уже не то существо, которое он однажды сшил из мёртвого материала и недоделанных амбиций. Перед ним стоял кто-то живой, взрослый, переживший слишком много и всё ещё не сломавшийся окончательно. А это, конечно, всегда раздражает тех, кто предпочитает контролировать. — Ты голоден? — спросил Виктор. Калибан моргнул, явно не ожидая такого поворота. — Нет. — Тогда переоденься. У меня найдутся вещи. Я бы на его месте рассмеялась. Но Калибан не рассмеялся. Он только медленно кивнул, будто не верил, что его вообще сейчас не выставляют за дверь. Виктор отвернулся, чтобы не смотреть на него, и это было почти смешно. Вот она, их семейная черта: никто не умеет смотреть друг на друга спокойно, зато все отлично умеют делать вид, что им всё равно. Калибан остался в комнате один на один с этим неожиданным убежищем. Он медленно снял промокшее пальто, повесил его так аккуратно, словно боялся выглядеть неблагодарным. В нём было что-то до жути трогательное — этот огромный, страшный снаружи, но совершенно растерянный внутри мужчина, который не умел просить, только терпеть. И вот тогда Виктор, уже уходя к столу, сказал почти мимоходом: — Я… не думал, что ты придёшь. Калибан поднял на него глаза. — Я тоже. Тишина снова легла между ними. Но уже другая. Не окончательная. Не враждебная. Скорее такая, где ещё возможно что-то, что потом станет ещё больнее. Я сидела на балке под потолком свесив ногу и смотрела на это, держа крылья сложенными, и понимала, что сейчас происходит не примирение. Нет. Пока только первая трещина в старой стене. И через эту трещину ещё много чего вытечет наружу — и вина, и жалость, и ложная надежда, и, в конце концов, та самая невеста, которую Виктор потом всё-таки сделает. Калибан стоял у окна и смотрел отсутствующим взглядом в туман в окне. Виктор — у стола, ссутулившись так, будто на него давило небо. И я, демон, который должен был радоваться чужому падению, вдруг впервые подумала, что это падение слишком похоже на попытку выжить. Он молчал. В какой то момент Виктор не выдержав молчаливого напряжения накинул пальто и пробубнил что то о срочной встрече в морге покинул лабораторию. Калибан все еще не отводил взгляд от окна. - ты здесь?-Он оглянулся медленно, почти неуверенно. Он искал меня. Я замерла на балке, не шевелясь. Не потому, что испугалась. А потому, что от этого взгляда что-то неприятно дрогнуло внутри. В нём не было ни просьбы, ни упрёка. Только тихая, почти детская проверка: ты здесь или уже исчезла? Когда уже привыкнет что я по пятам следую, за исключением моментов когда мне хочется погулять и поболтать с коллегами. Калибан посмотрел в угол комнаты, потом выше, по стенам, будто чувствовал, что я рядом, но не видел сразу. Его лицо оставалось прежним — тяжёлым, усталым, собранным из шрамов и привычки терпеть. Но в глазах вдруг мелькнуло что-то совсем мягкое, почти беззащитное. — Лия? — выдохнул он тихо. Я не ответила сразу. Только слегка качнула ногой, выдавая себя из тени. Он перевёл взгляд на меня так резко, будто в комнате вдруг стало светлее. И в этом было что-то до смешного трогательное: огромный монстр, которого бросали все подряд, смотрел только на меня так, словно я — не тот демон который несколько часов назад спровоцировал его уход из театра, а что то родное. Калибан медленно выпрямился, не сводя с меня глаз. Я фыркнула, привычно, чтобы не дать этой сцене стать слишком опасной для моего самоуважения. — А куда бы я делась? У меня, между прочим, работа. Кто-то же должен следить, чтобы ты окончательно не развалился. Он чуть опустил голову, и мне показалось, что он вот-вот улыбнётся. Не широко, не по-настоящему — только краешком чего-то внутри. Но даже этого хватило, чтобы у меня где-то под рёбрами стало тесно. — Я думал, — начал он и осёкся. — Что? — спросила я уже тише. Он посмотрел на меня, будто решал, можно ли это сказать вслух, не унизив себя окончательно. — Я думал, ты уйдёшь, если я приду сюда. И вот тут мне стало совсем не по себе. Потому что в этом не было ни ревности, ни злости. Только страх. Чистый, старый, глубоко спрятанный страх, что сейчас, как и всегда, всё закончится одинаково: он обернётся — а никого рядом уже нет. Я спрыгнула с балки легко, почти бесшумно, и остановилась чуть в стороне, чтобы не нарушать его хрупкое равновесие. — Глупый, — сказала я нарочито грубо, как умею, когда не хочу говорить правду прямо. — Я не собираюсь исчезать из-за того, что ты пришёл к своему недоделанному папочке. Он снова поднял на меня глаза. И в них было столько благодарности, что мне тут же захотелось сказать что-нибудь мерзкое, лишь бы не чувствовать себя слишком живой. Но он вдруг сделал шаг ко мне. Очень медленно. Не как хищник, не как отчаявшийся. Как тот, кто наконец нашёл безопасное место и боится спугнуть его собственным дыханием. — Хорошо, — сказал он. Только одно слово. Но оно прозвучало так, будто он не про комнату сказал, а про меня. Хорошо, если ты здесь. Хорошо, если не ушла. Хорошо, если остаёшься. Я отвернулась первой, как обычно, чтобы никто не увидел, как меня это задело. — Ну всё, не смотри на меня так, — пробурчала я. — Я не ангел и не твоя сиделка. — Я знаю, — ответил он. И это было сказано с такой спокойной уверенностью, будто он уже давно понял: я и не пытаюсь быть ни тем, ни другим. Одному создателю или Дьяволу наверное уже было известно что между мной и Калибаном что-то сдвигается в сторону. А Калибан всё ещё смотрел на меня.Просто смотрел, как будто в этой темной, сырой, чужой комнате я была единственной точкой, за которую можно зацепиться, чтобы не рухнуть окончательно. И, чёрт побери, это было слишком похоже на доверие.