Запах свободы
23 февраля 2026 г., 19:16
Я часто думала о смерти. Не из манящей перспективы откреститься от мирской суеты, а потому что жизнь моя была сладка, как акациевый мёд. Единственное, что терзало меня — страх всё потерять. Во мне не было ничего выдающегося. Заурядный человек, с заурядными мечтами и стремлениями. Но в этом и есть вся прелесть — в стабильности и необременённости. Никогда меня не тяготил вопрос: «А что будет после?». Земля с червями, черви с землёй, и всё тут. В кипящем «до» было куда больше интересных вопросов.
Будь я чуть пытливей, может, случившееся не тронуло бы мою заурядную душеньку так глубоко. Собственно, в чём расклад? Да в том, что я переродилась! «Какое счастье», — скажете вы. О, я тоже сочла бы это удачным раскладом, если бы меня закинуло в тело без пробега. Перерождение — штука дерьмовая, хочу сказать. Моим новым пристанищем оказалась психиатрическая больница «Вестерн Стейтс». Премерзкое местечко где-то на отшибе Такомы. Вместо тёплой колыбели и нежных материнских рук, в новый мир моё тельце принимала жёсткая койка и пара санитаров. Как меня крутили!
Управлять новым телом не так просто, как кажется. Я словно перешла с клавиатуры на джойстик и не смогла разобраться с управлением. Мои руки летали из стороны в сторону, мажа по всему, до чего дотянутся, а спина гнулась, будто вместо позвоночника сквозь неё протянули проволоку под напряжением. Настоящая амазонка! Бой длился недолго, я позорно пала после первой же встречи с уколом нейролептика.
— Кифф? — по ту сторону послышался усталый голос. Горячий выдох расстелил по стеклу бледный смог испарины. Прижатая к холодной поверхности щека со скрипом начала скатываться, пока я не сложилась уголком, ткнувшись подбородком в крохотный деревянный выступ.
— Винлиззл? — во мне усталости не меньше. Знает ли толстушка, как моей гигантской душе тесно в этом тельце?
— Хватит размазывать слюни по стеклу, пошла! — прокуренный бас Винни как всегда полнился напускным недовольством. Я знаю, что на самом деле старушка обожает меня. В психиатрической больнице трудно найти друзей, чья крыша, в лучшем случаем, прохудилась, а не съехала, роняя черепицу. Мой разум юн, свеж и здрав, но мне ли говорить об этом, занимая одну из местных коек.
«Вестерн Стейтс» кишит психами самого разного типа: параноики, тревожники, анорексики, птсрщики, биполярщики. Я среди них занимаю касту тех, кто стремится вогнать лезвие в себя, а не в других. Бывшая владелица тела наградила меня живописными росчерками ран по запястьям и лодыжкам. Мало того, что они саднили и чесались под наложенными повязками, так теперь я ещё и обязана внушать всем, что встреча со смертью меня уже не прельщает.
Благоразумному человеку это не должно составить труда. Жить мне нравится, я бы даже сказала, что жизнь я люблю, пламенно и безвозмездно. Но вот уже год близится к концу, а я всё здесь, среди белых халатов и прочего.
Дело в том, что, будучи в прошлом теле, английским я интересовалась чуть больше, чем посольством Уругвая. Оно вообще существует? Как доказать свою вменяемость, когда основной путь к обратной связи не то чтобы оборван, он и строится-то не начинал? Четыре месяца я провела в амплуа травмированной, от того молчаливой, девушки. Но в моей жизни случилась Стейси Винлиззл.
Стейси устроилась в «Вестерн», когда срок моего пребывания здесь едва перевалил за четвёртый месяц. Тогда она ещё казалась живой и цветущей барышней, хотя возраст её давно перешагнул порог, когда за морщины тебя называют пенсионеркой, а не женщиной благородного возраста. Пухлощёкое лицо встречало нас каждый завтрак, обед и ужин, протягивая из крохотного окошка стаканчик, на дне которого, как заведено, покоились пара, а то и десяток, таблеток. Но очень скоро нежность в старческом голосе сменилась на раздражение и рычащие нотки, приобретённые от дружбы с сигаретами. Общаясь с ненормальными, сам становишься не вполне нормальным.
Вин говорит чисто, чопорно и слегка лениво. Её муж полжизни отдал на изучение и преподавание литературы. Волей-неволей старушка за годы впитала в себя всё, чем мог сдобрить её талантливый литературовед. Теперь же Марро Винлиззл не узнаёт ни жену, ни детей, потому что деменция превратила мозг в кашу, но его труды живы во мне.
