Крылья

Победа пахнет кровью. Это Люцифер знает точно. За десять тысяч лет он нюхал победу столько раз, что мог бы написать об этом трактат. Победа пахнет железом, потом, страхом поверженного врага и — почему-то всегда — озоном, как после грозы. Но сейчас победа пахнет только кровью. Его собственной. Он лежит на холодном каменном полу, и где-то далеко, над головой, всё ещё гремят раскаты битвы, хотя битва уже закончилась. Вокс повержен. Его оружие взорвалось, рассыпаясь искрами по всей территории Ада. Это было красиво. Красиво.. А потом он упал. Не с неба — с высоты собственного роста. Просто ноги подкосились, и тело, наконец, разрешило себе рухнуть. Слишком долго он держался. Слишком долго играл роль короля, отца, защитника. Слишком долго улыбался, когда внутри всё кричало. В бока словно вставили раскалённые прутья. Ранения — Вокс втыкал вилки наверняка, под рёбра, туда, где боль особенно остра. И током било. Может, по началу это и было щекотно, хотя.. Просто самообман. Это было пиздец как больно. Раз за разом. Раз за разом. Люцифер даже не знал, что может быть так больно. После десяти тысяч лет в Аду его уже сложно было удивить болью. Но Вокс удивил. Молодец. Люцифер пытается повернуть голову. Шея не слушается. Перед глазами всё плывёт, но он всё равно ищет взглядом одно лицо. Чарли. Где-то справа слышен её голос. Радостный, звонкий, счастливый. Она кричит что-то о победе, о том, что у них получилось, о том, что Пентиус — первый искупленный грешник в истории. Небеса. Люцифер кривит губы в подобии улыбки. Небеса. Там, откуда его вышвырнули. Там, где живут те, кто его ненавидят. Там, куда он не сможет вернуться никогда. — Чарли... — пытается позвать он. Голос звучит как карканье вороны. Тихий, хриплый, сломанный. Она не слышит. Она стоит в кругу своих — Вегги, Энджел, Черри. Они обнимаются, прыгают, смеются. К ним подбегают другие постояльцы отеля. Все счастливы. Все празднуют. Чарли поднимает взгляд к огромному экрану, туда, где Пентиус рассказывает про рай, общается с Черри. Чарли сияет. Она светится. Она — само счастье. И ни разу не оборачивается. Люцифер смотрит на неё и чувствует, как внутри что-то обрывается. Тонкая нить, которая держала его на плаву все эти годы. Ниточка, за которую он цеплялся, когда Лилит ушла. Ниточка, которая тянулась от его сердца к сердцу дочери. Она лопается. С тихим, неслышным звуком. Она даже не обернулась. Мысль приходит и тонет в алой пелене, застилающей глаза. Люцифер моргает, пытаясь прогнать туман, но туман густеет. Где-то рядом шаги. Кто-то склоняется над ним. Огромные когтистые лапы подхватывают его под мышки. — Эй, Ваше Величество, — голос Хаска, хриплый, недовольный, но в нём слышится что-то похожее на беспокойство. — Не вздумай тут умирать. Чарли меня убьёт. Люцифер хочет ответить, что Чарли плевать, но язык не слушается. Его куда-то тащат. Лестница. Поворот. Ещё лестница. Дверь. Знакомая дверь. Его дверь. Его комната. Его убежище. Его тюрьма. Кровать. Тьма. И последняя мысль, перед тем как провалиться в небытие: Она даже не обернулась.

***

Король резиновых уток

Он не знает, сколько прошло времени. В комнате нет окон — вернее, они есть, но Люцифер стал занавешивать их много лет назад, когда Лилит ушла, и свет перестал иметь значение. Красноватое свечение Ада, пробивающееся сквозь щели, только напоминало о том, что мир снаружи существует, а внутри — нет. Сейчас щели заклеены. Чем — Люцифер не помнит. Кажется, старыми простынями. Или кусками картона. Не важно. Важно только то, что здесь темно. Темнота не задаёт вопросов. Темнота не смотрит с жалостью. Темнота не ждёт, что ты встанешь и что-то сделаешь. Темнота — это единственный друг, который никогда не предаёт. Люцифер лежит на кровати и смотрит в потолок. Там, на лепнине, которую он сам создал в припадке ностальгии по Небесам, танцуют тени. Они движутся медленно, перетекая одна в другую, складываясь в причудливые фигуры. Иногда Люциферу кажется, что он видит в них лица. Лилит. Чарли. Отца. Он отводит взгляд. В комнате есть ещё кое-что. Утки. Они повсюду. На полках, на подоконниках, на полу, даже на кровати — Люцифер сдвигает их во сне. Резиновые, жёлтые, с глупыми довольными мордами. Он делал их сам. Тысячи лет. Каждый раз, когда становилось невыносимо, он брал кусок резины, кусок своей тоски, кусок одиночества — и создавал ещё одну утку. У него целая армия. Армия, которая никогда не предаст. Которая не уйдёт. Которая не посмотрит сквозь него. Иногда он разговаривает с ними. — Как думаешь, — шепчет он самой старой утке, сидящей на тумбочке, — она заметила? Хоть краем глаза? Утка молчит. Утки всегда молчат. В этом их прелесть. Люцифер переворачивается на бок и тут же шипит от боли — рана в боку отдаёт огнём. Он забыл. Он всегда забывает, что тело — это не просто оболочка, что его можно ранить, что оно не заживает мгновенно, как раньше. Раньше. Смешное слово. Раньше он был любимцем Отца. Раньше его крылья сияли ярче всех звёзд. Раньше Лилит сидела позади него каждый вечер и расчёсывала их, напевая песни на древнем, давно забытом языке. Он смотрит на свои крылья. Они распластаны по кровати — шесть огромных, прекрасных когда-то крыльев. Теперь они похожи на облезлые веники. Перья спутаны, грязны, многие сломаны. Те, что ещё держатся, торчат в разные стороны, придавая крыльям вид дохлых птиц, которые слишком долго лежали на свалке. Люцифер проводит рукой по ближайшему крылу. Пальцы увязают в колтунах, натыкаются на голые участки кожи. Когда он убирает руку, на пальцах остаётся пух и мелкая пыль. Перья сыплются постоянно. Они лежат на полу, на кровати, на подушках. Белые, серебристые, красные, несколько золотистых — самых старых. Люцифер перестал их убирать. Зачем? Всё равно выпадут новые. Всё равно заживёт. Всё равно. Он садится на кровати — медленно, осторожно, чтобы не потревожить рану. Смотрит на свои руки. Руки, которыми он создавал звёзды. Руки, которыми он обнимал Лилит. К Руки, которыми держал маленькую Чарли. Теперь они в шрамах. Тонкие белые линии — старые. Красные воспалённые — свежие. Они покрывают предплечья от запястий до локтей хаотичной сеткой, похожей на карту неизвестной местности. Люцифер смотрит на них и не помнит, когда начал. Кажется, после ухода Лилит. Когда тишина стала невыносимой. Когда уток перестало хватать. Когда боль душевная стала такой острой, что единственным способом заглушить её стала боль физическая. Лезвие входит легко. Кровь выступает медленно, тёплыми каплями. И на мгновение внутри становится тихо. Мысли затихают. Боль уходит. Остаётся только чистое, ясное ощущение — я жив. Я чувствую. Я существую. А потом боль возвращается. Всегда возвращается. Усиленная в десять раз, помноженная на чувство вины и стыда. Он отводит взгляд. Снова ложится. Смотрит в потолок. — Интересно, — говорит он вслух, обращаясь к уткам, — сколько нужно пролежать, чтобы превратиться в утку? Утки молчат. — Наверное, меньше, чем я уже пролежал, — отвечает он сам себе. Тишина. Мысли текут медленно, как патока. Они липкие, тягучие, от них невозможно избавиться. Раньше я думал, что самое страшное — быть изгнанным с Небес. Нет. Самое страшное — быть невидимым для тех, кого любишь. Небеса хотя бы замечали моё падение. Они смотрели на меня с ужасом, с презрением, с ненавистью. Но они смотрели. Чарли — нет. Чарли смотрела сквозь меня. И это хуже любой ненависти. Люцифер закрывает глаза. Слёзы текут сами. Не рыдания — просто вода. Текучая вода из крана, который забыли закрыть. Капля за каплей. Час за часом. Вечность за вечностью. Запрет. Вспоминает вдруг. Небесный запрет. Самое жестокое наказание, которое можно было придумать. Он не может причинять вред грешникам. Ни одному. Может только смотреть. Наблюдать. Видеть, как плоды его бунта — той самой свободы, которую он хотел дать людям — процветают и размножаются. А теперь ещё и Чарли со своим отелем. Теперь грешников не будут убивать. Их будут «перевоспитывать». Они будут становиться лучше, чище, светлее — и Люцифер будет смотреть на это, связанный по рукам и ногам небесным контрактом. Раньше у него было хотя бы развлечение — наблюдать за небесным истреблением. За тем, как грешников убивают ангельскими копьями, как мучают их, отрывают конечности. Это было жестоко, неправильно, но это было хоть что-то. Способ почувствовать себя живым. Теперь не будет и этого. Как ты могла, дочка? Он не винит её. Не имеет права. Она делает то, что считает правильным. Она искренне верит, что спасает души. Она — лучше него. Чище. Светлее. Она — надежда Ада. А он — просто король, который лежит в темноте и ждёт, когда закончится вечность. Люцифер поворачивается на бок и снова натыкается взглядом на самую старую утку. Она сидит на тумбочке, жёлтая, глупая, с нарисованной улыбкой. — Скажи мне что-нибудь, — шепчет он. — Скажи, что я не один. Утка молчит. Люцифер закрывает глаза. И проваливается в сон без сновидений.

