Затащу тебя в ад

В тот же самый вечер, когда в лаборатории Виктор впервые открыл крышу к небу, а над городом полыхало электрическое зарево грозы, я уже не была там. Я не смотрела, как молния бьёт по ванне. Я не видела, как невеста выкашливает смерть из лёгких, как её пальцы, ещё влажные, цепляются за край стекла, как она впервые открывает глаза, не помня ничего, кроме тьмы. В этот момент я уже сидела в доках, в самом низинном, вонючем уголке Лондона, где даже туман не пытается казаться романтичным. Я бродила по городу. Крылья тянули меня вверх, как будто просили взлететь, как будто это всё ещё было возможно. Я шла вдоль набережной, дождь со снегом бил по лицу, и впервые за долгое время я ощущала холод глубоко, не только в коже, но и в самой себе, как будто где‑то внутри моей демонической субстанции трещина расширилась ещё на один миллиметр. Как бы я не хотела этого признавать но привязанность к пусть и не совсем живому существу убивала меня быстрее чем я думала. — Попробуем, — прошептала я сама себе, как будто это было ещё игра, а не диагноз. Я собрала остатки сил, расправила крылья, взмахнула ими, как раньше — мощно, резко, как будто собиралась вспороть небо. На секунду мне показалось, что получится: я оторвалась от земли, на полметра, на метр, воздух подо мной шумел. И тут что‑то внутри задрожало, как будто крылья вдруг поняли, что больше не являются моей опорой, а только обузой. Я упала. Падение было не громким, но жёстким. Я ударилась о камень, как будто была не телом, а сломанным механизмом. Крылья, ещё недавно тяжёлые, как чугун, теперь просто лежали вдоль спины, как две большие раны. Я попыталась встать. Не получилось. Я попыталась снова расправить их. Перья с шорохом сползали на землю, как будто сама плоть хотела избавиться от лишнего. Я смотрела на свои руки в темноте, и на них блестела кровь — не человеческая, нет, но такая, что её вкус я помнила из прошлого, как будто не я была демоном, а демон просто носил моё тело. Я села, обхватив себя руками, как будто это могло помочь. Я не плакала сразу, потому что демоны не плачут. Но затем что‑то внутри щёлкнуло, и слёзы пошли сами, как будто моя собственная сущность не выдержала, как будто даже я не была готова к тому, что ко мне вернётся всё, что я так долго пыталась забыть. Я рыдала, как будто не было ни Ада, ни игр со смертью, ни театра Гран‑Гиньоль, ни лондонского тумана. Я рыдала, как будто я была тем, кем когда‑то была до всего этого: простой девушкой , которая любила снег, которой было холодно, и которая не знала, как её теперь зовут правильно. — Что со мной происходит? — вырвалось у меня не в первый раз ,не как вопрос, а как проклятие. Я не чувствовала демонической силы. Я чувствовала слабость, как будто у меня вырвали изнутри всё, что делало меня Лией, и оставили лишь тень, которая не могла ни летать, ни шептать в головы людей, ни устраивать чужих грехов. Я не знала, исчезну ли я окончательно, растворюсь ли в тумане, как всякий прошлогодний грех, или останусь в этом состоянии, как демон‑инвалид, бессильный и лишний. Я сидела между домами, в доках, где воздух был насыщен рыбой, керосином и дешёвым пойлом и грязью. Я не могла больше появляться перед Джоном . Я не могла показаться ему в таком виде, как сломанная, почти безкрылая. Я не могла быть его демоном, если я сама была сломана. Я не знала, что происходит, но я знала, что не хочу быть свидетельницей того, как он впервые держит невесту за руку, как смотрит на неё с надеждой, как строит планы, как мечтает, как он, наконец, получает то, что заслужил. В то время, когда я падала, когда я сидела на земле между мусорных куч и сломанных досок, с руками, прижатыми к щекам. В лаборатории, пахнувшей озоном, электричеством и свежим страхом, теперь уже живая девушка стояла