Остыл

      Беспокойно взглянув на Артура, лежащего пластом, Франциск перевел взгляд на градусник: столбик замер на отметке 38,5.       — Во дела... — слова застряли в горле. Керкленд, понятное дело, ему не ответит. Он немного пребывал в состоянии овоща. — Как же тебя так угораздило?...       Франция тяжело вздохнул и лишь развел руками. Уже который раз пытается этому дурню температуру сбить, а на градуснике маячит одна и та же цифра. Хорошо хоть гиперактивного Америку выпроводил. Он, похоже, больных людей и в помине не видел, ибо даже не удосужился недужному чая заварить, вместо этого положил тому на макушку бургер со словами: «Сейчас мы его в чувства приведем!», а потом с детской наивностью в глазах спросил, почему же Англии не полегчало. И правда, почему же?       Этот глупый американец, помешанный на фастфуде, ни черта не смыслит!       Франциск обеспокоенно покачал головой и снова положил на лоб Артура марлевую повязку.       Честно говоря, на Керкленда уже было смотреть болезненно. Он тяжело дышал, мотал головой из стороны в сторону и то и дело бубнел себе под нос что-то про своих фей, эльфов и гоблинов. У Франции от услышанного волосы на руках вставали дыбом. Ему не стоило слышать про этих волшебных тварей.       Бонфуа, как человек чести, решил особо не вникать в информацию, которую его визави в приступе беспамятства пытался до кого-то донести. В лучшем случае — до него, в худшем — до одного из своих призрачных дружков. Поэтому он тихонько погасил свет и ретировался на кухню, чтобы заварить англичанину чай. Кто знает, может быть, у того недостаток «Эрл Грея» в крови, поэтому и несёт какую-то дичь?       Порывшись в шкафчиках хозяина, в которых до прихода Франции царил явный порядок, Франциск наткнулся на большой набор дорогущих чаёв, явно подаренный любезным Ван Яо. Чай был спрессован и разложен по ячейкам. Бонфуа не был ярым ценителем, но знал, что пуэр стоит проигнорировать — от него может сильно вставить. Поэтому он взял какой-то другой, в неяркой упаковке, думая, что раз фантик не пёстрый, то и действие чудо-напитка будет не сильным.       Заваривать чай по каким-то традициям не стал. Будь Китай где-то неподалёку, он бы прописал ему смачную затрещину, для закрепления отмутузив по всем правилам кунг-фу, и покрыл бы благим китайским матом за наглое игнорирование чайных ритуалов.       Ну простите, уж не в том положении находится Керкленд, чтобы для него чайные церемонии устраивать. Первый пролив не был слит, и чашка с чаем отправилась в комнату больного.       В спальне было по-прежнему темно. Одеяло немного вздымалось под тяжёлым дыханием Англии, его лицо было бледным, как смерть, лоб покрыт липким холодным потом, его тело дрожало, как кленовый лист, — казалось, что если на него подует ветерок, то он просто рассыплется.       Франция при виде этой жалкой картины огорчённо поцокал языком:       — Oh mon ami, — поставил чашку на тумбочку и пристроился на краю кровати. — Ну и что мне с тобой делать?       В ответ последовало молчание. Франциск немного растерялся. Даже как-то непривычно видеть Артура таким тихим. Это даже в какой-то степени мило. Хотя Франция успел немного соскучиться по его нравоучениям. Верно говорится: мы начинаем что-то ценить, только когда потеряем.       Бонфуа, привстав и нависнув над Керклендом, одним быстрым движением снял повязку с его лба и тихо произнес:       — Давай чаю попьёшь, что ли? — Его протеже даже приоткрыл глаза — они будто были стеклянными. Франциск сумел разглядеть в них своё отражение.       Франция совершенно не рассчитывал, что Англия вообще проснётся, поэтому лишь рассеянно улыбнулся ему:       — Приветик, — Артур в ответ, понятное дело, не поздоровался, но голову приподнял. Франциск понял его намерение привстать, поэтому осторожно придержал за плечо, помогая сесть.       Сгорбленный силуэт Артура расстраивал, его беспомощность сбивала с толку. Франциск подумал, что Англия может замёрзнуть или, не дай бог, сквозняк продует, поэтому накинул одеяло ему на плечи. Тот лишь немного ссутулился под «тяжестью» пледа.       Франция потянулся к тумбочке и взял чашку, от которой всё ещё шёл пар. Чай был идеальной температуры — ну прям как доктор прописал! Не хватает только мёда или с чем там его больные пьют? Ну и чем вам Франциск не врач? Сейчас он быстро Англию на ноги поставит, будет как новенький, будто и не был на смертном одре!       