Ничего святого

Том дулся в углу и растравлял свои раны. …И ему было так приятно услаждать свою душу печалью… Мысль об этом наполнила его такой приятной тоской, что он стал перетряхивать ее на все лады, покуда она не истрепалась до нитки.

Марк Твен «Приключения Тома Сойера»

_______________

Узкая дверь скрывает за собой надежное укрытие от удушающего летнего зноя. Скрывает больше для того, кто хорошо знает Наою. – Закончил? Тоджи не впечатляет разлитая по полу вода. Он равнодушно переступает редкие лужицы, в которых беспорядочно смешались рис и осколки. Зерна еще не начали набухать – миска была перевернута недавно. Тоджи лениво прислоняется к стене. Ждет. Готов дать столько времени, сколько потребуется. Торопиться некуда. Наоя не оборачивается. Не вздрагивает. Но его плечи неуловимо расправляются, когда он признает чужое присутствие. Продолжает молча курить перед распахнутым буцуданом. Тоже не торопится. Его пальцы мелко подрагивают, когда он подносит сигарету к губам и глубоко затягивается. Задерживает дым, стараясь накачать легкие отравой до максимума, до головокружения. Выдыхает через нос. Нервно перекатывает фильтр между пальцами. Слегка сжимает. Задерживается на секунду. Продолжает перекатывать, пустым взглядом глядя перед собой. – Наобито ищет тебя. Конечно, никто не отправлял Тоджи за Наоей. За ним вообще никого не отправили. Тоджи старается убедить себя, что он здесь только потому, что, кажется, был единственным, кто точно знал, где его найти. Это все. Тем не менее, оказывать Наобито услугу и приводить Наою обратно он не собирался. Наоя цокает, бросает безразличное «ага» и щелчком отправляет пепел с сигареты на пол – туда, где уже лежит рассыпанный пепел от благовоний. – Представляю его бешенство, когда он узнает, что ты куришь здесь. Наоя усмехается. – Ха, блять, этот старый козел... – сжимает переносицу, хмурится. – Плевать. Просто меня блевать тянет от этого запаха. Хотя резкий запах сигарет едва ли способен перебить тяжелый, сладковатый запах, пропитавший здесь всё, Наоя все равно пытается. Они оба знают, что в любой другой день Наою не тошнит от сандала. Но Тоджи может позволить Наое раз в год считать, что тому удалось наебать его своей наигранной чувствительностью. – Конечно, малыш, – он хмыкает, – я знаю. Пока Наоя остается, тихо упивается своей ненавистью, заставляя душу страдать и болеть, кровоточить, Тоджи разглядывает его. Тонкая ткань юкаты прилипает к коже, влажные пятна на спине портят молочный оттенок. Мокрые, наспех зачесанные светлые пряди, на кончиках которых сверкают редкие, одинокие капли. Торопился, чтобы выказать свое неуважение. Одним своим видом показать, как ему плевать. Потому что пока Наоя дышит, он никому не позволит забыть о том, как сильно он презирает этого человека. И Тоджи никак не комментирует черный след, который оставляет Наоя, туша сигарету о дерево. Продолжает вминать окурок с чрезмерным усердием даже тогда, когда тушить уже нечего. Не удосуживается сбросить его к прочему мусору. Оставляет здесь. Свежее подношение. Перед поминальной табличкой своей матери. Стоящая тишина не беспокоит. Но навевает скуку – Тоджи уже несколько лет свидетельствует чужую показательную непочтительность. Девятый год наблюдает за тем, как с каждой новой годовщиной Наоя не изменяет своей озлобленности, которая постоянно становится более жадной. Требует большего. Пытаясь насытить это чувство, Наоя становится изощреннее. Девять лет. Девять лет Наоя поклоняется гниющей в душе ране. Подкармливает