голой, как новорожденная, её волосы ещё были влажными, как будто она не только вышла из смерти, но и из реки, в которой тонут все воспоминания. — Ты будешь жить вечно, — шептал Джон — Ты будешь моей…- Лией, — едва слышно промелькнула мысль как будто уже знал, как её зовут, даже если она не помнила его. Он смотрел на неё, как будто видел не тело, не шрамы, не инвалидность, а возможность. Он не видел мёртвого прошлого, не видел, как девушку задушил Виктор, как у неё были мужчины, как она была проституткой, как её жизнь была «мрачной». Он не видел этого, потому что видел другое — то, чего никогда не видел ни один человек: шанс начать с неба, а не с земли. — Я хочу наполнить её сердце поэзией, — сказал он, как будто это было решение, как будто поэзия была тем, что спасает мир, а не уничтожает его. Лиа бы рассмеялась, если бы была рядом. Она бы сказала ему, что слова — это не то, чем ты лечат шрамы, но демоницы не было рядом. Я сидела на холодной земле , холод я ощущала уже в полне по человечески. Уже не плакала а просто задыхалась, слезы больше не лились , не чувствовала больше силы. Лаборатория: — Вначале наполни её голову словами, — сухо сказал Виктор, как будто повторял факт, который он уже десять раз проверил в лаборатории. — Сердце — это позже, когда разум уже не сможет сопротивляться. Джон кивнул, как будто это было логично, как будто он не был влюблён, а просто выполнял инструкцию: «шаг первый — ввести в тело новые мысли, шаг второй — получить восторг». Он планировал их жизнь, как будто это уже было реальность. Он мечтал вывезти её куда-то, где есть свобода , где нет Виктора, нет музея, нет людей, которые смотрят на него, как на монстра. Он мечтал, как будто любовь может компенсировать всё, как будто достаточно одной невесты , чтобы заполнить его одиночество, которое растянулось быстрее, чем он успевал его заметить. Он бы хотел, чтобы Лиа была рядом, когда он делится радостью. Он бы хотел, чтобы она видела, как он смотрит на свою новую спутницу, как будто это не по-другому, а по-человечески. Но её не было. Она не могла позволить себе быть слабой перед ним, только не она. Не теперь, когда он был счастлив, когда он был жив. Я сидела, обнимая себя, как будто пыталась согреть то, что было невозможно согреть. Я не знала, что происходит, но я знала, что это не отменяемо. Я не знала, исчезну ли я, растворюсь ли в тумане, как будто меня никогда не было, как будто Ад когда-то ошибся, как будто демоны тоже могут умереть, как будто любовь и одиночество не только для людей, но и для тех, кого создали, чтобы терроризировать их. Я не могла больше летать, мои крылья рассыпались, как будто я не была их хозяйкой, как будто они не принадлежали мне. Я не могла больше чувствовать силы, как будто её кто-то вырвал у меня, как будто я не была демоном, а только тенью, которая осталась после. Я сидела, как будто в любую секунду могла упасть в бездну, как будто мир уже не был так твёрд, как прежде. Я не видела больше ничего, кроме тумана, дождя и собственных слёз. Я не хотела больше быть Лиеей, которая толкает в грехи, не хотелось. Я не хотела быть ни демоном, ни ангелом, ни призраком, ни человеком, потому что всё это было слишком тяжёлым, слишком реальным, слишком одиноким. Я не знала, что происходит, но я знала, что это не только о крыльях. Это было о том, что я стала слишком близка к тому, что всегда считала своим врагом: к человеку, который не умел меня бросать, как всех остальных. И в последний момент, перед тем, как я провалилась в безсознательное, как будто моё тело не выдержало, я сказала, как будто это было последнее, что я могла сказать: — Надеюсь, ты обретёшь своё счастье. И я не знала, к кому это было обращено: к Джону Клеру или к миру, который не дал мне ни слова последнего, ни прощального.