Бонфуа протянул своему «пациенту» чашку, но в тот самый миг, когда их ладони соприкоснулись, сосуд дрогнул. Тонкая струйка жидкости благополучно выплеснулась за край кружки и закапала прямо на пижамные штаны Англии.       — Вот чёрт, — выругался Франциск, ожидая ещё более бурной реакции от Артура. Но тот был не в том состоянии, чтобы сильно эмоционировать, лишь наградил его своим стеклянным взглядом. Спасибо, что хоть промолчал, а то Франции ещё скандалов не хватало.       — Тише-тише, — успокаивал Франция скорее самого себя (ибо его другу было как-то все равно) и поставил злополучную чашку обратно на тумбочку — от греха подальше и вынес свой вердикт. — Тебя надо переодеть.       Всего лишь снять штаны, чего уж там. Плёвое дело! Вот только щеки Бонфуа отчего-то покраснели, а сердце сделало кульбит и рухнуло в пятки.       «Он же тоже мужчина, чего я там не видел», — Франциск ещё раз взглянул в эти полные непонимания и какой-то детской наивности глаза. Бонфуа привстал и немного пододвинул Кёркленда с края на середину со словами «Пардон» и тоже пристроился рядом. И как только ухватился за резинку чужих штанов, как до его ушей донеслось тихое:       — Подожди...       Сперва Франциск подумал, что послышался, уж до нельзя был тихим этот оклик.       Артур полулежал, опершись на локти. Он часто моргал, пытаясь привыкнуть к приглушенному освещению, а его сухие губы слегка подрагивали.       Франциск так и не понял, что от него хотят, — уж простите, навыками телепатия он не наделён, — поэтому подполз поближе к англичанину, чтобы тот не надрывал голос.       Керкленд видя что к нему любезно приблизились, сперва опешил, разок сморгнул, пытаясь прийти в себя. Сейчас он напоминал пьяницу, который все никак не отрезвеет. А затем с такой резкой и необычайной лёгкостью, будто и не весит энное колличество килограмм, закинул руки на шею Бонфуа, приблизился к лицу оппонента и опалил его ухо своим горячим дыханием:       — Франция, согрей меня, мне холодно...       Сказать, что Франциск охренел, — это ничего не сказать. Его так ни перед Бородинским сражением, ни под Аустерлицем не пробирало, как сейчас. Тогда это были цветочки. А сейчас под ним лежит Англия, который явно не в ясном уме.       Ладно, если бы это сказала красивая мадемуазель. Франция бы просто рассмеялся, улыбнулся и, как настоящий джентльмен, уложил бы её в постель, накрыв одеялом, и на прощание легко поцеловал бы в лоб, техонечко, на ципочках ушёл бы с чистой душой, не забыв закрыть дверь.       Но в реальности это был Англия. Англия, которого он знает тысячу с лишним лет. Англия, который в нормальном состоянии с радостью бы вмазал ему, чем просил бы о чем-то подобном.       Не успело со рта Франции и слова вылететь, как длинные ноги Англии уже обвили его торс, и Артур, как макака, повис на нем. Вцепился так, что и с места не сдвинешься, — наглосакс, тяжёлый гад.       И только когда Бонфуа подумал, что, скорее всего, его дражайшему другу просто захотелось объятий, как в пах умерлось что-то твёрдое.       Тут уже было не до шуток. Казалось, что эта херня происходит вообще не сним, вообще не в этой реальности и вообще это дурной сон, кошмар. А когда он отодрет глаза, то будет лежать в своей постели, а не в постели с обезумевшим от жара чаефилом с эрекцией в штанах. Но реальность была не благосклона. И, к сожалению, жестока.       Франция попытался прийти в себя, перевести дыхание и для начала решил хотя бы принять седячее положение, а то упор лёжа — эта не самая удобная поза, знаете ли, да и когда тебя вниз тянет вцепившаяся туша — ощущения не из приятных.       Бонфуа, сдавленно крехтя, уселся и похлопал Артура по спине в надежде, что тот сделает одолжение —расслабит хватку и наконец-таки отвалится. Но тот продолжал хныкать и мямлить что-то не внятное, как ребенок.       Как ребёнок...       Точно! Как ребёнок. Понятное дело, этот идиот его не слушает — у него мозг просто-напросто поплыл от высокой температуры. И может если Кёркленда получится немного «припугнуть», тот отлипнет от него? Если гипотеза Бонфуа подтвердится, то ему удастся освободиться. Теперь оставалось придумать, как сделать этот нужный эффект неожиданности.       Франциск, долго не думая, аккуратно поцеловал Англию в щёку. Как и ожидалось, долго ответной реакции ждать не пришлось, и Керкленд, немного отпрянув, посмотрел своими щенячьими глазами на Бонфуа.       Француз очаровательно улыбнулся. Теперь он хотя бы сможет вздохнуть полной грудью.       Но дальше произошло то, чего он и не мог предугадать.       