ее. Одержимо пытается унять это зудящее внутри чувство. Наобито или полный идиот, или малодушно выбирает быть таковым. И правда, где же может быть твой пацан, старик? – Тебе еще не надоело? Наоя не отвечает. Вместо этого слегка надавливает носком на самый крупный осколок чаши –хрупкая керамика поддается и с глухим треском распадается. Наоя был слишком мал, когда матери не стало. Мал настолько, что ее самоубийство навсегда осталось в его памяти предательством. Тоджи был старше. И помнил эту женщину иначе. Наоя помнил мать, которая не подпускала. Тоджи помнил женщину, которая смотрела на собственного сына с нескрываемым, почти инстинктивным отвращением. Наоя родился мальчиком в клане Зенин. Этого было достаточно. Она знала этих мужчин. Знала, какими они вырастают. Знала, во что превращаются мальчики. Она ненавидела не столько самого Наою, сколько будущее, которое было в него вшито. Он был еще младенцем, а она уже видела, кем он будет. И не могла этого вынести. Сначала ничего не понимающий Наоя еще пытался пробиться к ней. Со временем – перестал. Но иногда, думая, что никто не видит, он издалека смотрел на мать с тоской – как на что-то бесконечно желанное и безнадежно далекое. Тоджи видел. Всегда. Он не спрашивал, не объяснял. Просто вставал между. Загораживал. Уводил за руку. Тащил за собой, лез под кожу – лишь бы Наоя смотрел на него, а не туда, где больно. Хотя сам Тоджи терпеть не мог, когда лезут в душу. И сам никогда не лез. Наоя увлекся им так естественно, что только спустя время обнаружил: мать больше не кричит. Ее истерики, которые раньше провоцировало одно его присутствие, стихли. В доме воцарилась тишина. А потом ее не стало. И тишина стала оглушительной. Наоя остался один на один со своей обидой: она ушла, так и не посмотрев на него. Так и не объяснив. Он когда-то отступил, надеялся, что со временем мать сможет взглянуть без отвращения. Не случилось. Вместо этого она разорвала и без того хрупкую связь – собственноручно, навсегда, бесповоротно. Больше Наоя не хочет ждать. Он готов рыть землю голыми руками. Из-под земли доставать ответы. Тоджи знает: это не та боль, которую можно заслонить спиной. Наоя должен пройти через это сам. Быть отверженным – до конца, до дна. Ощутить. Принять. Или не принять. Тоджи может только оставаться рядом. Смотреть. И не останавливать. – А должно? В годовщину он всегда был нехарактерно немногословен. Настораживающе сдержан. И все, что оставалось Тоджи – дожидаться, когда тот сбросит накопившееся и оставит это место до следующего года. Тоджи чувствует облегчение, когда Наоя берется за дверцы. Но вместо того, чтобы закрыть буцудан и уйти, замирает, будто вспомнив о чем-то. Взгляд задерживается на колокольчике над табличкой. Наоя тихо фыркает, хихикает. И наконец поворачивается к Тоджи. По нездоровому блеску глаз Тоджи понимает: что бы тот ни задумал в этот день, это определенно ничего хорошего. Ничего святого. Наоя невинно улыбается, игнорируя то, как ощетинился Тоджи, и мягко мурлычет: – Окажи мне услугу, Тоджи-кун. Тоджи устало вздыхает. Ему не хочется лезть в травму Наои. Это не его дело. Какими бы ни были их отношения, есть вещи, от которых он старается держаться в стороне. Отношения Наои с матерью – одна из таких. И все же. Он ждет продолжения, спокойно встречая хитрый взгляд напротив. Не отказывает. Не уходит. Даже понимая все «против», остается. Потому что какими бы ни были отношения Наои с матерью, как бы сильно Тоджи ни хотел не мараться в этой грязи – он никогда не оставлял