He's my man.

– Знаешь, мы могли бы спуститься по-другому. Я бы мог спустить тебя на руках

– Знаешь, между нами: ненавижу эти телячьи нежности»

***

      — Ты мой человек, Брюс Уэйн, — Супермен провел пальцем по переносице, шмыгнул. Он улыбался, смотря в сторону. — Действительно. Мой человек.       В словах «мой человек» умещаются такие же приторно-сладкие словечки как, например, «мой друг» или «мой типаж в людях». Хороший знакомый, приятель, коллега в Лиге Справедливости, собутыльник. Все приятные на ухо и душу слова. Все, но никак не «мой мужчина».       В принципе, об этом и речи идти не может.       — Нет, — Бэтмен отвёл взгляд, чуть насупившись. — Я не твой человек, Кларк Кент.       Это было невыносимо.       Однажды между ними что-то вспыхнуло, что-то, в чем они будут оба честны: от этого их зубы скрипят от ненависти, когда они хоть на секунду пересекались взглядами.       Это начиналось с мелочей.       С того, как Супермен, с его неземной скоростью, мог бы обезвредить бомбу за секунды, но Бэтмен уже просчитал траекторию, давление, химический состав и уже отключил детонатор, пока Человек из Стали ещё только приземлялся. Или как Бэтмен, с его дотошностью, мог бы проанализировать улики, найти преступника, но Супермен уже допросил его, подняв над землёй, и получил признание.       Это начиналось с мелочей и закончилось грандиозным скандалом. Крики, оскорбления, хлопанье дверьми и редкое, но всё же рукоприкладство приветствовались во всей красе.       Едкие слова варьировались от вразумительного «тебе нужно остыть», до холодного и такого презренного «я тебя ненавижу». Плюясь при этом на пол кровью.       Казалось бы, что в любой ненависти между мужчинами виновата женщина: Кларк тогда думал, что влюбился в Лоис Лейн. Втюрился по уши, втрескался до дрожи в коленях и приятных покалываний в сердце. В доме Лоис куча милых открыток, шоколадных конфет в красивой упаковке и целый склад с букетами цветов – это всё дело рук Кларка. В общем, любил он её всю: от пальцев на ногах до макушки головы.       Брюс увел её за неделю.       Это было как удар под дых, как предательство, которое пронзило Кларка насквозь. Он видел, как Брюс, этот гадкий тип, смог завоевать сердце Лоис. Он видел, как она смеялась над его шутками, как её глаза светились, когда она смотрела на него. И каждый раз, когда он видел их вместе, его ненависть к Брюсу разгоралась с новой силой, становясь почти осязаемой.       А Брюс ликует и прикусывает язык от радости, которое испытывает за счёт чужого горя. Ведь всё, что ему нужно: это насолить Кларку. Заставить его понервничать, может, поплакать, упасть духом и в принципе чувствовать себя морально опустошённым. А Лоис... А что Лоис? Она была интересной, да, но не сдалась эта репортёрша ему от слова совсем. Так, поигрался немного, пофлиртовал чуть-чуть, трахнул разок – всё. Накрылась любовь медным тазом.       Лоис, не выдержав такого, собрала свои вещи и первым же автобусом уехала к маме, естественно ничего не сообщив ни Брюсу Уэйну, ни коллегам по работе, ни уж тем более Кларку Кенту.       Сказать, что Кларк был в ярости – это ничего не сказать.       И вся эта боль, вся эта ярость, вся эта горечь – всё это обрушилось на Брюса. Он видел в нём не просто соперника, а врага, который отнял у него самое дорогое, его ненависть к Брюсу достигла апогея, превратившись в одержимость. Но Кент не может бить Уэйна: ударит слишком сильно – убьёт. А, чего греха таить, Бэтмен ещё нужен Готэму.       Поэтому каждый раз, когда происходит какая-то стычка с суперзлодеями, Супермен как бы случайно задевает пентхаус Брюса. Разбитые окна, трещины на стенах, повреждённая мебель — всё это становилось частью невидимой войны, которую вел Кларк, не желая открыто вступать в конфликт. Супермен знал, что прямое столкновение с Брюсом может привести к катастрофе, но когда он видел Бэтмена, что сжимал челюсти, смотря на все эти убытки, вот честно, ему хотелось продолжать.       