Англия приблизился к его лицу и вмазался в его губы своими. Поцелуй получился смазанный, не аккуратный и короткий. Потом отстранился, оцкнивающе посмотрел сперва на опешившего легушатника, затем на его приоткрытый от шока рот — и снова слился с ним в поцелуе, правда уже более напористом и страстном.       Франциск, который до конца так и не понял, что, мать вашу, с ним происходит, лишь тихо заскулил. Англия, падонок, прикусил его нижнюю губу.       Бонфуа уступать не хотел, поэтому, примостив свои руки на талию партнёра подался немного вперёд, перетягивая одеяло поцелуй на себя.       Керкленд под таким напором сполз с колен Кёркленда на постель. Француз прервал поцелуй, упёрся коленом в покрывало рядом с его бедром. Его протеже немного замялся, взгляд будто немного прояснился, а губы еле-еле заметно подрагивали. Франция усмехнулся: в голове пробежала мысть, что сейчас Англия выглядит очень даже... нежным? Но мысль была бездумно прогнана, так и не успев пустить корни.       Бонфуа провел рукой по шее Артура, вызывая у того россыпь мурашек по телу, и коснулся её языкам. Увидев, что реакция пошла соответствующая, прикусил кожу. Англия, откинул голову, а пальцами зарылся во вьющуюся копну волос Франции.       Пока второй расстёгивал злосчастные пуговицы на рубашке и тихонечко бранился, Керкленд как будто бы начал приходить в себя — по крайней мере, картина мира перед его глазами перестала быть такой мыльной, но соображалка ещё так полноценно и не заработала. Перед глазами все скакало, а из рта ничего внятного так и не вылетало, кроме скулёжа.       Франция наконец-то покончил с рубашкой и откинул её куда-то в сторону. Франциск надавил на плечи Артура, уложив на постель. Футболку с Англии не сняли, а вот пижамные штаны стянули.       Керкленд смотрит. Нет, скорее не смотрит, а сверлит взглядом. В голове словно взрываются фейерверки, перед глазами пляшут искры, а мозги плавятся. Артур открывал рот в попытках выдать хоть что-то. Хотя надо ли что-то говорить? И он выдаёт:       — Знаешь, а я уже согрелся, — расплывается в идиотской улыбке и отключается.       Лицо Франции в этот момент нельзя описать словами, его надо было просто видеть. Он разблокировал новую эмоцию, которая никакому названию не подлежит.       В голове начали, как плёнка на перемотке, проноситься события за последний час до сего момента. И в завершении этой хронологии. Он подытожил:       — Я такой идиот... — заключил сокрушённо и потёр точку между бровей.       Идиот он и в Африке идиот. Что в английском языке, что во французском. Универсальное слово, — кому ни скажи, любой поймёт. Удобно.       Франциск слез с бедалаги, нашарил в темноте свою рубашку, накинул её, не застёгивая пуговицы, и, закатав рукава, отправился на поиски штанов Артура. Те магическим образом миновали полкомнаты и грустно лежали в углу. Бонфуа поднял их, по-хозяйки отряхнул и с чувством выполненного долга подошёл к постели Керкленда, стараясь стереть плохое воспоминание о том мракобесии, которое творилось на ней пару минут назад.       Картина, как он навалился на беспомощного англичашку, так и встала перед глазами и покидать его разум явно не собиралась. Как избавиться от этого позора — непонятно. В душе теплилась надежда, что Артур ничего из этого ужаса не запомнит, будет как и прежде называть его лягушатником и повесой, кипеть от злости от его присутствия и... И не отдалится от него. Уж прежние их взаимоотношения были привычными, и переварачивать все с ног на голову ой как не хотелось.       Покончив с одеванием Англии и укладываем его бренной туши на подушки, пирина которых была предварительно в бита (чтобы у Артура хотя бы шея не затекла, а то он уже и так натрепелся), Бонфуа взял поднос с чаем и отошёл к входной двери. Оперевшись на дверной косяк, напоследок оценил свою работу: Артур почти полностью был накрыт одеялом, выглядывало только лицо, на лбу лежала уже новая смоченая повязка. Первая помощь была оказана успешно. Франциск, как настоящий доктор, уже сам прописал ему отдых и покой. Артур точно сам с этим справится.       Пока его таскали с одной части кровати на другую, тот и бровью не повёл — спал как убитый. Сейчас его веки были закрыты, и, не смотря на сон, он все равно продолжал немного хмуриться, хотя его лицо все-таки приобрело тень спокойствия. Глубокое и ровное дыхание плавно наполняет грудь, от чего одеяло еле заметно приподнемалось. На губах даже будто промелькивала лёгкая улыбка, ну или Франциску так казалось.       — Красивый... — вздыхая, сказал Франция, поднося чашку к губам, — Чёрт, чай остыл!