И так по кругу

Я дополз до дома. Выжатый до дна, до звона в ушах, до того состояния, когда глаза видят, а мозг уже не обрабатывает картинку. Но спину держал прямо. Автоматически. Пока лифт не закрылся.Я прислонился спиной к холодной стене кабины и запрокинул голову. Плечи упали сами собой, будто кто-то перерезал струны, которые держали меня вертикальным весь день. Я смотрел на табло: этажи сменяли друг друга с тихим писком. Остановка. Двери разъехались. Коридор встретил привычным холодом — он всегда здесь сквозняком, даже летом. Я поплелся к двери. Ключ. Замок. Еще замок. Третий. Я шагнул в прихожую и выдохнул в темноту. Дома было пусто и тихо. Я закрыл дверь ладонью — мягко, чтобы не хлопать, хотя хотелось вмазать со всей дури. Постоял. Закрыл глаза и вдавил ладони в веки, пока не поплыли красные круги. Я не знал, что именно со мной не так. Но чувствовал: что-то тяжелое сидит внутри, налилось свинцом и давит, давит, давит. И не уходит. Никогда не уходит. Заперся на все три замка. Щелчок — щелчок — щелчок. Зажег свет в коридоре. Скинул куртку прямо на пол — потом уберу. Кроссовки содрал, даже не развязывая, просто стянул пяткой. Достал телефон из кармана джинсов, тупо пролистал уведомления — там ничего важного, там никогда ничего важного, — и с размаху бросил его на кухонную стойку. Звон пластика об камень. Я заметался по квартире. Почему-то мне казалось, что если заходить в темные углы — в спальню без света, в коридор за вешалкой, — то там, в темноте, получится выдохнуть. Сбросить это. Я вцепился пальцами в волосы, дернул, пытаясь вытрясти из головы эту душащую, липкую кашу. Не помогало. В груди начало разгораться тепло. Потом жар. Ребра стали пустыми — будто внутри ничего нет, только ветер гуляет. А потом сердце ухнуло и понеслось. Комната качнулась. Толкнул дверь спальни. Споткнулся о край кровати и просто стек на пол. Подтянул колени к груди. Вдавил ладони в бедра, пальцы растопырены, глаза распахнуты в темноту. Сердце колотилось уже где-то в ключицах, готовое выпрыгнуть. Я дышал. Вдох-выдох-вдох-выдох — но ритм сбивался, спотыкался, и каждый сбой толкал меня еще глубже в эту яму. Я обхватил себя руками, вцепился ногтями в плечи, до боли, до полумесяцев на коже. И снова попытался вдохнуть. «А что, если...» Голова заполнилась вопросами. Тысяча «а что, если». Они множились, как тараканы на свету, и я не мог их остановить. Чувствовал как проваливался в воронку. Я хотел умереть. Я не мог здесь оставаться. Не мог снова через это проходить. Мне нужно, чтобы это прекратилось. Я был готов на что угодно, только пусть... Желудок взбунтовался резко, без предупреждения. Меня скрутило, грудную клетку сдавило спазмом. Я рванул в ванную — успел только на колени упасть и вцепиться в край унитаза. Меня вырвало. Потом еще раз. Дольше, глубже, будто наружу выходило всё то дерьмо, что я носил в себе неделями. Я откинулся назад, оперся на левую руку. Глаза слипались, голова кружилась. Рванул туалетную бумагу, вытер рот, опустил крышку — грохот показался оглушительным, — и смыл. Шум воды стих. Я поднялся на ватных ногах. Руки дрожали. Оперся о раковину и посмотрел перед собой — в стену, только бы не в зеркало. Мысли никуда не делись. Они никогда не деваются. Легче не стало. Не стало меньше стресса, меньше этой проклятой усталости. Ничего не изменилось. Как и всегда после таких приступов. Я не чувствовал себя лучше. Я чувствовал себя уставшим. Может быть, чуть менее тяжелым. Совсем чуть-чуть. Я прополоскал рот. Почистил зубы. И все это время отворачивался от зеркала. Но когда набирал в рот ополаскиватель — случайно поймал свой взгляд. Бессонные ночи наконец добрались до меня. Теперь это было видно невооруженным глазом. Но хуже всего — глаза. Они смотрели пусто. Мертво. Так не должен смотреть человек, который еще собирается жить. А я смотрел. И делал себе хуже — и не мог остановиться. У меня не было другого выхода. Я бы и рад перестать, да не умею. Выплюнул ополаскиватель. И замер. Еще секунду я рассматривал себя. Прикусил язык. Выглядел я хреново, да. Но всего десять минут назад меня выворачивало наизнанку от ужаса. Сейчас паники не было. Только вымотанность. И усталость от попыток чувствовать себя нормально. Приму душ — смоет.