И Бэтмену это естественно не нравилось. Он не может уходить в минус из-за этого летающего ублюдка с зубастой улыбочкой. Вот же сука. Он каждый раз сплёвывает себе под ноги и просто молчит, чтобы потом, ближе к вечеру, набрать номер Кларка Джозефа Кента и разорвать ему барабанные перепонки своими причитаниями и обвинениями.       — Ты должен мне миллионы, Кент! — Уэйн орёт во всё горло, костяшки его пальцев окровавлены после многочисленных ударов о стенку. Он был пиздец как зол.       И Кларк это прекрасно понимает, чуть хмыкая в телефонную трубку.       — Служебная безнаказанность, Уэйн — просто ответил он.       И ведь им было мало.       Чертовски мало лишь кусать губы в мясо, мысленно разрывать глотки друг другу и презирать, презирать, презирать до изнеможения и бурлящей от ярости крови. Хотелось бить, хотелось душить и реветь от переизбытка негативных эмоций, хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы не признавать свою вину, словно они – разъярённые животные, которые не остановятся, пока противник не перестанет дышать.       В определённый момент стало понятно: дело не в Лоис Лейн. Не в том, кто кого спасет, не в том, чья философия правильнее. Дело было в них самих. В этой странной, извращенной связи, которая рождалась из их противостояния. В том, как они, давясь ненавистью, не могли жить друг без друга. В том, как каждый удар, каждое оскорбление, каждая трещина на стене пентхауса были лишь отголосками чего-то гораздо более глубокого, чего-то, что они оба боялись признать и показаться слабыми.       И всё равно Кларк говорит, что Брюс – его человек. Брюс никогда не пытался понять значение этих слов.       Точнее, он понял, но слишком поздно.       Брюс Уэйн осознал природу их связи в тот миг, когда вибрации от разрушения, созданные Суперменом, отозвались не в его костях, а где-то в глубине грудной клетки, там, где пряталось всё, что не было Бэтменом.       Кларку словно криптонит прямо в голову ударил, обломки здания припечатали его к мокрому и холодному асфальту. Грохот был оглушительным, пыль поднялась столбом, скрывая место падения, а перчатки Бэтмена разорвались в клочья, пока он вытаскивал Супермена из-под завалов.       Брюс не помнил, как он оказался там. Он просто был. Один миг он стоял на крыше, наблюдая за хаосом, который Супермен пытался сдержать, а в следующий – его руки уже рыли землю, отбрасывая куски бетона, металла, всего, что мешало ему добраться до Кларка.       Пыль оседала медленно, открывая взору картину разрушения. Кларк лежал неподвижно, его синий костюм был покрыт серой пылью и красными пятнами. Брюс почувствовал, как его желудок скрутило в тугой узел. Он не мог дышать.       — Кларк! — его голос был хриплым, почти неразличимым. Он опустился на колени рядом с ним, его пальцы дрожали, когда он коснулся шеи Супермена, ища пульс.       Пульс был слабым, но был. Брюс выдохнул, и этот выдох был похож на стон. Он осторожно перевернул Кларка на спину, его глаза пробежались по телу, ища видимые повреждения. На груди, там, где обычно сиял символ надежды, зияла глубокая рана, светилась светом криптонита.       — Кларк, ты меня слышишь? – Брюс приложил ухо к его груди, пытаясь услышать биение сердца. Оно было неровным, прерывистым.       — Слышу, — прошептал Кларк, пытаясь откашляться.       Брюс тогда испугался сильно. Испугался не за себя, не за город, не за мир. Испугался за него. За Кларка.       Ну и дурость, правда? Уэйн пытался понять причину своих внезапно нахлынувших чувств, в то время как Кент грыз начищенное до блеска яблоко в больнице, постепенно приходя в норму. Криптонит практически задел сердце Супермена, поэтому он регенерирует дольше обычного. Ещё бы чуть-чуть – и траур.       