***

Статика

Он просыпается от ощущения, что в комнате кто-то есть. Люцифер не открывает глаз. Лежит неподвижно, прислушиваясь. Десять тысяч лет в Аду учат чувствовать присутствие. Воздух становится другим — плотнее, холоднее, насыщеннее. Кожу покалывает, как перед грозой. Тени. Тени в углу шевелятся не так, как должны. Они сгущаются, темнеют, принимают очертания, которых не было раньше. Снова галлюцинации? Он давно уже не уверен, где реальность, а где игра уставшего мозга. Может быть, он всё ещё лежит на полу после битвы. Может быть, Чарли всё-таки обернулась. Может быть, ничего этого нет — ни комнаты, ни уток, ни боли. Может быть, он уже умер. — Сдохнуть решил, Ваше Величество? Голос врезается в тишину, как нож в масло. Со статическими помехами, с шипением старой пластинки, с вечной насмешливой ноткой, от которой хочется то ли убить, то ли засмеяться. Люцифер открывает глаза. Аластор стоит в углу комнаты. Вернее, не стоит — материализуется из тени, которая всё ещё обволакивает его плечи, стекает по рукам, тает в воздухе. Микрофон в руке, улыбка на лице, красные глаза горят в темноте. — Ты, — выдыхает Люцифер. — Я, — подтверждает Аластор. — Собственной персоной. Хотя, судя по табличке на двери, меня здесь быть не должно. — Он делает шаг вперёд, оглядывая комнату. — Ого. А у тебя тут... уютно. Если под уютом понимать свалку резиновых игрушек и горы перьев. — Убирайся. — Не хочу. — Я сказал — убирайся. — А я сказал — не хочу. — Аластор подходит ближе, лавируя между утками на полу. Останавливается в паре шагов от кровати. Смотрит на Люцифера сверху вниз. — Ты чего разлёгся? Там внизу праздник. Чарли пир устроила. Вся отельная шантрапа отмечает победу. — Знаю. — И ты не идёшь? — Нет. — Почему? — Не твоё дело. Аластор молчит. Просто стоит и смотрит. И от этого взгляда Люциферу становится не по себе. В красных глазах нет привычной насмешки. Есть что-то другое — изучающее, внимательное, почти... обеспокоенное? Нет, вряд-ли. Показалось. — Ты выглядишь как смерть, — говорит Аластор наконец. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. — Он делает ещё шаг. Теперь стоит прямо у кровати. — Когда я уходил, ты ещё держался. Плохо, но держался. А сейчас... — Аластор, — перебивает Люцифер, и в голосе его столько усталости, что слова падают, как камни на дно колодца, — уйди. Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Он никогда не говорит «пожалуйста» грешникам. Никогда. Аластор замирает. Улыбка на его лице становится чуть меньше — самую малость, почти незаметно. — Ты серьёзно, — говорит он тихо. — Ты действительно на дне. — Я всегда на дне, — отвечает Люцифер. — Просто иногда забываю об этом. Пауза. Длинная, тягучая, как сироп. Аластор смотрит на него. Переводит взгляд на крылья, распластанные по кровати. На спутанные перья, на голые участки, на выпавшие комки. — Давно ты за ними не ухаживал? — спрашивает он. — Не помню. — Лилит этим занималась? Люцифер вздрагивает. Имя Лилит — табу. Никто не смеет произносить его в его присутствии. К горлу подкатил предательский ком, вены на руках вздулись от раздражения. — Выметайся, — повторяет он. Теперь в голосе сталь. Но Аластор не уходит. Он смотрит на крылья долгим взглядом, потом переводит глаза на лицо Люцифера. И вдруг в его глазах мелькает что-то — то ли понимание, то ли... Люцифер не успевает понять. — Знаешь, Ваше Величество, — говорит Аластор, разворачиваясь к двери, — а ты был красивее, когда метал молнии. Дверь открывается. Тени на миг сгущаются вокруг него. — Поправляйся уже, — бросает он через плечо. — Смотреть на тебя в таком виде — скучно. Дверь закрывается. Люцифер остаётся один. Смотрит в потолок. Слушает тишину. И вдруг замечает: тени в углу больше не шевелятся. Они застыли, как будто что-то — или кто-то — забыл их «убрать». Или оставил специально. Люцифер смотрит на тени. Тени смотрят на него. И впервые за долгое время ему не кажется, что он совсем один. Он сказал, что я был красивее. Был. Прошедшее время. Как будто я уже труп. Может, так оно и есть? Но он пришёл. Зачем? Просто позлорадствовать? Тогда почему не злорадствовал? Почему смотрел так... странно? Хотя, может мне кажется? Ответа нет. Только тени в углу. И тишина, которая почему-то перестала быть пустой.