Наою. И не понимает, почему сейчас должно быть иначе. Наоя всегда пользовался его безоговорочным расположением, но, справедливости ради, платил тем же. Он не уточняет, чего именно хочет. Молчаливого согласия достаточно. Внутреннее сопротивление Тоджи ничтожно – он его даже не ощущает. Он подходит, встает напротив. Наоя целует его. Чувствует, как язык нагло, настойчиво толкается ему в рот. Этого достаточно для того, чтобы сорвать предохранитель. Тоджи не отталкивает – наоборот, хватает за челюсть, сжимает, не давая передумать и отступить, углубляет поцелуй. Смещает центр власти в свою пользу. Зубы сталкиваются с тихим стуком. Наоя недовольно мычит от дискомфорта. Это немного отрезвляет. Недолго. Сквозь ткань Тоджи чувствует жар чужого тела. У Наои стоит. Под юкатой – ничего. Когда Тоджи наконец осознает, Наоя прижимается сильнее. Стонет в рот от трения, которое сам же спровоцировал. Тоджи тихо усмехается. Конечно, он осознает. Резко отрывает от себя, хватает за горло, сжимает – и ловит слабую, но искреннюю в своем безумии улыбку. Убеждается. Наклоняется, шепчет в губы, не отрываясь от глаз Наои: – Чего ты хочешь, Наоя? – Неужели тебе нужен ответ, Тоджи-кун? Ухмылка гаснет, когда давление на шее становится сильнее. Этого недостаточно, чтобы задушить, но вполне хватит, чтобы Наоя пересмотрел свой тон. Не то чтобы Тоджи терпеть не мог его высокомерие – просто Наое иногда полезно. Иногда даже приятно. Наоя сдавленно кашляет, цепляясь за ладонь. Тоджи не кажется, что это слишком, но портить это смазливое лицо не хочется: на щеках уже расцветают крошечные цветы из лопнувших капилляров. Он ослабляет хватку, чтобы тут же рывком притянуть за затылок. Ждет ответа. И получает хриплое: – Трахни. Это все, на что сейчас способны его связки. И прежде, чем Тоджи успевает прикинуться ответственным, натянуть мнимое почтение к месту, Наоя разворачивается и с силой упирается ладонями в полку. Табличка опасно качается, но удерживается. Тоджи знает: Наоя хочет сохранить ее на месте при любом раскладе. Даже сейчас, пытаясь восстановить дыхание. Когда спина тяжело вздымается и опускается. Когда щеки и шея пошли красными пятнами. Даже так – это все, о чем он думает. Наоя не хочет, чтобы его трахнули. Он жаждет унижения. Осквернения этого места. Умоляет помочь ему стать еще более непочтительным. Будь Наоя еще более отмороженным, Тоджи уверен: он уже трахал бы его на собраниях старейшин. Но кто знает, что из Наои вырастет дальше. Тоджи не отмахивается и от такого варианта. Он склоняется над ним. Одной ладонью упирается рядом с его, второй задирает полы юкаты – ткань собирается на пояснице. Удовлетворенно хмыкает: под ней действительно ничего, кроме разгоряченной кожи. Ноги провокационно разведены. На бледных бедрах – старые, пожелтевшие, синяки, и новые, кровоточащие изнутри. И шрамы. Наоя никогда не старается от них избавиться. Считает мужественным. Носит с достоинством, словно ордена. Те самые мужественные отметины, большинство из которых оставлены не тренировками, а Тоджи, пока Наоя или хнычет, извиваясь под ним, или самозабвенно скачет сверху. Повернутый. Наоя шумно втягивает воздух, кусает губу, когда Тоджи – в одежде, совершенно случайно, невзначай – трется между его обнаженных ягодиц. Слегка толкается. Наоя не сдерживает жалкого стона. Он все еще одет, а Наоя уже сходит с ума от предвкушения. Тоджи решается посмотреть на табличку перед Наоей. – Правда хочешь, чтобы тебя трахнули как шлюху на глазах у родной матери, Наоя-тян? – мурлычет