Никто из Лиги Справедливости не скажет, почему, зачем и как эти двое вгрызлись в друг друга, с намерением высосать всю кровь, – никто не ведёт дневник под названием «все ссоры Супермена и Бэтмена», потому что бумага, увы, не бесконечная.       Но почему всё должно быть именно так? Может, это все неправильно? Может не для ненависти они рождены, а для чего-то совсем иного? Никто из них об этом не думал.       Брюс не отходил от больничной палаты, где лежал Кларк. Каждый раз, когда тот открывал глаза, Брюс чувствовал, как сердце его чуть не вырывается из груди. По его внешнему виду было понятно: он не спит ночами.       И из-за чего? Из-за Кларка Кента? Брюс сжал кулаки за спиной.       Зелёные остатки криптонитовой пыли всё ещё пульсировали на рентгеновских снимках, приколотых к световой панели. Брюс Уэйн стоял перед ними, будто перед обвинительным заключением, его взгляд прикован к тому крошечному тёмному пятну вблизи совершенной сердечной мышцы. Он не чувствовал запаха антисептика, не слышал мерного писка мониторов — только тиканье часов, отсчитывающих время, которое едва не истекло.       — Ты смотришь на это уже двадцать семь минут, — прозвучал голос с койки, хриплый, лишённый привычной солнечной силы. Кларк Кент отложил яблоко, следя за тем, как Брюс сжимает кулаки так, что кожа на костяшках побелела.       — Криптонитовый сердечник. Диаметр 0.8 миллиметра. Скорость проникновения — семьсот метров в секунду. Ты повернулся на три градуса влево. Это всё, что помешало ему пробить тебе грудную клетку насквозь, — каждое слово Брюса было холодным, отточенным фактом.       Кларк попытался приподняться на локте, и гримаса боли исказила его лицо.       — Значит, моя анатомия снова спасла мир. Добавь это в досье.       — Это не шутка, — Брюс резко развернулся, его глаза блеснули. — Твоя регенерация замедлена на сорок три процента. Полное восстановление займёт ещё приблизительно девяносто шесть часов. Ты уязвим.       — А ты напуган, — тихо констатировал Кларк, его сверхчеловеческое восприятие уловило микроскопическое дрожание душевной оболочки Брюса, учащённый ритм, который тот тщетно пытался контролировать.       Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным. Брюс шагнул к койке, и пространство исчезло. Его рука в чёрной перчатке медленно поднялась, пальцы замерли в сантиметре от повязки на торсе Кларка, где под белой тканью пульсировала ядовитая зелень.       — Если бы это случилось… — голос Брюса сорвался в опасный, низкий шёпот. Его дыхание, тёплое и неровное, почти коснулось губ Кларка.       Взгляд, обычно непроницаемый, пылал первобытной, нерассуждающей интенсивностью, в нём читалась не думающая о последствиях потребность убедиться, что Кларк жив, настоящий, здесь. Словно эта интимная обстановка может ему разобраться, что чёрт возьми с ним происходит.       — Ты пользуешься тушью?       От этих слов Брюс дёрнулся и, словно ошпаренный, отстранился. Чёртов Кларк Кент.       — Это специальная подводка для глаз, — возразил Уэйн.       Непроницаемая маска дает трещину.       Кларк усмехнулся, и это движение вновь вызвало вспышку боли, заставив его прикусить губу.       — Специальная подводка, — повторил он, изучая лицо Брюса с пристальным вниманием, доступным лишь ему. — А я думал, это просто эффектный макияж для твоих театральных выходок в костюме.       Он видел всё: мельчайшие капилляры, расширенные от бессонницы под тонкой кожей век, почти неуловимое напряжение височной мышцы, ритм сердца, который всё ещё не возвращался к холодной, отлаженной норме Бэтмена. Брюс Уэйн стоял, закованный в свой аффективный панцирь, но в этом стерильном свете палаты Кларк различал трещины.       — Твои биометрические показатели отклоняются от базовой линии на восемнадцать процентов, — тихо сказал Кларк, отбрасывая шутливый тон. — Частота дыхания повышена, температура кожи ладоней — тоже. Ты в состоянии стресса, сопоставимого с острой фазой боевого столкновения. — он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, поднял руку. Его пальцы остановились в воздухе, повторяя недавний жест Брюса, но целью была не рана, а щека Бэтмена. — А объективной угрозы в этой комнате нет. Только я.       Брюс замер, не отводя взгляда. Прикосновение Кларка, даже несостоявшееся, висело между ними как физическая величина.       — Угроза, — прошипел он, — не всегда носит физический характер. Некоторые явления нарушают расчёты. Вносят хаос в уравнения.       — Как и я, — констатировал Кларк. Его рука опустилась на простыню. Он видел, как глоток Брюса замер в горле, заметил микродвижение его ноги, словно тот готов был сделать шаг вперёд или назад, но так и не решился. — Ты стоишь здесь, охраняешь, при этом ненавидишь меня. Почему? Это не похоже на тебя.       — Ненавижу? — Брюс рассмеялся, и звук этот был сухим, как шелест крыльев мёртвой летучей мыши. Он снял перчатку одним резким движением. Обнажённые пальцы, покрытые шрамами и синяками. — Ненависть предсказуема. Она вписывается в алгоритм.       Его указательный палец опустился на марлю на груди Кларка, едва касаясь. Через тонкую ткань Кларк почувствовал жар и лёгкую дрожь. Это не было медицинским осмотром. Это был акт присвоения.       — А это… — Брюс наклонился ниже, его губы оказались в сантиметре от уха Кларка. — Это просто минутная слабость между двумя приятелями.       Запах его — кофе, сталь, дождь с крыш Готэма — заполнил лёгкие Кларка, перебивая стерильную больничную вонь. Кларк повернул голову, и их носы едва не столкнулись.       — Значит, я твой приятель, Уэйн?       В ответ Брюс не заговорил. Он прижал ладонь к центру повязки, прямо над пульсирующим осколком. Боль вспыхнула ярко и остро, но смешалась с чем-то другим — с электрическим зарядом от этого прикосновения, с немыслимой близостью человека, который всегда держал дистанцию.       — Нет, — махнул головой Брюс, чуть замявшись. — Ты мой человек, Кларк.       Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Они повисли в воздухе, тяжелые и необратимые как приговор. В этот момент, когда взгляд Кларка задержался на его лице чуть дольше, чем следовало бы, когда в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, Брюс почувствовал, как земля уходит из-под ног.       Тогда Брюс Уэйн хотел убить себя.       После того как он вышел из палаты в коридор, по его щекам пошли редкие, но такие горючие слёзы, размывая так называемую подводку для глаз. Это была не та сдержанная, контролируемая боль, к которой он привык. Это было унижение, острое и обжигающее, от того, что он позволил себе такую слабость, такую откровенность. Он, Бэтмен, человек, который прятался за маской и броней, раскрылся перед кем-то, кто видел его насквозь.       Его слезы оставили на скулах редкие тропинки, как дождь на закопченном стекле. Он смотрел в глухое окно в конце коридора, не видя своего отражения, только тьму города снаружи. Город, который он поклялся защищать, казался сейчас таким же темным и безнадежным, как и его собственное состояние.       — Трус, — прошипел Брюс в тишину, сжимая кулаки до хруста в суставах. Он стиснул зубы и ударил кулаком по стене. Глухой удар отозвался в костяшках, но не принес облегчения. Только новую волну самобичевания.       Его кулак разжался, оставив на штукатурке бледный отпечаток и трещину, расходящуюся как паутина. Боль была точной и ясной, единственной вещью в этой ночи, которая не лгала.       Кларку понадобилось четыре дня, чтобы полностью прийти в норму.       Брюсу понадобилось четыре дня, чтобы слёзы на его глазах окончательно высохли.       