Примерно на втором месяце работы Стейси перешла на ночные смены, чтобы поменьше контактировать с дневным составом. И это стало лучшим решением, если не для Стейси, то для меня точно. Отсутствие надзора других медсестёр делает Вин говорливой и мягкой. Она часто поддаётся на мои грустные вздохи, полные печали глаза и надломленный изгиб губ. В такие моменты в доступе оказывается бесчисленное множество книг, которые она таскает на работу, и телевизор с записью дневного показа «Анатомии Грей».
Так и проходят мои ночи в «Вестерн Стейтс»: я, крошка Винлиззл и нативные уроки английского.
Сегодня медсестра была явно чем-то расстроена. Я поняла это по запертой двери аквариума. Аквариумом я называю то, что служит для медсестёр и санитаров постом. Он состоит из двух частей. Первая обнесена стеклом. Из неё видно оба коридора и общую комнату. В этой же части хранятся карты, таблетки и всякое-всякое, что удалось распихать по полкам и крохотным тумбам. Стекло надёжно защищает работников от стад пациентов, собирающихся вокруг островка три раза в день, чтобы получить свои лекарства.
Но есть и те, кто просто любит липнуть к стеклу, например, я. Стейси это терпеть не может. Методом проб и ошибок я выяснила, что больше всего её бесят отпечатки. Поэтому, когда мне что-то от неё надо, но она упорно отмахивается, я принимаюсь методично тыкать пальцами по прозрачной поверхности, оставляя на ней жирные кляксы. Тогда Вин сдаётся и открывает мне дверцу, ведущую во вторую часть аквариума.
Она представляет собой комнатку, едва ли способную вместить больше трёх человек. Мебель в ней теснится вдоль стен, коробки с макулатурой громоздятся друг на друга, рисуя замысловатые небоскрёбы. Центром композиции служит древний телевизор с малюсеньким экранчиком и длиннющими телескопическими антеннами.
— Ну, Винни, я завтра выписываюсь, — я выдохнула на стекло ещё раз, чтобы нарисовать грустный смайлик. Наконец-то две тёмные пуговицы глаз скользнули по моему лицу. Стейси поджала губы и задумчиво пригладила седой ворох кудрей, чтобы в следующее мгновение подняться и направиться к заветной дверце. Каждый шаг заставлял тучные бока вздрагивать. Глядя на неё, я никак не могла отделаться от мыслей: те пудинги, что нам подают на полдник в субботу, наверняка делают из её жира. Стоит только распахнуть халат и через растянутые петли свитера проглянут кровоточащие рытвины, из которых выковыряли дрожащую массу. Ненавижу пудинги. И желе, пожалуй, тоже.
— Выписываешься? — дверь открылась, и из щели на меня снова уставились два глаза. Они у Винни большие, как и вся она. Недоверие в её голосе меня никак не задело. Я прихожу с этой новостью вот уже четвёртую неделю подряд, но из «Вестерн Стейтс» не так уж просто выкарабкаться.
— Если мистер К отпустит, — я мялась у двери, как кошка, пытающаяся шмыгнуть мимо хозяина. Вин хмыкнула, нехотя отступая, а я устремилась к излюбленному месту перед телевизором.
— Мистеру К самому бы полечиться не помешало. Но у нас кто первый халат надел, тот и врач, — я щёлкала кнопки на пульте, слушая Стейси лишь вполуха. Она права, мистер К — та ещё заноза в заднице. Чтобы выписаться из психиатрической лечебницы, ты не можешь просто получить добро от своего лечащего врача. Перед выпиской собирается целая врачебная комиссия, минимум, из четырёх психиатров, главного врача и старшей медсестры. К великому сожалению, мистер К входит в комиссию, и именно он причина того, что я до сих пор здесь.
— Я уже чувствую запах свободы, Стейси, она совсем близко, — на экране наконец-то появились прекрасные лица Сандры О и Эллен Пампео. Я развалилась на полу, чувствуя, как мной постепенно овладевает эйфория. В прошлой жизни я осилила только половину первого сезона «Анатомии Грей», но здесь, не имея ничего лучше, я всерьёз подсела на эту мыльную оперу.
— Это «Пайн-Сол», детка, — Винлиззл уселась в кресло, габариты которого никак не позволяли вместить в себя целый центнер. Ножки жалобно скрипнули и, готова поклясться, захрустели. Мы молчали, пока на экране не появился значок паузы. Запись закончилась, а значит, пришло время говорить. Стейси смотрела на меня — я чувствовала это спиной. Наверняка она сейчас грустит; совру, сказав, что не испытываю того же. Мы неплохо спелись.