***

Я лежал в темноте и смотрел в щель между шторами. Там, за окном, светился город. Узкая полоска неба, подсвеченная огнями. Я был абсолютно пуст. И абсолютно, пронзительно, до костей — бодр. Я сдался. Пытаться уснуть было бесполезно. Это просто не работало, черт бы его побрал. Пялился в потолок так долго, что уже должен был вставать рассвет. Нажал на телефоне кнопку. 04:52. Я застонал вслух. Сесть. Встать. Расправить одеяло — машинально, привычка с детства. Потянуться, размять плечи, хрустнуть спиной. Внутри все еще давило. Но это можно было игнорировать. Я же игнорировал вчера часами. Главное — не довести себя до того же состояния, чем всё закончилось в прошлый раз.

***

Очнулся я уже на кухне. Одет наполовину. Часы показывали 05:30. И я не мог отвести взгляд от ящика с ножами. Мысли прилипли к одному месту. Гипнотизировали. Я выдвинул ящик. Взял нож. Закрыл ящик бедром — щелчок. И пошел в гостевую ванную. Механически. Как робот. Не давая себе опомниться. Я посмотрел в зеркало. Потом на нож в руке — свет скользнул по лезвию. Не знал, смогу ли сделать это снова. Я не должен был срываться. Не должен был. Я не прикоснусь к своим бедрам опять. Я обещал себе. Но руки. Я же никогда не трогал руки. Запрокинул голову, уставился в потолок. Закрыл глаза на секунду. Сглотнул. И прижал холодный металл к предплечью. Не пришлось сильно давить — кожа расступилась легко. Сначала просто холод. Потом защипало. Я отдернул руку и смотрел, как выступает кровь. Тонкая красная линия поползла вниз, разветвляясь на неровные ручейки. Я нажал снова. Глубже. Сильнее — до скрежета зубов, до белых костяшек на рукоятке. Еще несколько. Просто так. Правую руку свело судорогой. Я разжал пальцы. Посмотрел в зеркало — проверить, реально ли это. Будто жгучей боли в предплечье было недостаточно. Рука была залита кровью. Неровный, липкий слой. Кровь уже капала в раковину. Я положил нож на край. Вдохнул. Включил воду и медленно, сантиметр за сантиметром, сунул руку под ледяную струю. Горело так, что хотелось выть. Даже почти пожалел. А потом вспомнил вчерашний день. Ту агонию, из которой нет выхода, кроме как сломаться. И это вдруг показалось не таким уж страшным. Потому что если это — цена за то, чтобы мысли не тащили меня туда, откуда я не могу выбраться без истерики, — я заплачу. Сколько угодно. Как бы ни жгло. Я вытащил руку. Мельком глянул на то, что наделал — краем глаза, вполоборота. Раны снова начали кровоточить. Но выглядело не так уж жутко. Несколько полос. Скоро перестанет болеть. И не помешает двигаться — ничего страшного. Я прижал к предплечью чистое полотенце. 05:40. Сверху положил второе, тоньше. 05:45. В 05:50 я уже снова стоял у раковины. Смывал кровь, чтобы замотать. Удивительно, но почти все перестали кровоточить. Кроме одной — самой глубокой. Через несколько минут я уже клеил большой пластырь поперек порезов и для верности заматывал сверху бинтом. Я натянул кофту через голову, заправил рукав, чтобы не давил на бинты. Сверху — куртку. Застегнулся. И замер. В голове было пусто. Не та звонкая, ватная пустота, когда сил нет даже на мысль, — а чистая. Свежая. Будто кто-то открыл окно в душной комнате и сквозняк выдул весь спертый воздух. Я прислушался к себе — осторожно, боясь спугнуть. Тишина. Мысли не метались, не впивались, не тащили в воронку. Они просто лежали где-то на дне, тихие, уставшие, безопасные. Боль в руке пульсировала в такт сердцу. Пошевелил пальцами — отозвалось тупым жжением. Хорошо. Это была правильная боль. Честная. Та, которую я понимал и мог контролировать. А та, другая — липкая, темная, та, что жила под ребрами и просыпалась по ночам, — она ушла. Исчезла. Растворилась. Я не чувствовал себя счастливым. Не чувствовал себя спасенным. Я вообще почти ничего не чувствовал. Но я не чувствовал себя несчастным. И этого было достаточно. Толкнул дверь квартиры, вышел в коридор, и холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнул. Чисто. Впервые за долгое время — чисто.