Лига делала вид, что не замечает. Диана приносила отчёты, не поднимая глаз от голографических проекций. Барри растворялся в вихре движения, лишь бы не становиться свидетелем той тихой, заряженной тишины, что висела между ними в комнате совета. Они оставили их вдвоём в тренажёрном зале на нижних уровнях, где алая материя плаща Супермена мелькала рядом с угольной тенью Бэтмена в отлаженном, почти интимном танце спарринга.       — Твой левый бок открывается на три градуса больше, чем необходимо, когда ты уворачиваешься от моего правого кросса, — голос Брюса был низким, лишённым привычной металлической искажённости маски. Его бинтованные костяшки едва не коснулись височной артерии Кларка.       — Я знаю, — Кларк не отшатнулся, его дыхание было ровным, голубое сияние в глазах приглушённым. Он поймал запястье Брюса, и их замёрзшие в воздухе руки образовали мост из плоти и скрытой мощи.       Натяжение между ними было осязаемым, как статический заряд перед грозой. Брюс не отвёл взгляда, его глаза, обычно холодные айсберги аналитического расчёта, теперь отражали тлеющие угли чего-то непримиримого и личного. Кларк почувствовал, как под его пальцами учащается пульс на тонкой коже внутренней стороны запястья Брюса — не от усталости, а от чего-то иного.       — Камеры наблюдения в этом секторе отключены на следующие двадцать минут, — произнёс Брюс, его слова повисли в воздухе не вопросом, а предоставлением выбора, граничащим с вызовом.       Запах пота, кожи и остывающего металла наполнял пространство. Рука Кларка медленно скользнула вверх по напряжённому предплечью, его прикосновение было намеренно нежным, контрастирующим с силой, способной согнуть сталь.       — В чем дело, Бэтмен? — Супермен чуть насупился.       Брюс не ответил сразу. Его взгляд скользнул от синих глаз Кларка к точке соприкосновения их рук, где подушечки пальцев Кента ощущали тонкий шрам, пересекавший вену. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до сантиметров, так что Кларк почувствовал тепло его тела сквозь дышащую ткань бронекостюма.       — В том, что ты жив, — наконец произнёс Брюс, и его голос приобрёл хриплый, неотредактированный оттенок. — В том, что я отсчитывал секунды, пока криптонит выводился из твоей крови.       Его свободная рука поднялась, не для удара, а чтобы коснуться боковой стороны шеи Кларка, точно в том месте, где зелёные осколки оставили сетку едва видимых, исчезающих фиолетовых прожилок. Прикосновение было исследующим, почти клиническим, но пальцы дрожали с микроскопической, подавляемой амплитудой. Кларк замер, его сверхчеловеческий слух уловил учащённый ритм двух сердец в груди Брюса Уэйна — одно ровное и тренированное, другое, скрытое глубже, бешено колотившееся, как птица в клетке.       — С каких пор ты такой сентиментальный? — Кларк наклонил голову, его дыхание смешалось с дыханием Брюса.       Брюс фыркнул, звук был коротким и лишённым веселья. Его пальцы сомкнулись на затылке Кларка, не применяя силу, но и не позволяя отступить. Запах кожи, дорогого мыла и тёмного кофе с оттенком горечи заполнил пространство между ними.       Кларк видел, как в тёмных зрачках Брюса пляшут блики от неоновой подсветки зала, и в них не было ни лжи, ни сожаления, только голое, неудобное признание. Его собственная рука переместилась с предплечья на шею Брюса, большой палец провёл по резкой линии челюсти, ощущая напряжение жевательной мышцы. Напряжение между ними перестало быть статическим — оно стало током, циркулирующим по замкнутому контуру их тел. Кларк медленно, давая время для отказа, закрыл оставшееся расстояние, пока их лбы не соприкоснулись.       Взор Брюса упал на губы Кларка. Дистанция исчислялась миллиметрами. В его глазах исчезли все расчёты, осталась только жажда прикоснуться к солнцу, даже если оно обожжёт. Его свободная рука потянулась к пряжке ремня Кларка, движение было неуверенным, вопросительным, впервые за десятилетия лишённым тактического плана.       После этого они начали остерегаться друг друга.       