над ухом. Прижимается сильнее к заднице Наои. Тот задыхается, стискивает зубы, сжимает край полки до побелевших суставов. Обессилев от томительного ожидания, прижимается щекой к дереву, часто, рвано дышит. Облизывает пересохшие губы. Встречается взглядом с Тоджи. Тоджи уверен: ничего прекраснее вида Наои под ним не существует. Остатки сомнений испаряются. Он больше не видит табличку. Мать, которая никогда не любила собственного ребенка, вряд ли будет сильно против, если Тоджи трахнет ее пацана прямо здесь, на месте ее поминовения. Не то чтобы он утруждал себя осуждением – он уверен, что был бы еще более отвратительным отцом, чем она матерью. Свободной рукой Тоджи гладит – неторопливо ведет ниже по спине. Достигает поясницы. Дыхание Наои тяжелеет. Волосы липнут ко лбу и щекам, ему жарко. Он опускается ниже. Хочет растянуть – Наоя резко дергается, сбрасывая руку. Шипит сквозь зубы, запинаясь: – Блять... Агх... Просто... вставь... Тоджи замирает. Сколько бы они ни спали до этого, подготовка всегда была обязательной. Не потому, что кто–то требовал – просто так сложилось. Естественно. Комфортно. Наоя не переносил боли. Навряд ли сегодня что-то изменилось. Тоджи думает уточнить. Переубедить. Оставляет эти мысли. Если Наоя хочет так – значит, Тоджи возьмет. Он пойдет на поводу, как и раньше. Не растягивает, но сплевывает – слюна стекает между ягодиц. Мало, но лучше, чем ничего. Надавливает ладонью между лопаток, заставляя Наою прижаться грудью сильнее, глубже прогнуться в пояснице. Почти вставляет, когда слышит резкий металлический звон. Тоджи дергается от неожиданности. – Какого черта ты делаешь? Наоя отпускает ленту, привязанную к язычку колокольчика. Ухмыляется – отвратительно, довольно. И только тогда Тоджи приходит в себя. Он хочет не просто осквернить это место. Он требует, чтобы дух матери обратил на него внимание. Чтобы ни одно движение не осталось незамеченным. Тоджи усмехается: – Ебанутый. Входит. Наоя резко выгибается, болезненно вскрикивает, жмурится. Тоджи, сдерживая рычание, надеется: в будущем Наоя подумает, прежде чем требовать трахать его без подготовки. Его и без того тугая задница сжимает так, что у Тоджи перед глазами расплываются цветные пятна. Это больно. Но вместо попытки отстраниться Наоя сжимает удерживающую ладонь и сам насаживается до конца. Тоджи прижимается лбом к холодной, мокрой спине. Чувствует чужую дрожь. – Какой же ты... Блять... урод, Наоя... Чтобы я еще раз... – Это во мне член... Нгх... Не ной... Наоя хватает ртом воздух. Тоджи впервые за сегодня раздражен. Эгоистичность Наои злит. Преследуя желание отомстить трупу, Наоя не брезгует калечить не только себя. Тоджи медленно выходит – с наслаждением отмечая, как его больше не сдавливает. Наоя выдыхает. Но разве не этого хотел Наоя? Чувствуя прилив злости, Тоджи резко толкается вперед. – А– Агх! Н–нх... – Наоя кричит, слепо хватается за ленту и дергает так, словно хочет оторвать. Очередной громкий, раздражающий звон. Но упрямо держится. Не отстраняется. Не просит остановиться. Не хнычет привычно, что передумал. Тоджи толкается раз. Другой. Ни капли удовольствия. Холодеет, когда опускает взгляд и видит размазанные, бледные следы крови. Тут же останавливается. Наоя выглядит так, будто готов потерять сознание. Взгляд затуманен, он смотрит перед собой, пытаясь не орать и не рыдать. Глаза полны слез, но он упрямо держит их открытыми. В любой другой день уже бы вопил. Крови совсем немного, но она не прекращается. Не испаряется. Тоджи испытывает