***

Грёзы наяву

Ночью ему снится Небо. Это всегда один и тот же сон. Он стоит на облаке, таком плотном, что под ногами пружинит. Вокруг — сияние. Чистое, золотое, тёплое. Оно проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добираясь до самой души. Отец рядом. Не видимый, но ощущаемый. Его присутствие — как дыхание, как сердцебиение, как сама жизнь. — Ты создал прекрасный мир, Люцифер, — говорит Отец. Голос звучит отовсюду и ниоткуда. — Я горжусь тобой. — Отец... — Люцифер протягивает руки туда, где должен быть свет. Но свет гаснет. Облако под ногами тает. Он падает. Падение длится вечность. Мимо проносятся звёзды, галактики, пустота. Крики ангелов, которые отворачиваются от него. Лицо Лилит, которая смотрит с ужасом и любовью одновременно. И голос Отца, удаляющийся, затихающий: Ты хотел свободы? Получи. Смотри на неё вечно. Люцифер просыпается с криком. Сердце колотится где-то в горле. Рубашка прилипла к спине. В комнате темно, душно, пахнет пылью и собственным потом. Он садится на кровати, хватаясь за грудь. Дышать тяжело. Воздух не идёт в лёгкие. Кажется, что грудь сдавили стальными обручами. На мгновение, на несколько бесконечно долгих секунд ему показалось, что крылья горят. Как когда-то давно. Когда он падал с небес, прикрывая ими хрупкую Лилит. Тогда крылья обгорели, кости сломались от удара о землю.. — Тише, — шепчет он сам себе. — Тише. Это просто сон. Ты не падаешь. Ты уже упал. Давно. Слёзы текут по щекам. Он даже не замечает их, пока не чувствует солёный привкус на губах. Он смотрит на руки. На порезы. Некоторые воспалились — красные, припухшие. Надо бы обработать. Надо бы встать, найти аптечку, сделать хоть что-то. Но сил нет. Сил нет даже на то, чтобы пошевелиться. Он просто сидит, сгорбившись, и смотрит в темноту. Слёзы капают на простыни, оставляя тёмные пятна. — Сдохнуть бы, — шепчет он. — Просто сдохнуть. И всё. Шорох. Люцифер замирает. Шорох повторяется. Где-то слева. У кресла. Он медленно поворачивает голову. В кресле кто-то сидит. Силуэт тёмный, почти неразличимый в темноте, но Люцифер узнал бы его из тысячи. Старомодный пиджак, микрофон в руке, и — слабый красноватый отблеск глаз. — Ты, — выдыхает он. — Я, — подтверждает Аластор. — Снова. — Сколько ты здесь сидишь? — Достаточно, чтобы услышать, как ты кричишь во сне. — Он наклоняет голову набок. — Весь отель слышал, кстати. Чарли посылала Вэгги проверить, но Вэгги сказала, что «король, наверное, сам разберётся». — В его голосе проскальзывает что-то похожее на сарказм, направленный не на Люцифера. — Я решил, что «сам разберётся» — это плохой план. — И ты пришёл. — И я пришёл. — Зачем? Аластор молчит. Потом поднимается с кресла — бесшумно, как тень — и подходит к кровати. Садится на край. Оказывается близко. Так близко, что Люцифер чувствует холод, исходящий от него. Сердце невольно сжимается, словно в ожидании удара. Почему он, блять, такой большой? — Ты кричал, — повторяет Аластор. Голос тихий, без обычных помех. — Я не люблю, когда кричат. Это мешает слушать радио. — Врёшь. — Вру, — легко соглашается Аластор. — Но тебе же легче, если я вру, правда? Люцифер смотрит на него. На красные глаза, в которых сейчас нет ни капли насмешки. На вечную улыбку, которая вдруг перестала быть хищной и стала просто... улыбкой. Опять кажется? — Я не знаю, зачем ты пришёл, — говорит он тихо. — Но уходи. Мне не нужно, чтобы на меня смотрели. — А кто смотрит? — Аластор пожимает плечами. — Я просто сижу. В кресле. Читаю. — Он кивает на тумбочку, и Люцифер только сейчас замечает, что там лежит книга. Раскрытая. Старая. Его книга. — У тебя хорошая библиотека. Жаль, что ты её забросил. — Ты читал мои книги? — Я читаю твои книги. — Аластор берёт книгу с тумбочки, показывает обложку. Поэзия. Падшие ангелы. — Интересно, знаешь ли. Очень созвучно. Люцифер смотрит на книгу и чувствует, как внутри что-то переворачивается. Это его любимый сборник. Единственное, что он забрал с Небес. Там стихи о падших — о тех, кто осмелился, о тех, кто проиграл, о тех, кто продолжает жить, даже когда весь мир против них. — Откуда ты знал? — шепчет он. — Не знал. — Аластор закрывает книгу, кладёт обратно. — Просто взял первую, которая попалась под руку. Случайность. Врёт. Люцифер знает, что врёт. Аластор ничего не делает случайно. Но спорить нет сил. Он ложится обратно на подушку. Отворачивается к стене. — Делай что хочешь, — бормочет он. — Мне всё равно. Тишина. А потом — шорох страниц. Аластор снова открыл книгу. Люцифер закрывает глаза. И засыпает под тихий шелест бумаги. Во второй раз за ночь ему ничего не снится. Откуда он знал? Откуда он знал, что это моё любимое? Десять тысяч лет никто не слышал, как я кричу во сне. А он услышал через стены, через этажи, через весь этот проклятый отель. Почему? Почему именно он?

***

Щётка

Он просыпается от прикосновения. Что-то тёплое и мягкое касается его крыла — там, у основания, где перья самые чувствительные. Люцифер вздрагивает, хочет отдёрнуться, но тело не слушается. Слишком тяжелое. Слишком уставшее. — Не дёргайся, — голос Аластора звучит откуда-то сверху. — Только хуже сделаешь. Люцифер с трудом разлепляет глаза. Комната тонет в полумраке. Красноватый свет из щелей в шторах падает на пол тонкими полосками. И в этом свете — Аластор. Сидит на краю кровати, скрестив ноги, и в руке у него... щётка. Самая обычная щётка для волос. Только большая. Очень большая. — Что ты делаешь? — голос Люцифера звучит хрипло, сломанно, немного смазанно от сна. — Чищу, — Аластор даже не смотрит на него. Его взгляд сосредоточен на крыльях. Щётка движется медленно, методично, от основания к кончику. — Я не просил. — Я знаю. — Зачем? — Затем, что на тебя смотреть противно. — Аластор вытаскивает щётку, и вместе с ней вылетает целый комок мёртвых перьев. Они падают на пол с тихим шелестом. — Я не люблю мерзость. Она отвлекает. — Врёшь. — Вру, — снова легко соглашается Аластор. — Но это же веселее, правда? Люцифер хочет ответить, хочет сказать, чтобы он убирался, чтобы оставил его в покое, чтобы... Но щётка снова касается крыла, и по телу разливается тепло. Тёплое, мягкое, забытое. Так делала Лилит. Только Лилит. — Ты... — начинает он. — Молчи, — перебивает Аластор. — Просто молчи. И Люцифер замолкает. Щётка движется. Медленно, ритмично, успокаивающе. Аластор распутывает колтуны — осторожно, хотя мог бы вырвать. Каждый раз, когда Люцифер вздрагивает от боли, рука с щёткой замирает, ждёт, пока пройдёт, и только потом продолжает. — У тебя красивые крылья, — говорит Аластор вдруг. — Были. — Были, — эхом отзывается Люцифер. — Будут, — поправляет Аластор. — Перья отрастут. Серафим ты или где? — Серафим в изгнании. — Серафим в изгнании — это всё равно серафим. Щётка проходит по самому кончику крыла. Люцифер вздрагивает — слишком чувствительно. Аластор замирает. — Больно? — Нет. Просто... давно не чувствовал. Аластор хмыкает и продолжает. Люцифер закрывает глаза. Мысли путаются. Внутри — странная смесь страха, недоверия и чего-то тёплого, чему он не может подобрать названия. Это неправильно. Это опасно. Аластор — убийца, социопат, демон, которому нельзя доверять. Он сидит на его кровати и чистит его крылья. Зачем? Зачем?! Может быть, он ждёт сделку. Может быть, он хочет, чтобы я был ему должен. Может быть... Щётка движется. Тепло разливается по телу. Глаза слипаются. Это хорошо. Так хорошо, что я, наверное, умру. Но пусть. Хотя бы перед смертью — тепло. Люцифер засыпает. Последнее, что он чувствует — как рука Аластора касается его затылка, поправляя подушку. Или это ему кажется? Не важно. Важно только тепло. И тишина, которая больше не пустая.