Не сразу. Первые несколько дней они пытались вести себя как обычно. Кларк звонил Брюсу по поводу очередного злодея, Брюс отвечал с привычной сухостью, но в каждом их взаимодействии чувствовалась неловкость, тонкая, как паутина, но прочная как сталь.       Кларк ловил себя на том, что слишком долго смотрит на Брюса во время совещаний Лиги, пытаясь расшифровать выражение его лица, найти хоть какой-то намёк на то, что произошло. Но Брюс был непроницаем, как всегда. Или почти как всегда. Кларк замечал, как Брюс избегает его взгляда, как его движения становятся чуть более резкими, когда Кларк оказывается слишком близко.       Однажды, во время патрулирования Готэма, Кларк прилетел на крышу, где Бэтмен уже обезвредил банду грабителей. Обычно они обменивались парой фраз, Кларк предлагал помощь, Брюс отказывался. Но в этот раз, когда Кларк приземлился, Брюс просто кивнул и, не сказав ни слова, исчез в тени. Кларк почувствовал укол разочарования, смешанного с чем-то более глубоким, чем просто обида.       Брюс, в свою очередь, обнаружил, что его мысли постоянно возвращаются к тому моменту. Запах Кларка, тепло его кожи под пальцами, напряжение в его челюсти, когда большой палец Кларка скользнул по ней. И этот взгляд. Этот взгляд, в котором не было ни осуждения, ни страха, только ответная жажда. Брюс, привыкший к тому, что его боятся или презирают, не знал, как реагировать на это чистое, незамутненное желание. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, чего не случалось с ним с тех пор, как он впервые надел маску.       Он начал избегать Кларка как чумы.       Встречи становились короче, разговоры — более формальными. Он даже начал менять маршруты патрулирования, чтобы не пересекаться с Суперменом.       Он хотел избавиться от чувства стыда.       Но чем больше он старался, тем сильнее становилось притяжение. В тишине своего поместья, среди призраков прошлого, он снова и снова прокручивал в голове тот вечер. Неоновая подсветка, запах кофе, теплое дыхание Кларка на своей коже. Он чувствовал себя так, словно стоял на краю пропасти, и каждый раз, когда он думал о том, чтобы отступить, его тянуло вперед.       Кларк тоже чувствовал это. Он скучал по их прежней легкости, по той невидимой нити, которая связывала их, даже когда они были соперниками. Теперь эта нить стала натянутой струной, готовой порваться от малейшего прикосновения. Он видел, как Брюс отдаляется, и это причиняло ему боль. Он хотел понять, что происходит, но Брюс был как запертая дверь.       Однажды, когда они оба оказались на месте преступления в Метрополисе, Кларк не выдержал. Когда Брюс уже собирался уйти, Кларк подошел к нему, его голос был тихим, но настойчивым.       — Брюс, — сказал он, и в этом простом слове было столько невысказанного. — Мы не можем просто игнорировать это.       Брюс остановился, его плечи напряглись. Он не повернулся, но Кларк видел, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулак. Холодный дождь заставляет слегка вздрогнуть.       — Игнорировать что, Кларк? — голос Брюса был низким, почти рычащим.       — То, что произошло, — ответил Кларк, делая шаг ближе. — То, что мы сделали.       Брюс наконец повернулся. Его глаза, обычно скрытые за маской, были полны бури. В них не было ни страха, ни отвращения, только та же самая жажда, которую Кларк видел в тот вечер.       — Ничего такого не было, — сказал Брюс, его голос был хриплым. — Ты не должен был подходить так близко.       — Но я подошел, — тихо сказал Кларк. — И ты тоже.       Воздух между ними снова загустел, наполняясь той же электрической энергией. Брюс смотрел на Кларка, и в его взгляде читалась борьба. Борьба между долгом, страхом и чем-то новым, пугающим и притягательным.       — Это опасно, Кларк, — прошептал Брюс. — Для нас обоих.       — Я знаю, — ответил Кларк, его голос был мягким, но твердым. — Но я не думаю, что мы можем отрицать это.       Брюс закрыл глаза на мгновение, глубоко вдыхая. Когда он открыл их снова, в них было что-то новое. Не смирение, но принятие. Принятие того, что некоторые вещи нельзя контролировать, даже для Бэтмена.       — Тогда, — сказал Брюс, его голос стал чуть более уверенным, но все еще дрожал от скрытых эмоций. — Тогда мы просто забудем.       Это единственное, что он мог сказать. Он сжал крюк на своём поясе, готовясь вытащить его из кобуры и улететь куда подальше. Подальше от Супермена и боли в грудной клетке.       Но Кларк, этот проклятый мальчик-фермер, уже был рядом — его пальцы обхватили запястье Брюса прежде, чем тот успел схватить крюк.       — Забудем? — Голос Супермена звучал непривычно низко, без тени той привычной пасторальной теплоты. В углу его рта дрогнула мышца. — Мы занимались друг с другом любовью для того, чтобы «забыть»?       Гром прогремел и ударила не сильная молния. Брюс попытался вырваться, но хватка была стальной.       — Ты слышал меня, — прошипел Бэтмен, но его знаменитый рык дал трещину, обнажив изнеможение.       — О, я слышал, — Кларк внезапно притянул его ближе, сократив расстояние до сантиметров. Синий комбинезон зашуршал о кевлар. — Я слышал всё. Твой пульс на частоте паники, когда я дотронулся до тебя. Запах твоего пота — адреналин и что-то ещё горькое. Я прекрасно слышу тебя.       Брюс замер. Никто, никто не говорил с ним так, разбирая его на сенсорные сигналы. Это было унизительно. И порочно захватывающе.       Брюс не ответил. Это вполне в его стиле. Схватив Бэт-крюк, он выстрелил им в сторону многоэтажного здания. Крюк вонзился в бетонный карниз с сухим щелчком. Брюс нажал на спуск, и трос натянулся, готовый вырвать его из стальной хватки Супермена. Бэтмен убегает. Он действительно хотел сбежать от него.       — Прости, — шепнул Брюс, перед тем как приземлиться на крыше другой многоэтажки.       С тех пор Кларк стал напористее.       Не агрессивнее, не злее, а именно напористее. Его присутствие стало ощутимым, как невидимая, но плотная ткань, окутывающая Брюса. Он появлялся там, где Брюс меньше всего ожидал его увидеть. На его тренировках, когда Брюс, обливаясь потом, отрабатывал удары на манекене, Кларк мог просто стоять в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдать. Без осуждения, без восхищения, просто наблюдать.       На его патрулях, когда Бэтмен скользил по крышам Готэма, тенью растворяясь в ночи, Кларк мог появиться на соседнем здании, его силуэт четко вырисовывался на фоне луны. Он не вмешивался, не предлагал помощь, если только ситуация не становилась критической. Он просто был. Его присутствие было тихим, но всеобъемлющим. Он смотрел на Брюса с той же пронзительной ясностью, что и в ту ночь под дождем, и каждый его взгляд был вопросом, на который Брюс не мог ответить. Вопросом о том, что произошло, что изменилось, что теперь будет.       Даже в его уединении в Бэт-пещере, когда Брюс погружался в анализ данных или ремонт оборудования, Кларк мог появиться. Не через главный вход, конечно. Просто однажды Брюс поднимал голову от монитора и видел его, стоящего у края платформы, ведущей к Бэт-мобилю, или у огромного экрана с картой Готэма. Он не кричал, не угрожал. Он просто был. Его присутствие было тихим, но всеобъемлющим.       А потом Кларк начал оставлять ему подарки.       Сначала это были мелочи.       На столе в его кабинете, среди бумаг, лежала идеально ровная, отполированная до блеска галька, которую Брюс никогда раньше не видел. Она была гладкой и прохладной на ощупь, и Брюс не мог понять, откуда она взялась и почему Кларк оставил ее именно там. Он не выбросил ее, но и не убрал. Она просто лежала, как немой свидетель чьего-то незримого присутствия.       