Я понятия не имею, кем была Лекси Кифф. Я не знаю, какая у неё была манера речи, каким был почерк, какую музыку она любила и кем дорожила. Врачи списывают всё на амнезию, но если я скажу: «Дружки, у нас тут вообще-то переселение душ», меня оставят здесь до скончания времён.
Каждые выходные к Лекси, то есть ко мне, приезжает Анника Кифф — мать. Трогательная женщина, которую мне искренне жаль, но в её присутствии я и слова вымолвить не могу. Родитель всегда узнает своего ребёнка, а я им не являюсь. Больше посетителей у меня нет.
В Стейси материнскую фигуру я вижу больше. Не сказать, чтобы я полностью осознала своё перерождение. Всё ещё кажется, что надо мной шутят, снимают «Шоу Трумана». И вот в этой сварливой старушке прячется моя настоящая мама. Общение со Стейси делает мою новую жизнь чуть менее невыносимой, но завтра я лишусь единственного островка спокойствия.
— Там будет тяжело, — Винни ставит чайник, гремит кружками и пиалой с печеньем. Под ложечкой от её слов противно посасывает, и я вынужденно пересаживаюсь чуть ближе к Стейси, чтобы набить рот песочным тестом.
— Я знаю, — крошки противно липнут к губам и скатываются прямо за ворот ночной рубашки. Я знаю, но с трудом представляю, как мне выживать в новых реалиях. Тут свой культурный код, в котором я могу оказаться ошибкой. Тем более, мне снова сладкие семнадцать, а значит, впереди ещё целый год школы и встреча с моими главными врагами — тинэйджерами. Дети прекрасно видят тех, кто выбивается из общей массы, школьная жизнь обещает быть не из лёгких. Остаётся надеяться на прозорливость и природный магнетизм.
Тёплая ладонь легла мне на макушку, приглаживая взлохмаченные пряди. Голову поднимать не хотелось. Вот сейчас увижу лицо Стейси и разревусь. За разлуку, за нереальную реальность, за отнятую жизнь. Я ни слезинки не проронила с первого дня в «Вестерне». Как-то не к месту было. Может, и хотелось, чтобы наконец запустился механизм принятия, чтобы шестерёнки заскрипели, перемалывая отрицание, гнев, торг.
— Беги отсюда, дорогая, не оглядывайся, второй раз тебя точно не отпустят, — низкий смех медсестры постепенно начал скатываться в кашель. Стейси отняла руку от моих волос и обтёрла губы. Остатки жизни в ней окончательно угасают. Ей бы тоже бежать, вернуться в Такома-Парк и снова задышать, но в «Вестерн Стейт» здоровых людей загоняет только отчаяние.
— И ты, Винни. Свобода пахнет не «Пайн-Сол», — прежде чем я ушла, Винлиззл впихнула мне в руки три тяжёлых тома. С ними мои пожитки выглядели не так сиротливо.
Ночь пронеслась в одно мгновение. Ещё до обеда меня загнали в уже знакомый кабинет, вынесли вердикт и передали в руки матери с условием, что я буду находиться в длительной терапии и под строгим надзором. Добрую половину часа Анника крутила меня из стороны в сторону, лепетала и сжимала в объятиях. Всякий раз, как я решалась подать голос, она вздрагивала, то ли от трепета, то ли от вставших в горле слёз. Часто женщина отстранялась, чтобы получше рассмотреть моё обострившееся за месяцы вне дома лицо. Она всё повторяла, как я стала похожа на отца и гладила щёки, обводя каждую веснушку и родинку. Кажется, материнское чутьё подсказывало, что здесь явно что-то не так, и это были попытки успокоить себя. Лекси, её Лекси, здесь, жива и относительно здорова. Мне было неловко. Руки висели вдоль тела. Я не могла ни оттолкнуть, ни прижать Аннику к себе, но её это не смущало. Нанежившись, она сгребла мои вещи в сумку и не пошла — побежала к машине, душевно благодаря провожавший нас персонал.
Как и наказывала Винни, уходила я, не оглядываясь. Впереди меня ждала трёхчасовая поездка на шикарном «Мустанге», завтрак и подборка культовых треков «Иглз». Только на выезде я поймала взглядом фигуру, одиноко курящую на крыльце.
Свобода определённо пахнет не «Пайн-Сол».
