Молча

Руслан хотел бы послать его нахуй, откровенно так хотел бы. Иногда, в смелых мечтах, даже представлял это: он говорит "Да пошёл ты нахуй!", и Дугар уходит. Правда уходит. Вот насовсем. Он не оглядывается, не пытается заговорить, он не объявляется дебильным сообщением в час ночи с коротким вопросом "Спишь?". Он у-хо-дит. И Руслан счастливо, как он себя уверяет, вздыхает. Но у Руслана не получается его послать. Каждый раз, когда он, уставший, заёбанный тревогой, полубольной открывает свой рот, чтобы раз — и навсегда — что-то заставляет его захлопнуться, промолчать вновь и продолжить выцветшими глазами смотреть на это осточертевшее лицо. Заглядывать в жёлтые, спокойные глаза, и находить в них себя, того себя, которого — Руслан наверняка это знает — уже давным-давно нет. Его, того его, больше нет. А Дугар вот думает иначе. Наверное. Руслан до конца никогда не мог понять, что же делается в этой бесячей голове, да и не хотел с этим разбираться. Ему достаточно было своих мыслей, путаных, комканых, от которых он по привычке бежал и прятался, лишь бы только не разбираться с множащимся в мозгах дерьмом. Руслан хотел бы во всё горло крикнуть "Да отъебись ты от меня!", очень хотел бы, правда. Он спал и видел, как остаётся наконец-то один, как исчезает маячивший у левого плеча силуэт, как от его тени отделяется ещё одна, подлиннее, и как никто не гудит своим пробирающим до мурашек басом, наклонясь к самому уху. Руслану нравились его фантазии, очень. Но они и оставались — фантазиями. Руслан ничего не говорил, просто не находил в себе сил, смелости или что там ему было нужно, чтобы разорвать этот порочный, остопиздевший ему круг. Он спал и видел — себя, без Дугара, он ходил по своей холодной квартире, ступая босыми ногами по ледяному полу — и представлял себя, себя одного, и никакого Дугара в радиусе трёхсот километров, он ложился спать, и лучшей сказкой для его непроходящей бессонницы была та, где он был один. Он искренне хотел быть один. Он искренне хотел послать нахуй Дугара. Он хотел крикнуть во всё горло, да так, чтобы острая резь прошла от груди до корня языка, он хотел орать и топать ногами, повторять раз за разом "Иди. Ты. Нахуй!", но он молчал. И даже когда татуированная рука сжимала его горло, а крепкое, сильное тело втрахивало его в матрац, он думал о том, как было бы блять хорошо остаться одному. Глубокое, сбитое дыхание Дугара горячими потоками ложилось на выкрашенный затылок. Под его весом Руслан не мог шевелиться, и эта скованность движений возбуждала его ещё сильнее — и от этого въедливый стыд заставлял Руслана ненавидеть себя ещё больше. Он ёрзал под ним, делая вид, что хочет сбросить с себя эту раздражающую тушу, а сам подставлялся под влажные губы, насаживался на член глубже, прижимался к жаркой коже. Дугар молчал. Его обычная немногословность была тем редким качеством, которое Руслан реально ценил. Если бы Дугар проронил хоть слово, если бы хоть несчастной парой предложений указал Руслану на то, как же по-блядски тот распластался под ним, как же покорно принял в себя член, и как позорно отыгрывает униженного и оскорблённого пай-мальчика, которому ну совсем уж не нравится, когда его дурную голову тащат за взлохмаченные патлы на себя, заставляя выгнуться посильнее, он бы... Он бы нихуя не сделал. Ну, может, обиделся бы сильно, может, довёл бы всё до скандала, может, кинул бы в блок на неделю-другую. Но он всё равно не послал бы его. Дугар это точно знает. Дугар прекрасно знает, что если сжать пальцы на бледной шее чуть сильнее, то приоткрывшиеся губы можно будет без труда поцеловать. Провести по ним языком, прикусить, оттянуть и не услышать тирады из проклятий и напоминаний о том, как же Руслан его ненавидит. А ещё можно сжать пальцы посильнее и замереть, перестать трахать бледную задницу с красноватыми отпечатками ладоней на ней, прижаться к коже яйцами, введя до самого основания, и наблюдать, как чей-то наглый, упрямый, вечно колючий взгляд вдруг меняется, и вот уже изломанные брови и скопившаяся в уголках влага будет его умолять продолжить. Руслан попытается дёрнуться сам — и тут же окажется обездвижен. Он захочет что-то сказать — но выдаст только тихий хрип. И когда Дугар услышит от него через пару десятков секунд скулёж как свидетельство о поражении, признании, просьбе, он подрасслабит пальцы, медленно выйдет и так же медленно, издевательски-медленно войдёт, пока Руслан будет сжимать зубы до ноющей боли в челюсти и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. А ещё Дугар любит его глаза. Выразительные, яркие, он бы смотрел в них вечно, не пытаясь даже выплыть из их болотистой ряски. Он был влюблён в эти глаза — и отказывался называть свои чувства к ним иначе. И поэтому, соскучившись, он одним движением переверачивал Руслана, чтобы его хамское, вредное лицо с невероятными глазами окатывало его ещё большим возбуждением, заставляющим член пульсировать от прилившей крови. А Руслан намеренно зажмуривался. Он схлопывал веки до цветных вспышек, самовольно погружался в темноту, которую боялся с далёкого детства, лишь бы только Дугар не смотрел в его запылённые, больные глаза. Он отворачивался, мотал головой на любые уговоры открыть их, дать насладиться сложной переливчатой зеленцой, сбрасывал с себя чужую ладонь, но распахивал глаза моментально, стоило только короткой острой пощёчине огреть его кожу. Вот тогда, сжав плотно губы, он со всей злостью вглядывался ровно в лицо Дугару, мечтая, чтобы тот сдох к херам от восторга. А Дугар дох — правда, где-то в душе, но зато несколько раз за ночь. Его любимые глаза, переполненные чистой яростью, злые глаза, кусачие, обещающие годы проклятий наконец-то горели. Горели почти тем же огнём, что и тогда. И взгляд их не прерывался ни на секунду, даже когда Дугар за торчащие рёбра подтягивал Руслана к себе, ближе, плотнее, жарче, даже когда смыкал на горле свои широкие ладони, даже когда закидывал тощие ноги к себе на плечи — глаза грозились сжечь его на месте. И даже когда Руслан из вредности хватал его за волосы, за это идиотское каре, которое он терпеть не мог, потому что длинные волосы Дугара определённо были лучше, даже когда Руслан дёргал его патлатую башку, впиваясь болезненным, нарочито неумелым поцелуем, даже когда он кончал, трясясь и выгибаясь, запрокидывая назад голову, он продолжал, блять, смотреть на него. И Дугар был готов ему за эту щедрость платить. Стоило Руслану отдышаться, пропустить пару мерзотнейше-ласковых поцелуев в пострадавшую щёку, как Дугар, дёрнув его за подбородок, спросил: — Так что ты хотел мне сказать? И Руслан всегда хотел крикнуть "Пошёл ты, Дугар, нахуй!" Крикнуть с чувством, чётко, сорвав себе голос. Он очень этого хотел. Правда, никогда не мог.