***

Чистота

Пробуждение приходит медленно. Сначала — запах. Не тот, к которому Люцифер привык за десятилетия — запах пыли, гнили и отчаяния. Другой. Чистый. Свежий. С лёгким оттенком чего-то сладковатого — то ли одеколон, то ли старый воск, которым натирают мебель. Потом — свет. Люцифер щурится, не понимая, откуда он. Шторы раздвинуты — неплотно, но достаточно, чтобы красноватое свечение Ада проникло в комнату. Оно падает на пол длинной дорожкой, освещая... Чистоту. Люцифер садится на кровати рывком и замирает. Комната чистая. Нет, не так. Комната ЧИСТАЯ. Сияющая. Преображённая. Полки с утками протёрты от пыли — каждая уточка сидит ровно, никто не упал, не покосился. На полу — ни одного пера. Ни соринки. Паркет блестит, словно его только что натёрли. Одежда, которая валялась кучами по всем углам, аккуратно сложена на стуле. Даже стакан с недопитым вином, стоявший на тумбочке неизвестно сколько, исчез. Люцифер переводит взгляд на себя. Крылья. Они убраны — плотно прижаты к лопаткам. Он даже не заметил, когда спрятал их. Медленно, боясь поверить, он выпускает их наружу. Шесть крыльев расправляются за спиной, занимая половину комнаты. И он смотрит на них — и не может отвести взгляд. Они чистые. Каждое перо на своём месте — ровно, гладко, как у настоящего ангела. Мёртвые перья удалены. Оставшиеся — живые, мягкие, пушистые у основания и острые на концах — аккуратно расчёсаны и расправлены. Люцифер проводит рукой по ближайшему крылу. Пальцы скользят по перьям, как по шёлку. Ни одного комка. Ни одной спутанной пряди. Крылья лёгкие. Воздушные. Готовые взлететь. Он смотрит на пол. Ни одного пера. Ни одного. Аластор. Воспоминания возвращаются кусками — щётка, тепло, голос. Люцифер думал, что это был сон. Самый странный, невозможный сон в его жизни. Но это был не сон. Он встаёт с кровати. Ноги дрожат, но держат. Подходит к двери. Смотрит на то место, где висела табличка. Она висит криво. Аластор сдвинул её, входя. Люцифер протягивает руку и снимает табличку со стены. «АЛАСТОРУ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Буквы, которые он сам вырезал в припадке гнева. Тогда это казалось остроумным. Способом защитить своё пространство от самого невыносимого грешника в Аду. Теперь буквы кажутся детскими. Глупыми. Он долго смотрит на табличку. Потом открывает ящик тумбочки и кладёт её туда. Лицом вниз. Чтобы не видеть. Возвращается на кровать. Садится на край, смотрит на крылья. На чистую комнату. На аккуратные уточки. Внутри — тепло. Странное, неуместное, пугающее тепло. Что ты сделал со мной, Аластор? Почему я чувствую это? Это не любовь. Даже не симпатия. Это просто... благодарность. Да. Именно так. Благодарность. Я повторю это тысячу раз, и оно станет правдой. Он ложится на подушку, глядя в потолок. Крылья расправлены — он не хочет их прятать. Не сейчас. Пусть лежат, пусть дышат, пусть наслаждаются чистотой. И улыбается. Впервые за долгое время — улыбается.

***

Праздник слепых

Отель гудит. Звуки пробиваются даже сквозь толстые стены королевских покоев. Музыка, смех, звон бокалов. Где-то внизу, в главном зале, идёт пир. Самый грандиозный пир за последние десятилетия. Победа над Воксом. Первое искупление. Новая эра. Люцифер стоит перед зеркалом и смотрит на своё отражение. Он надел чистый костюм — белый, с золотыми нашивками. Причесался. Крылья убраны, но он знает, что они будут идеальны, если он их выпустит. Он выглядит как король. Впервые за долгое время — как король. Выходит в коридор. Идёт к лестнице. С каждым шагом музыка становится громче, голоса — различимее. Он слышит смех Чарли — самый прекрасный звук в мироздании. Слышит, как Энджел отпускает сальные шутки. Как Вэгги пытается всех построить. Как Хаск ворчит, но наливает всем выпивку. Нормальная жизнь. Счастливая жизнь. Жизнь, в которой для него нет места. Он входит в зал. Никто не замечает его. Сначала. Люцифер стоит у входа, оглядывая помещение. Столы ломятся от еды. Постояльцы отеля танцуют, пьют, обнимаются. В центре зала — Чарли. Она сидит во главе стола, окружённая своей маленькой семьёй. Вэгги справа, Энджел слева, Хаск за спиной, Наггетс бегает где-то под столом, его пытается поймать Черри. Чарли смеётся. Она сияет. Она счастлива. Люцифер делает шаг вперёд. Никто не оборачивается. Ещё шаг. Чарли поднимает глаза. На секунду их взгляды встречаются. Она улыбается — той самой улыбкой, от которой у него всегда таяло сердце. И отводит взгляд. Возвращается к разговору с Вэгги. Люцифер замирает. Стоит посреди зала, среди смеющихся, пьющих, танцующих грешников, и чувствует себя стеклом. Прозрачным. Невидимым. Они даже не видят меня. Он стоит минуту. Две. Пять. Никто не подходит. Никто не заговаривает. Чарли увлечена разговором. Вэгги что-то оживлённо рассказывает. Энджел пытается станцевать на столе и падает. Жизнь идёт своим чередом. Без него. Люцифер разворачивается и идёт к выходу. В коридоре темно и тихо. Музыка звучит приглушённо, как из-под воды. Он идёт медленно, не разбирая дороги, и вдруг утыкается взглядом в знакомый силуэт. Аластор стоит у стены, прислонившись плечом. Смотрит на него. Улыбается, конечно. — Уже уходишь, Ваше Величество? — голос сочится сарказмом, но в глазах — что-то другое. То, что Люцифер не хочет замечать. — Там душно, — отвечает он. — Врёшь. — Не твоё дело. — Всё, что касается тебя, — моё дело. — Аластор отклеивается от стены и подходит ближе. — Ты теперь мой... проект. — Проект? — Ну да. — Он усмехается. — Я вложил время в твои крылья. Хочу видеть результат. Люцифер смотрит на него. На красные глаза, в которых нет привычной насмешки. На улыбку, которая вдруг кажется не хищной, а какой-то... защитной. — Ты врёшь, — говорит он тихо. — Конечно, вру. — Аластор пожимает плечами. — Но ты же не хочешь слышать правду, правда? Пауза. Тишина. Только музыка издалека. — Какую правду? — спрашивает Люцифер. Аластор молчит долго. Потом протягивает руку и касается его плеча — легко, почти невесомо. — Правду о том, что ты невидимка на собственном празднике, в собственном отеле, — говорит он тихо. — Правду о том, что единственный, кто тебя заметил — я. Правду о том, что тебе плевать на мои мотивы, потому что тебе просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Люцифер отшатывается, будто обожжённый, сдерживая порыв грубо убрать руку со своего плеча. — С чего ты это взял? — Я не взял. Я вижу. — Аластор убирает руку. — Я вообще много чего вижу. Радиоволны, знаешь ли, проникают везде. Даже в самые тёмные углы. Он разворачивается и идёт обратно к залу. — Аластор, — окликает Люцифер. Демон останавливается. Не оборачивается. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Всё это. — Люцифер не знает, как объяснить. — Приходишь. Чистишь. Говоришь... такое. Молчание. — Может быть, — говорит Аластор, не оборачиваясь, — мне просто надоело смотреть, как ты гниешь. Это скучно. А когда ты живой — нет. И уходит. Люцифер стоит в коридоре один. Смотрит на дверь, за которой скрылся Аластор. И чувствует, как внутри снова разливается тепло. Я чужой на празднике собственной дочери. Единственный, кто заметил моё исчезновение — грешник, которого я сам же и выгнал. Ирония. Горькая, как полынь. Он идёт к себе. В комнате чисто. Крылья чистые. Утки смотрят на него с полок. Он садится на кровать и улыбается. Снова.

