Unterricht

Киев даже не успел понять, как оказался на кровати. Только что стоял, довольно улыбаясь, наслаждаясь произведённым эффектом — и вдруг мир перевернулся, и он уже лежит на спине, а Берлин нависает сверху, тяжёлый, с бешеными глазами. — Ты... — начал Киев. — Я предупреждал, — перебил Берхард, вжимая его в матрас. — Я говорил, что могу быть разным. — Это ты называешь разным? — киевлянин попытался изобразить возмущение, но вышло как-то слишком довольно. — Ты меня просто с ног сбил. — А ты меня с колен. Считаемся. Берлин наклонился, впился в его губы поцелуем — жадным, глубоким, безжалостным. Киев застонал ему в рот, вцепился пальцами в плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Немцы. В голове мелькнула мысль о Львове и его дурацких шутках про немецкое порно. Зря он не посмотрел. Зря не подготовился. Потому что то, что вытворял Берлин, не лезло ни в какие рамки. — Ты чего замер? — выдохнул Берхард, отрываясь от его губ. — Испугался? — Я? — Дмитрий усмехнулся, хотя внутри всё трепетало. — С чего бы? — Тогда не молчи. И снова поцелуй — теперь шея, ключица, грудь. Берлин кусал, лизал, оставлял влажные дорожки, и Киев выгибался под ним, пытаясь поймать ритм, но ритма не было — была только эта жадная, ненасытная ласка. — Боже, — выдохнул киевлянин, когда немец прикусил сосок. — Ты... ты зверь. — А ты думал, — Берлин поднял голову, и в его глазах плясали чёртики. — Немцы — да. Мы умеем. Киев рассмеялся — и тут же задохнулся, потому что Берхард опустился ниже и взял в рот. — Ах! — вырвалось у Димы помимо воли. — Ты... подожди... — Ждать? — Берлин оторвался на секунду, глядя на него снизу вверх. — Ты серьёзно? — Нет, — выдохнул Киев. — Не жди. Ни в коем случае не жди. Берхард усмехнулся и продолжил. Это было... Киев не знал, как это назвать. То, что он делал сам минуту назад, было нежностью по сравнению с этим. Берлин брал глубоко, почти до рвотного рефлекса, и при этом умудрялся работать языком так, что у киевского подкашивались ноги, хотя он лежал. — Берхард... — простонал он, вцепившись в простыни. — Боже, Берхард... Берлин промычал что-то утвердительное, отчего вибрация прошла по всему телу Киева электрическим разрядом. Ноги свело судорогой. — Я сейчас, — предупредил Дмитрий хрипло. — Я... Берхард не остановился. Только ускорился, заставляя Киева выгибаться дугой и кричать в голос, забыв про тонкие стены и соседей. Когда всё кончилось, Киев лежал, пытаясь отдышаться, и смотрел в потолок. Берлин поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и довольно улыбнулся. — Ну как? — спросил он. — Ты... — киевлянин повернул к нему голову. В глазах всё ещё плавали разноцветные пятна. — Ты издеваешься? — Нет. Я стараюсь. — Стараешься меня убить? — Сделать приятно. Киев засмеялся. Потом притянул Берлина к себе за шею, поцеловал — чувствуя на губах собственный вкус. — Это было... — начал он. — Что? — Львов говорил, немцы в сексе звери. Я не верил. Берлин удивлённо поднял бровь. — Вы это обсуждаете? — А ты думал, мы только про политику? — киевский усмехнулся. — У нас, знаешь ли, тоже личная жизнь бывает. — И часто Львов даёт тебе советы по личной жизни? — На удивление да. — Киев провёл пальцем по его груди. Берлин хмыкнул. — Порно — это не я, — сказал он. — Порно — это для тех, кто не умеет по-настоящему. — А ты умеешь? — Хочешь проверить? Киев моргнул, чувствуя, как Берхард снова становится твёрдым, прижимаясь к его бедру. — Ты серьёзно? — спросил он. — Снова? — А ты против? — Я... — Киев сглотнул. — Я не против. Но у нас через пять минут... — Успеем. Шпрее перевернул его на живот, навис сверху, прижимаясь всем телом. Губы коснулись уха, шепча: — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел. Как представлял тебя под собой. Как ты будешь стонать. Как будешь просить. — Я не прошу, — выдохнул Киев. — Попросишь. Берлин прикусил мочку уха, одновременно проведя рукой по спине, вниз, к ягодицам. Киев дёрнулся, застонал. — Что тебе нужно? — спросил Берлин. — Скажи. — Ты, — выдохнул Дмитрий. — Просто ты. — Этого мало. Он надавил пальцем, и Киев выгнулся, вцепившись в подушку. — Там... там есть смазка, — выдавил он. — В тумбочке. Берлин потянулся, открыл ящик, нашёл маленький тюбик. Киев слышал, как он открывает крышку, как выдавливает на пальцы — и внутри всё сжималось в тугой узел от предвкушения. — Расслабься, — шепнул немец, целуя его в плечо. — Я осторожно. Первый палец вошёл легко — Киев уже был возбуждён после всего, что случилось. Второй — чуть сложнее. — Хорошо, — выдохнул Берлин. — Очень хорошо. — Берхард, — простонал Киев. — Хватит дразнить. — А что ты хочешь? — Тебя. Сейчас. Берлин убрал пальцы, пристроился сзади. Дима чувствовал жар у входа, чувствовал, как головка скользит, дразня, не решаясь войти. — Скажи это, — попросил Берхард. Голос хриплый, сорванный. — Скажи, что хочешь. — Берхард, — выдохнул Киев. — Время И Берлин вошёл. Одним толчком. Глубоко. Дмитрий закричал — не от боли, её почти не было, от ощущения полноты, заполненности. — Тише, — выдохнул Берхард ему в затылок. — Стены. — К чёрту стены, — простонал Киев. — Двигайся. Берлин двигался. Медленно сначала, давая привыкнуть, потом быстрее, глубже, жёстче. Киевлянин стонал в подушку, вцепившись в неё зубами, и чувствовал, как с каждой секундой теряет связь с реальностью. Берлин ускорился. Его руки сжимали бёдра Киева так, что наверняка останутся синяки. — Дима, — выдохнул Берлин. — Я сейчас... Берхард застонал, вбиваясь в последний раз, и Киев почувствовал, как горячее заливает его изнутри. Этого оказалось достаточно, чтобы он кончил сам — просто от ощущения, без рук, впервые в жизни. Он упал лицом в подушку и замер. Берлин навалился сверху, тяжело дыша, и они лежали так, мокрые, липкие, счастливые. — Боже, — выдохнул Киев через минуту. — Ты... ты меня убил. — Живой вроде, — пробормотал Берхард ему в плечо. — Еле. Берлин рассмеялся, поцеловал его в лопатку, перевернулся на спину, утягивая Киева за собой. Теперь Дима лежал на нём, чувствуя, как под щекой бьётся бешеное сердце. Берлин усмехнулся, поглаживая его по спине. — Обидно? — Нет, — Киев приподнялся, посмотрел ему в глаза. — Приятно. Они лежали так ещё минуту, пока в кармане брюк Берлина не завибрировал телефон. А потом ещё у Димы. А потом ещё. — Чёрт, — выдохнул Берхард, глядя на экран. — Нас ищут. — Скажи, что заболел, — лениво предложил Киев. — Не могу. У меня доклад через час. — А у меня через полчаса. Он вздохнул, с сожалением отлипая от тёплого тела Берхарда. Встал, пошёл в ванную, бросив через плечо: — Иди умойся. Я быстро. В душе он стоял под горячей водой и глупо улыбался. Тело ломило, мышцы ныли, но внутри было тепло и спокойно. Впервые за долгое время. Когда он вышел, Берхард уже оделся и стоял у окна, поправляя галстук. Увидел Киева — и улыбнулся той самой робкой улыбкой, которая так не вязалась с тем, что они только что делали. — Ты как? — спросил он. — Хорошо, — ответил Киев. — Очень хорошо. — Я вечером зайду? — Зайди. Берлин подошёл, поцеловал его коротко, почти невесомо. У двери обернулся: — Дима? — М? — Ты лучшее, что было в моей жизни. И вышел, пока Киев не успел ответить. Дмитрий посмотрел на телефон, потом на своё отражение в зеркале. Растрёпанный, счастливый, со следами укусов на шее. — Чёрт, — сказал он. — Надо шарфом прикрыть. Но улыбка не сходила с лица.