тошноту и боль. Вину и злобу. Осторожно, стараясь не двигаться резко, наклоняется и тихо рычит: – Ты порвался, придурок. Наоя молча прикрывает глаза. Это злит еще сильнее. – Достаточно, я дост– Тоджи задыхается, не успев договорить. Наоя сжимается сильнее. Он не хочет прекращать. Чужое желание остановиться, вызванное состраданием к его заднице, не способно его удовлетворить. Ему нужно не это. Он еще недостаточно запятнал молельню. – Трахай, Тоджи. В голосе Наои сквозит непривычный холод – сдержанная команда, которой он привык общаться с остальными. Взгляд становится жестче. Он несколько раз настойчиво звонит в колокольчик, смотрит на табличку. Вина и сожаление, злость – все сменяется желанием наказать. Что ж, если Наоя так хочет. Тоджи медленно толкается вперед. Бедра встречаются с влажным шлепком. Наоя протяжно стонет, почти скулит. – Когда-нибудь, Наоя, – Тоджи находит его член, обхватывает, вызывая очередной стон, – ты меня доебешь, и я расскажу твоему отцу, какой ты отбитый на самом деле. Наоя кусает губу, стараясь не выглядеть еще более жалким и нуждающимся, но не может сдержаться – нетерпеливо толкается в кулак. И когда не выдерживает и требовательно хватает за руку, пытаясь контролировать скорость и интенсивность, Тоджи заламывает ему руки за спиной. – Не зли меня, Наоя. Пихает его вперед – тот со стоном врезается в полку. Тоджи ожидает, что завтра у Наои будет синяк на лбу. Ему даже полезно. – Агх... Какая ты... сука... Мнгх… Боже... Наоя может продолжать выебываться сколько угодно, шипеть и скалиться. К его сожалению и удовольствию Тоджи, его член более отзывчив к насилию – он кончает. Пачкает пол. Руку Тоджи. Облегченно выдыхает, когда Тоджи отстраняется. Тоджи не сторонник того, чтобы что-то оставалось неиспользованным. Испачканные самим Наоей пальцы с легкостью скользят в него же для минимальной смазки. В конце концов, именно Наоя втянул их в это блядство. И пока только он получил от этого реальное удовольствие. Продолжая растягивать, Тоджи дергает Наою за пойманные руки и тянет, вынуждая подняться и выпрямиться. С недовольным хрипом спина Наои прижимается к его груди. Удивительно отвратительный актер. – Какого ты... Я же ска– – Наоя–тян, я стараюсь быть с тобой нежным, ты знаешь, – Тоджи скользит языком по подбородку, слизывая чужую слюну, поднимается к щеке, провоцирует очередной хнычущий стон. – Но ты, блять, такой неблагодарный, что это пиздец как обидно. Когда в Наое становится свободнее, Тоджи вытаскивает пальцы. Небрежно вытирает смешенные кровь и сперму о ткань. Наоя должен носить свою грязь как знамя. Наконец его член входит так, как всегда. Ощущение приятно душит, накрывает с головой. Сколько бы раз Тоджи ни трахал Наою – не думает, что когда-нибудь привыкнет до конца. Что однажды перестанет хотеть ощущать это снова. Войдя до основания, он снова хватает за глотку, заставляет повернуться. Целует. Кусает. Начинает двигаться резким, несдержанными толчками. Зубы сталкиваются, прокусывает губы. Тихо усмехается, когда Наоя морщится и начинает ныть от боли. Капризничает так, словно не его порвали до этого. Словно не он требовал продолжать. Наоя пробует отстраниться, вырваться. Тоджи приходится серьезно контролировать силу, чтобы случайно не раздавить челюсть, пресекая эти жалкие попытки дистанцироваться. Стоит Наое успокоиться и смириться, он получает свободу. Ее столько, что от падения удерживает только одно: Тоджи одержим им так же, как Наоя одержим Тоджи. Душно. Смесь сигарет и благовоний