***

Тени на стенах

Они входят в ритм. Это происходит незаметно, исподволь, как привыкаешь к шуму дождя за окном. Сначала Люцифер просто замечает, что вечерами, когда темнота становится особенно густой, тени в углу начинают шевелиться. Потом — что в кресле кто-то сидит. Потом — что сидит там всегда один и тот же. Аластор приходит каждый вечер. Не стучит. Не спрашивает разрешения. Просто возникает из тени, садится в кресло и... молчит. Или читает. Или крутит в руках микрофон, настраивая его на волны, которые слышит только он. Люцифер сначала пытался протестовать. — Ты опять? — Я опять. — У тебя своих дел нет? — Есть. Но они подождут. — Почему? — Потому что здесь интереснее. Потом Люцифер перестал спрашивать. Он просто привык. Привык к тому, что в кресле всегда кто-то есть. Привык к шороху страниц. К тихому шипению радио. К тому, что иногда, когда становится совсем невыносимо, Аластор подходит к кровати, садится на край и молча кладёт руку на его крыло. Не чистит. Не гладит. Просто кладёт. Тяжёлую, холодную ладонь на перья. И сидит так. Минуту. Две. Пока Люцифер не засыпает. Они почти не разговаривают. Слова не нужны. Есть только присутствие. В одну из ночей Люцифер замечает то, чего не замечал раньше. Аластор сидит в кресле, и свет от лампы падает на его грудь. Рубашка расстёгнута и виден багровый порез. Длинный, неровный, от ключицы до солнечного сплетения, сшитый зелёными нитями. Ангельское оружие. Люцифер знает такие раны. Они не заживают. Будут саднить годами, десятилетиями, напоминая о том, что ты смертен. Даже если ты не смертен. — Почему не заживает? — спрашивает он. Аластор поднимает глаза от книги. — Что? — Рана. На груди. Аластор смотрит вниз, будто забыл о ней. Пожимает плечами. — Ангельское. Такое не заживает просто так. — Я знаю. — Люцифер садится на кровати. — Я спрашиваю — почему ты её не лечишь? — Лечу. — Аластор касается пореза пальцем. — Просто медленно. — Дай посмотрю. Аластор замирает. В его глазах мелькает что-то — удивление? Настороженность? — Зачем? — Не знаю. — Люцифер сам не понимает, зачем он это говорит. — Просто... дай. Аластор молчит долго. Потом встаёт. Подходит к кровати. Садится рядом. Люцифер протягивает руку и касается пореза. Кожа горячая. Вокруг раны — воспаление. Ангельская сталь оставляет след, который не убрать обычной магией. Аластор перехватил его руку, не позволяя трогать дальше. — Больно? — спрашивает он. — Терпимо. — Врёшь. — Вру. — В голосе Аластора слышна улыбка. — Но тебе же нравится, когда я вру? Люцифер поднимает глаза. Их лица близко. Очень близко. — Почему ты не уходишь? — шепчет он. — Куда? — Отсюда. Из отеля. От меня. Аластор смотрит на него долгим взглядом. Потом отпускает руку Люцифера и касается его щеки. Тыльной стороной ладони. Легко. — А куда мне идти? — спрашивает он тихо. — На Небеса меня не пустят. В Аду я всё видел. А здесь... — Он обводит взглядом комнату. — Здесь есть ты. И твои утки. И твои крылья. И это... интересно. — Я не игрушка. — Знаю. — Аластор убирает руку. — Ты не игрушка. Ты — король. Падший. Сломанный. И в этом — твоя красота. Он встаёт. Идёт к двери. — Аластор, — окликает Люцифер. Грешник останавливается. — Ты придёшь завтра? Пауза. — Я прихожу каждый вечер, — отвечает Аластор, не оборачиваясь. — Не вижу причин останавливаться. Дверь закрывается. Люцифер смотрит на свои пальцы, которые только что касались его раны. На них — капля крови. Алой, горячей, живой. Он подносит пальцы к губам. Слизывает. Горько. И сладко. Он остановил меня. Не потому что не хотел, чтобы я трогал. А потому что... что? Боялся, что я почувствую? Боялся, что сам почувствует? Глупо. Мы демоны. Мы ничего не чувствуем. Но почему тогда так бьётся сердце?

***

Радиоволна

Дверь в комнату Аластора приоткрыта. Люцифер не планировал сюда идти. Он просто гулял по коридорам — впервые за долгое время просто гулял, без цели, без мысли — и вдруг оказался здесь. В самом тёмном крыле отеля, где даже стены, кажется, шепчут. Дверь приоткрыта. Щель узкая, но достаточная, чтобы увидеть кусочек комнаты. Он знает, что подглядывать нехорошо. Он король. Ему не пристало. Но рука уже толкает дверь. Комната Аластора — как музей старого радио. Лампы, антенны, микрофоны. На стенах — винтажные постеры. На полках — диски, катушки с плёнкой, какие-то приборы, назначения которых Люцифер не понимает. Другая половина комнаты — болото. Красивое, с плакучей ивой, светлячками. Кажется, в далеке пробежал олень. И в углу — полка. На полке — стопка. Белая, серебристая, золотистая. Его перья. Люцифер подходит ближе, не веря своим глазам. Десятки перьев. Сотни. Все аккуратно сложены, перевязаны бечёвкой. Те, что выпали, когда он лежал в бреду. Те, что Аластор вычесал и, как Люцифер думал, выбросил. Они здесь. Все. — Нравится? Голос за спиной. Люцифер вздрагивает, оборачивается. Аластор стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Смотрит на него. Улыбается. — Я не хотел... — начинает Люцифер. — Хотел. — Аластор отклеивается от косяка и входит. — Иначе бы не зашёл. — Прости. — Не извиняйся. — Аластор подходит к полке. Проводит рукой по перьям. — Это моя коллекция. — Зачем они тебе? — А тебе не всё равно? — Нет. — Люцифер смотрит на него в упор. — Не всё равно. Аластор молчит долго. Потом берёт одно перо — самое красивое, золотистое, с идеальным изгибом. Кладёт на ладонь, рассматривает. — В Аду нет птиц, — говорит он тихо. — Тем более таких больших. Ангельских. Это уникальный материал. Прочнее стали. Легче пуха. Можно делать всё что угодно. — Ты собираешься... — Нет. — Аластор поднимает глаза. — Не собираюсь. — Почему? — Потому что это твои перья. — Он говорит это так просто, будто это само собой разумеется. — Ты терял их, когда тебе было больно. Каждое перо — день, когда ты страдал. Я не хочу продавать страдания. У Люцифера перехватывает дыхание. — Тогда зачем? — шепчет он. Аластор смотрит на него. В его красных глазах — что-то, чему нет названия. — Когда я был человеком, — говорит он вдруг, — у меня было радио. Старое, ламповое. Я включал его по ночам, когда становилось совсем невмоготу. Голоса из эфира... они заполняли тишину. Не давали сойти с ума. — И? — И теперь у меня есть это. — Он кивает на перья. — Твои перья — как радио. Они... не дают тишине победить. Напоминают о себе присутствием. Люцифер смотрит на него и видит то, чего не видел раньше. Под маской весельчака, под улыбкой убийцы, под радио-помехами — что-то живое. Что-то, что тоже боится тишины. — Мы похожи, — говорит он тихо. — Знаю, — отвечает Аластор. Они стоят рядом. Молчат. Потом Люцифер протягивает руку и касается перьев. Гладит их — свои собственные перья, собранные чужими руками. — Спасибо, — шепчет он. — Не за что. — За то, что не выбросил. — Это было бы преступлением. Люцифер улыбается. Коротко, почти незаметно. — Мне пора, — говорит он. — Пора, — соглашается Аластор. Но никто не двигается. Они стоят ещё минуту. Две. Потом Люцифер разворачивается и идёт к двери. У порога оборачивается. — Аластор? — М? — Ты придёшь сегодня вечером? Аластор улыбается. Той самой улыбкой — но в ней теперь столько всего, что Люцифер тонет. — Я всегда прихожу, — отвечает он. Люцифер кивает. Выходит. В коридоре темно. Он идёт медленно, прижимая руки к груди. Внутри — буря. Я думал, он монстр. Он и есть монстр. Но монстры тоже боятся тишины. Монстры тоже ищут, за что зацепиться. И находят — в перьях падшего ангела. Какая чудовищная, невозможная симметрия.

***

Сделка

Аластор приходит вечером с серьёзным лицом. Насколько вообще может быть серьёзным лицо с вечной улыбкой. Но Люцифер чувствует разницу. В глазах нет обычной насмешки. Есть сосредоточенность. — У меня есть предложение, — говорит Аластор, садясь в кресло. Люцифер напрягается. — Сделка? — Нет. — Аластор качает головой. — Не сделка. Просто... предложение. — Какое? — Ты должен начать выходить. — Я выхожу. — В коридор — не считается. Я говорю — в отель. К людям. К Чарли. Люцифер отводит взгляд. — Зачем? — Затем, что так у тебя будет повод вставать по утрам. — Я встаю. — Ты лежишь до вечера, а потом сидишь здесь и смотришь в стену. — Аластор подаётся вперёд. — Я предлагаю тебе заняться делом. Помогать в отеле. Чарли нужна помощь. Постояльцам нужна магия. А тебе нужно... не гнить. — С чего ты взял, что мне нужно именно это? — С того, что я вижу. — Аластор смотрит на него в упор. — Я вижу, как ты медленно умираешь. И мне это не нравится. — Почему? — Потому что с тобой интересно, когда ты живой. — Он улыбается — но улыбка какая-то другая. Не хищная. Почти... тёплая. — А мёртвые — скучные. Люцифер молчит долго. Потом поднимает глаза. — А если я не хочу? — Хочешь. — Аластор встаёт, подходит к кровати, садится рядом. — Ты просто боишься. Боишься, что они снова не заметят. Боишься, что Чарли опять пройдёт мимо. Боишься, что будешь стоять посреди зала и чувствовать себя стеклом. — Откуда ты... — Я же говорил. — Аластор касается его плеча. — Радиоволны. Они проникают везде. Люцифер смотрит на него. На руку на своём плече. На красные глаза, в которых сейчас нет ни капли лжи. — Зачем тебе это? — шепчет он. — Реально. Зачем? Аластор молчит долго. Так долго, что Люцифер уже думает — не ответит. — Мне скучно, — говорит он наконец. — В Аду всё приелось. Убийства, сделки, власть — всё одно и то же. А ты — нет. Ты — непредсказуемый. Ты падаешь, встаёшь, падаешь снова. Ты чувствуешь так, как никто здесь не чувствует. И рядом с тобой... я тоже чувствую. — Что чувствуешь? — Не знаю. — Аластор отводит взгляд. — Но это лучше, чем ничего. Они сидят рядом. Молчат. Потом Люцифер кивает. — Я попробую. — Хорошо. — Но если они снова не заметят... — Заметят. — Аластор сжимает его плечо. — Я позабочусь об этом. — Как? — Увидишь. Он встаёт, идёт к двери. — Аластор? — М? — Спасибо. Аластор оборачивается. Улыбается. — Не за что, Ваше Величество. — И добавляет тише: — Я же говорил. Ты теперь мой проект. Дверь закрывается. Люцифер смотрит в потолок. Впервые за долгое время у него есть план на завтра. Он врёт. Ему не скучно. Ему есть чем заняться в Аду. Он врёт, чтобы я не чувствовал себя должным. Но я чувствую. И это убивает меня. Потому что я не знаю, как отдать долг тому, кто ничего не просит.

***

Выход в свет

Он начинает помогать в отеле. Сначала просто появляется в общих зонах. Стоит у стен, смотрит. Потом — предлагает магию для ремонта. Потом — чинит то, что сломалось. Потом — даёт советы постояльцам. Реакции разные. Энджел Даст сначала шутит: «О, сам король почтил нас присутствием!» — но быстро привыкает. Вэгги косится подозрительно, но когда Люцифер одним щелчком пальцев восстанавливает разбитую дверь, благодарно кивает. Хаск просто ворчит — он ворчит на всех. А Чарли... Чарли замечает. Однажды она подходит к нему, когда он стоит у окна и смотрит на красное небо Ада. — Пап? — М? — Он оборачивается. Она смотрит на него как-то странно. Изучающе. — Ты какой-то другой. — В смысле? — Не знаю. — Она пожимает плечами. — Раньше ты... ну, знаешь. Сидел в своей комнате. Не выходил. А сейчас... — Сейчас? — Сейчас ты живой. — Она улыбается. — Я рада. Она обнимает его. Быстро, порывисто — и убегает по делам. Люцифер стоит у окна и чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое. Живой. Она сказала — живой. Он смотрит на своё отражение в стекле. Крылья убраны, но он знает, что они чистые. Глаза больше не похожи на пустые провалы. В них есть свет. Живой. Вечером он идёт к Аластору. Тот сидит в своём кресле, крутит ручку радио. Старая музыка — джаз, что-то из тридцатых — льётся из динамиков. — Ну как? — спрашивает Аластор, не оборачиваясь. — Она сказала, что я живой, — тихо говорит Люцифер. — И? — И я подумал... — Он замолкает, подбирая слова. — Я подумал, что это ты. Аластор поворачивается. Смотрит на него. — Я? — Ты. — Люцифер садится на край кровати. — Ты пришёл. Ты чистил крылья. Ты сидел рядом. Ты заставил меня выйти. Ты... — Я просто развлекался, — перебивает Аластор. — Врёшь. — Вру. — Он улыбается. — Но тебе же легче, правда? Люцифер смотрит на него. На улыбку, которая стала привычной. На красные глаза, в которых теперь всегда есть что-то, когда они смотрят на него. — Спасибо, — говорит он. — Ты уже говорил. — Повторю. Аластор молчит. Потом встаёт, подходит, садится рядом. Очень близко. Кладёт руку на крыло — Люцифер даже не заметил, когда выпустил их. — Живой, — повторяет Аластор задумчиво. — Хорошее слово. — Какое слово ты бы выбрал для себя? Аластор задумывается. — Радио, — отвечает наконец. — Я — радио. Вещаю, чтобы не молчать. — А если некому слушать? — Тогда вещаю в пустоту. — Он пожимает плечами. — Но сейчас есть ты. Люцифер закрывает глаза. Рука на крыле тяжёлая, тёплая. И тишина. Хорошая тишина. Та, которую не страшно слушать вдвоём. Она сказала — живой. Я не чувствовал себя живым десять тысяч лет. А теперь чувствую. Потому что кто-то просто сидит рядом. Кто-то, кого я должен ненавидеть. Кого я, кажется... Нет. Не смей. Не думай об этом. Но мысли не слушаются. И сердце бьётся. И это — жизнь.

***

Перья-2

Он замечает не сразу. Просто однажды, проходя мимо комнаты Аластора, Люцифер заходит — уже без спроса, как к себе — и видит, что стопка перьев на полке стала меньше. Намного меньше. Он пересчитывает. Было около сотни. Осталось — тридцать, может быть, сорок. Остальные исчезли. Сердце сжимается. Глупая, иррациональная реакция. Это всего лишь перья. Выпавшие, мёртвые, ненужные. Но они были здесь. Они были его частью. И Аластор хранил их. А теперь их нет. — Продал? — спрашивает он, когда Аластор появляется вечером. — Что? — Перья. — Люцифер кивает на полку. — Ты продал их? Аластор замирает. Смотрит на полку, потом на него. В его глазах мелькает что-то — то ли удивление, то ли... обида? Но обида — это не та эмоция, которую Люцифер привык ассоциировать с Радиодемоном. — Ты думаешь, я их продал? — тихо спрашивает Аластор. — А что мне думать? Их нет. — Пойдём. Аластор разворачивается и выходит в коридор. Люцифер идёт за ним. Они спускаются вниз, в крыло, где Люцифер никогда не был. Комната, похожая на кабинет. Стол, стулья, книжные шкафы. И на столе — стопка. Пергамент. Люцифер подходит ближе. Берёт один лист. Он сделан из пера — его пера. Тонкий, почти прозрачный, но прочный. На нём — строчки. Почерк Аластора — старомодный, витиеватый, с нажимом. «Сегодня он снова не спал. Я слышал, как ворочается. Интересно, о чём он думает? О Небесах? О Лилит? О Чарли? Или о том, что никто не пришёл? Кроме меня». Люцифер переворачивает лист. Другой почерк — нет, тот же. Другая дата. «Я чистил его крылья. Он заснул. Странное чувство — сидеть и смотреть, как спит король Ада. Он беззащитный. Красивый. Жалкий. Одновременно. Я не знаю, что со мной. Раньше такого не было». Ещё один. «Сегодня он спросил, зачем я прихожу. Я соврал. Сказал — скучно. Настоящий ответ страшнее. Я не готов его знать сам». Люцифер смотрит на стопку. На десятки листов, исписанных мелким почерком. На свои перья, превращённые в дневник. Дневник Аластора. О нём. — Это... — голос срывается. — Я не умею говорить, — тихо говорит Аластор. Он стоит у двери, не приближаясь. — Не умею объяснять. Но когда пишу... получается. — Почему на моих перьях? — Потому что они — часть тебя. — Аластор смотрит на него. — Я пишу о тебе на тебе. Это... правильно. Люцифер сжимает лист в руке. Внутри — буря. Тысячи эмоций, которые он не может назвать. Боль. Радость. Страх. Надежда. — Ты пишешь обо мне, — шепчет он. — Да. — Каждый день? — Почти. — С самого начала? — С той ночи, когда ты впервые заснул при мне. Люцифер закрывает глаза. Он пишет на моих перьях. Обо мне. Для себя. Это самое интимное, что я когда-либо видел. Он никогда не скажет этого вслух. Но я знаю. Я теперь знаю. Он открывает глаза. Подходит к Аластору. Останавливается в шаге. — Можно мне прочитать? Все? Аластор смотрит на него долгим взглядом. Потом кивает. — Если хочешь. — Хочу. Они возвращаются в комнату Аластора. Люцифер садится в кресло, берёт стопку листов. Аластор садится на кровать — напротив. И Люцифер читает. Читает о себе. О том, каким его видит Аластор. О странном, пугающем, нежном интересе. О том, как постепенно — строчка за строчкой — меняется взгляд демона. О том, как в его записях появляется что-то, похожее на... любовь. Нет. Не любовь. Пока нет. Но что-то очень на неё похожее. Люцифер читает долго. Час. Два. Когда заканчивает, за окнами уже глубокая ночь. Он поднимает глаза на Аластора. — Ты... — Знаю, — перебивает Аластор. — Это странно. Неправильно. Опасно. — Я не это хотел сказать. — А что? Люцифер встаёт. Подходит. Садится рядом на кровать. — Я хотел сказать... спасибо. — За что? — За то, что видишь меня. — Он смотрит в красные глаза. — Таким. Настоящим. И не отворачиваешься. Аластор молчит долго. Потом протягивает руку и касается его щеки. Так же, как тогда. Тыльной стороной ладони. — Ты единственное, что я вижу, — тихо говорит он. — Последнее время. Они сидят рядом. Молчат. И это молчание говорит больше, чем любые слова.