кружит голову. И без того небольшое помещение становится крошечным – стены начинают давить. Густое, напряженное пространство между ними наполнено беспорядочными влажными шлепками и рваным дыханием. Наоя, который до этого стонал не сдерживаясь, замолкает. Тоджи почти упускает этот момент. Но Наоя горбится под ним. До него доносится тихое шмыганье. Скорее всего, Наоя и сам не до конца осознает, что тянется к табличке матери. Не контролирует. Тоджи замедляется. Прислушивается. – Надеюсь, я оправдал твои ожидания, мама, – голос Наои дрожит, срывается на шепот. Теперь он не решается взглянуть на кусок дерева. Но все еще тянется. Дрожит. Сжимается. Тоджи действует быстрее: рывком хватает табличку и выбрасывает в сторону. Наоя никак не реагирует. Тоджи не хочет, чтобы Наоя развалился. Не хочет оставлять его таким. Он сжимает пальцы в его волосах на затылке, заставляет встретиться взглядом. – Она увидела достаточно, Наоя. Наоя мотает головой, закрывает глаза. Хочется встряхнуть его. Может, ударить. Заставить прийти в себя. Но от его вида сжимается сердце. Тоджи искренне хочет, чтобы Наое наконец стало легче. Эгоистично хочет этого и для себя. Поэтому он аккуратно касается его губ своими. Мягко пытается вернуть внимание. Чувствует, как Наоя расслабляется под ним, неуверенно отвечает на поцелуй. Если отбросить все остальное – это даже невинно. Мир без тебя похож на раздражающее знойное марево, Наоя. Не плачь. Не мучай себя. Не рви душу. Не уходи от меня. Не оставайся в прошлом, которое тебя не стоит. Будь таким, как всегда. Раздражающим. Высокомерным. Заносчивым. Смотри на всех свысока. Но не теряй себя здесь. Пожалуйста. Наоя. – Хватит, Наоя, – Тоджи ловит его расфокусированный взгляд и пытается пошутить: – Я ревную, когда ты думаешь о ком-то еще с моим членом внутри. Наоя смотрит так, что на секунду Тоджи кажется, что его попытка отвлечь была отвратительной и жалкой. Но затем Наоя тихо усмехается. Аккуратным толчком подается назад. Тоджи сдерживает рычание – не уверен, что Наоя мог стать еще туже, но кончить хочется уже сейчас. Слышит хриплое «придурок». Жалость, сжимавшая сердце, ослабляет хватку. И все же, спуская на его спину спустя несколько рваных, быстрых толчков, Тоджи надеется: Наоя больше никогда не вернется сюда.

_______________

Тоджи выходит первым. Оставляет Наою одного – позволяет самому решить, когда выйти. Или как надолго остаться. Он ждет снаружи, прислонившись к стене. Смотрит, как солнце медленно клонится к закату – этот день скоро закончится. Наконец. Жара постепенно отступает. Дышать становится легче. Через несколько минут Наоя выходит следом. Спокойный. Равнодушный. Как будто не он только что разваливался на части. Проходит мимо, даже не взглянув. – Не забудь про обратную технику, – бросает Тоджи в спину. – Да-да, — вяло отмахивается Наоя, не оборачиваясь. – Я все равно загляну к тебе сегодня ночью. – Я тебя не пущу. – Я тебя не спрашивал. Тоджи догоняет его в два шага. Хватает за шиворот – Наоя вздрагивает, но не вырывается. Треплет влажные пряди, задерживает ладонь – будто хочет убедиться, что настоящий. Потом коротко, невесомо целует в лоб. Отпускает. – Не беси меня, серьезно. Я пытаюсь быть классным парнем, которому не плевать на твою задницу. Наоя поднимает глаза. В них мелькает что-то теплое – и гаснет. Наоя не умеет так. Поэтому выдает привычное, родное, невыносимое: – Получается отвратительно. И уходит. Тоджи смотрит ему вслед. Выдыхает – впервые за вечер по-настоящему. Узел в груди распускается.