***

Ревность?

В отеле появляется новое лицо. Демон по имени Морфей — один из оверлоров, который решили присоединиться к проекту Чарли после победы над Воксом. Высокий, темноволосый, с глазами цвета старого золота. Красивый. Уверенный. Умный. Он слишком часто оказывается рядом с Аластором. Люцифер замечает это не сразу. Сначала просто регистрирует краем сознания: Морфей что-то обсуждает с Аластором в баре. Морфей смеётся над его шутками. Морфей кладёт руку на его плечо, когда говорит. Потом замечает, что Аластор улыбается ему. Той самой улыбкой, которой раньше улыбался только Люциферу. Внутри поднимается что-то тёмное. Липкое. Злое. Он не сразу понимает, что это. Ревность. Люцифер, король Ада, падший серафим, ревнует. К демону, которого видит второй раз в жизни. К демону, который просто разговаривает с Аластором. Это абсурд. Это унизительно. Это... невыносимо. Он пытается вести себя нормально. Улыбается, когда встречает их вместе. Отводит взгляд, когда Морфей касается Аластора. Не думает о том, что его рука на плече Радиодемона выглядит... собственнически. Не получается. — Что с тобой? — спрашивает Аластор однажды вечером. Они в комнате Люцифера, сидят на кровати, слушают радио. — Ничего. — Врёшь. — Знаю. — И? Люцифер молчит. Смотрит в стену. — Этот Морфей, — выдавливает наконец. — Он всё время с тобой. — И? — И ты с ним. — И? — И ты улыбаешься ему. Аластор замирает. Поворачивается, смотрит на него в упор. В глазах — удивление. И что-то ещё. То, от чего Люциферу хочется провалиться сквозь землю. — Ты ревнуешь? — тихо спрашивает Аластор. — Нет. — Люцифер. — Нет. — Ты ревнуешь, — повторяет Аластор. Не вопрос — утверждение. Люцифер молчит. Потом выдыхает. — Да. Ревную. Тишина. Длинная, напряжённая. — Почему? — спрашивает Аластор. — Не знаю. — Люцифер сжимает кулаки. — Просто... ты мой. Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Он замирает. Аластор замирает. — Твой? — переспрашивает Аластор. — Я не то хотел... — Твой. — Аластор произносит это слово так, будто пробует на вкус. — Интересно. — Забудь. — Не забуду. Аластор поднимается. Подходит к нему. Садится рядом — ближе, чем обычно. — Слушай, — говорит он тихо. — Морфей — просто знакомый. Мы обсуждаем дела. Его улыбка для меня ничего не значит. — А моя? — Твоя — всё. Люцифер смотрит на него. — Что? — Твоя улыбка — всё. — Аластор касается его лица. — Ты единственный, ради кого я здесь. Остальные — просто статика. — Но ты никогда не говорил... — Я не умею говорить. — Он усмехается. — Я пишу на перьях. Я сижу в кресле. Я чищу крылья. Это мой язык. Я думал, ты понимаешь. Люцифер смотрит в его глаза и видит там то, что боялся увидеть. Себя. Своё отражение. Свою надежду. — Я понимаю, — шепчет он. — Просто боялся поверить. — Верь. — А если ошибусь? — Ошибаться — нормально. — Аластор улыбается. — Я тоже ошибся. Думал, что ты просто игрушка. А ты — всё. Они сидят рядом. Молчат. И этого достаточно. Я король Ада. Я пал из-за гордости. И теперь я ревную демона к какому-то проходимцу? Это дно. Нет, это ниже дна. Это уровень, где даже черви не живут. И мне всё равно. Потому что он сказал — всё. Я для него — всё.

***

Гроза

Они нападают ночью. Люцифер не знает, кто это — остатки последователей Вокса, конкуренты Аластора, или просто отморозки, решившие проверить, насколько крепка оборона отеля. Не важно. Важно только то, что они врываются в здание с трёх сторон, и бой начинается мгновенно. Люцифер не сражается. Какой толк? Он не может вредить грешникам. Просто смотрит. Но он давно не видел, как грешников убивают. А смотреть.. Это почти кайф. Почти. Потому что в какой-то момент он замечает Аластора. Тот дерётся в центре зала — тени, щупальца, рога стали больше. Красиво. Жутко. Эффективно. И в этот момент Люцифер отвлекается. Всего на секунду. Этого хватает. Удар в спину — чем-то тяжёлым, острым. Люцифер падает на колени. Вторая атака — по крыльям. Третья — по голове. Темнота. Он приходит в себя от боли. Кто-то тащит его куда-то. Волоком. За крылья. Он пытается закричать, но из горла вырывается только хрип. — Тихо, — голос Аластора. Близко. Рваный, злой. — Тихо. Я здесь. Люцифер открывает глаза. Они в каком-то закутке. Узком, тёмном. Аластор сидит рядом, прижимая его к стене. В руке — микрофон. Глаза горят красным. — Ты... — начинает Люцифер. — Молчи. — Аластор не смотрит на него. Смотрит туда, откуда доносятся звуки боя. — Я вытащил тебя. Сейчас отдохни. — Сколько... — Не знаю. Минута. Две. — Он наконец поворачивается. Смотрит на Люцифера. В его глазах — ярость. Настоящая, неподдельная ярость. — Кто тебя тронул? — Я не видел. — Увидишь. — Аластор встаёт. — Я принесу тебе его голову. — Аластор! Но он уже исчезает в тени. Люцифер остаётся один. Спина горит. Крылья болят. Голова раскалывается. Но внутри — странное тепло. Он злится. Аластор злится. За него. Если я умру сейчас, это будет справедливо. Я заслужил. Но почему он злится? Почему смотрит так, будто теряет что-то важное? Я для него — игрушка. Только игрушка... или нет? Или он не соврал тогда? Ответ приходит через несколько минут. Аластор возвращается. Весь в чужой крови. В руке — микрофон, с которого капает. Грубо бросает голову какого-то грешника, которая рассеивается прахом и становится ещё одним глазом в окружении. Садится рядом. Молча. — Ты... — шепчет Люцифер. — Я сказал — принесу. — Аластор смотрит на него. Ярость в глазах утихает, сменяясь чем-то другим. — Больно? — Терпимо. — Врёшь. — Вру. — Люцифер пытается улыбнуться. — Но тебе же нравится? Аластор не отвечает. Протягивает руку, касается его лица. Осторожно, будто боится сломать. — Не смей умирать, — тихо говорит он. — Слышишь? Не смей. — Почему? — Потому что ты мне нужен. Слова падают в тишину, как камни в воду. Люцифер смотрит на него. На его лицо без улыбки. На глаза, в которых — всё. — Нужен? — переспрашивает он. — Нужен. — Аластор кивает. — Живой. Целый. Здесь. Люцифер закрывает глаза. Голова кружится. Боль пульсирует в такт сердцу. Но внутри — тепло. Такое сильное, что оно заглушает боль. Он сказал — нужен. Не отелю. Не Чарли. Мне. Мне — нужен. Я. Ему. Я.

***

Выздоровление

Он приходит в себя через два дня. Комната своя. Кровать своя. Утки на полках. И Аластор в кресле. Сидит, скрестив ноги, с книгой в руках. Улыбается, конечно. Но под глазами — тени. Настоящие тени, не магические. Усталость. — Сколько ты здесь сидишь? — голос хриплый, сломанный. — Достаточно, — Аластор закрывает книгу. — Как ты? — Жив. — Это я вижу. — Он подходит к кровати, садится на край. — Как раны? — Заживают. — Врёшь? — Нет. Правда заживают. — Люцифер смотрит на него. — Ты всё это время был здесь? — Да. — Почему? — Ты бредил. — Аластор отводит взгляд. — Кричал. Звал кого-то. Я не мог оставить. — Кого звал? — Меня. Люцифер замирает. — Я звал тебя? — Да. — И ты пришёл. — Я уже был здесь. — Аластор снова смотрит на него. — Я не уходил. Тишина. Длинная, тягучая, наполненная. Люцифер протягивает руку. Медленно, боясь спугнуть. Касается щеки Аластора. Тот не отстраняется. — Спасибо, — шепчет Люцифер. — Не за что. — За то, что был. — Я всегда буду. Слова простые. Но в них — всё. Люцифер проводит пальцем по его скуле. По линии челюсти. Останавливается у губ. — Ты не улыбаешься, — замечает он. — Не до улыбок. — А сейчас? Аластор смотрит на него долгим взглядом. Потом уголки губ приподнимаются. Медленно. Почти незаметно. — Сейчас — улыбаюсь, — тихо говорит он. — Тебе. Люцифер убирает руку. Но Аластор перехватывает её. Сжимает пальцы. — Поправляйся, — говорит он. — Ты мне нужен. — Ты уже говорил. — Повторю. — Сколько можно? — Пока не поймёшь. — Я понял. — Что? — Что ты — тоже мне нужен. Слова повисают в воздухе. Тяжёлые. Важные. Окончательные. Аластор смотрит на него. В красных глазах — буря. — Люцифер... — начинает он. — Не говори. — Люцифер прикладывает палец к его губам. — Просто будь здесь. — Я здесь. — Знаю. Они сидят рядом. Руки сцеплены. И этого достаточно.

***

Тишина и радио

Он выздоравливает через неделю. Раны заживают. Крылья отрастают. Силы возвращаются. Но кое-что меняется навсегда. Люцифер больше не прячется в своей комнате. Он выходит. Общается. Помогает. Чарли улыбается ему чаще. Постояльцы привыкли. Жизнь налаживается. Но вечера он проводит с Аластором. Это их время. Они сидят в комнате Люцифера или в комнате Аластора, слушают радио, молчат или говорят о пустяках. Смотрят фильмы, играют вместе на музыкальных инструментах. Люцифер — на скрипке, Аластор — на фортепиано. Иногда Аластор чистит его крылья — это стало ритуалом. Иногда Люцифер читает его записи на перьях — новые, которые появляются каждый день. Всё изменилось. Но ничего не сказано вслух. Однажды вечером они сидят на крыше отеля. Внизу — Ад. Красные огни, дым, вечный шум. Над ними — небо, чёрное, с редкими звёздами. Люцифер расправляет крылья. Шесть огромных, прекрасных крыльев. Чистых. Ухоженных. Сияющих в темноте. Аластор сидит рядом. Смотрит. — Красиво, — говорит он. — Ты уже говорил. — Повторю. Люцифер улыбается. — Знаешь, — говорит он тихо, — что самое смешное? — Что? — Я так и не повесил ту табличку обратно. Аластор смотрит на него. В его глазах — что-то тёплое. Невероятное. Невозможное для демона, который улыбается всегда. — А повесишь? — спрашивает он. — Нет. — Люцифер качает головой. — Никогда. — Почему? — Потому что ты — единственный, кому я всегда рад. Аластор молчит долго. Потом кладёт голову ему на плечо. Просто кладёт. Как делают те, кто устал быть сильным. Люцифер не двигается. Боится спугнуть. — Аластор? — шепчет он. — М? — Ты останешься? — Надолго? — Навсегда. Пауза. — Навсегда — это долго, — говорит Аластор. — Я знаю. — Даже для Ада. — Знаю. — И для Небес. — Знаю. — И для нас. — Знаю. Аластор поднимает голову. Смотрит ему в глаза. — Тогда останусь, — говорит он. И улыбается. По-настоящему. Впервые — по-настоящему.

***

Шесть крыльев

Проходит время. Сколько — Люцифер не считает. Месяцы? Годы? Не важно. Важно только то, что изменилось. Отель процветает. Чарли счастлива. Постояльцы искупаются один за другим. Ад гудит слухами о чудесном превращении короля, который перестал прятаться и теперь помогает дочери. Люциферу всё равно на слухи. У него есть только одно, что имеет значение. Аластор. Они не пара. Не любовники. Даже не друзья в обычном смысле. Они — что-то другое. То, чему нет названия. Они просто есть друг у друга. Каждую ночь Аластор приходит в его комнату. Садится в кресло или на кровать. Они молчат или говорят. Иногда Аластор чистит его крылья. Иногда Люцифер читает его новые записи. Иногда сидят у Аластора в комнате около камина и пьют виски. Иногда они просто сидят на крыше и смотрят на Ад. И этого достаточно. Сегодня они снова на крыше. Люцифер расправляет шесть крыльев. Ветер играет перьями, поднимает их, ласкает. Аластор сидит рядом, положив голову ему на плечо. Мягкая шерсть на ушах щекочет шею, но Люцифер никогда не пожалуется на это. — Знаешь, — говорит Люцифер, — десять тысяч лет я искал, где мой дом. — И где же? — лениво спрашивает Аластор. — Думал, на Небесах. Потом — в Аду. Потом — в Чарли. — А теперь? Люцифер смотрит на него. На красные глаза, в которых отражаются звёзды. На вечную улыбку, которая теперь стала родной. — А теперь знаю, — тихо говорит он. — Дом — это не место. — А что? — Это тот, кто сидит рядом в самую чёрную ночь и не уходит. Аластор молчит. Потом поднимает голову. Смотрит ему в глаза. — Я никуда не уйду, — говорит он. — Знаю. — Ты мой дом тоже. — Знаю. — И что нам с этим делать? — Ничего. — Люцифер улыбается. — Просто быть. — Просто быть, — повторяет Аластор. И снова кладёт голову ему на плечо. Люцифер неосознанно выпустил свой хвост — чёрный, длинный — и обвил Аластора за ногу. Внизу — Ад. Красный, шумный, вечный. Над ними — небо. Чёрное, с редкими звёздами. А между ними — тишина. Хорошая тишина. Та, которую не страшно слушать вдвоём. Шесть крыльев над пропастью. И он рядом. Этого достаточно.

***

КОНЕЦ

...или только начало?