На подоконнике в его спальне, где он редко бывал, стояла крошечная, искусно вырезанная из дерева фигурка летучей мыши. Она была настолько детализирована, что Брюс мог различить каждую прожилку на крыльях, каждый коготок. Это было нечто, что требовало времени и терпения, и мысль о Кларке, вырезающем эту фигурку, была настолько чуждой, что Брюс почти рассмеялся. Но смех застрял в горле.       Однажды, после особенно изнурительного патруля, когда Брюс, измотанный и промокший до нитки, рухнул на сиденье своего Бэт-мобиля, он обнаружил небольшой, но очень теплый плед. Он был соткан из материала, который Брюс не мог идентифицировать – мягкий, но удивительно прочный, и источал едва уловимый аромат свежескошенной травы, такой знакомый и такой чуждый в затхлом воздухе Бэт-пещеры. Брюс не мог вспомнить, чтобы у него был такой плед. Он был явно новым, и явно предназначенным для него.       Брюс не знал, как реагировать. Он не мог принять эти подарки, не мог их отвергнуть. Они были слишком личные, слишком… нежные. Они были как тихие признания, которые он не мог себе позволить услышать. Каждый подарок был как еще один вопрос, заданный без слов, и каждый из них проникал сквозь его броню, оставляя след, который Брюс не мог игнорировать. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, окруженным невидимыми нитями, которые Кларк, казалось, плел вокруг него, медленно, но неумолимо. И Брюс, Бэтмен, Темный Рыцарь, не знал, что с этим делать.       Но ведь это всё начал именно он, думал Кларк.       Это он увёл Лоис Лейн. Это он, вопреки всем своим принципам, предложил Кенту сделать то, что они сделали. Это он разбил сердце Кларку, а потом нагло залез туда.       И теперь Супермен сильно влюблён.       Влюблён до дрожи в коленях, до потери пульса, до того, что вся эта жгучая ненависть, что годами копилась в его груди, превратилась в душевную боль. Такую открытую, такую интимную, что хотелось реветь. Хотелось реветь и кричать, чтобы весь мир понял, чтобы Брюс Уэйн, этот чёртов гений и миллиардер, услышал:       «Ты мой мужчина, Брюс Уэйн!»       Он хотел догонять Брюса, наступая на лужи, хотел выглядеть ужасно глупо в глазах прохожих: наследник Уэйнов в деловом костюме убегает от журналиста в нелепых очках. Ни один из них не может использовать ни силу, ни ловкость с навороченными гаджетами: люди могут увидеть.       Дождь, начавшийся минуту назад, припечатывал белую рубашку Кларка к груди, а его дешёвые очки сползли на кончик носа. Он чувствовал, как каждый мускул в его теле кричал, требуя вырваться вперёд со сверхзвуковой скоростью, догнать, прижать, заставить выслушать. Но он мог только бежать, тяжело дыша, спотыкаясь о неровный асфальт, как самый обычный смертный.       — Оставь меня в покое! – крикнул Брюс через плечо, голос низкий, почти беззвучный, но Кларк уловил хрипотцу. Он ускорил бег, его туфли шлепали по мокрому асфальту, брызги грязной воды пачкали края брюк.       Он так ненавидит себя. Ненавидит за эту слабость, за эту невыносимую, всепоглощающую любовь, что заставляет его, Бэтмена, чувствовать себя таким ничтожным, таким слабым. Ненавидит за то, что не может просто схватить Кента, прижать к себе и поцеловать до потери сознания, до того, чтобы все слова, все обиды, вся эта глупая игра в кошки-мышки растворились в одном-единственном, всеобъемлющем чувстве.       Брюс любил Кларка. Очень сильно.       Кларк резко остановился. Казалось, что его тяжелое дыхание смешивается с громом.       — Ты можешь сбежать от меня, но ты никогда не сбежишь от самого себя, Брюс! Ты слышишь?!       Но Брюс не останавливался.       Он бежал, словно за ним гнались все демоны его прошлого, все страхи, которые он так тщательно прятал под маской Бэтмена. Каждый удар сердца отдавался в висках, каждый вдох обжигал легкие. Он чувствовал взгляд Кларка на своей спине, тяжелый, полный боли и непонимания, и это было хуже любой физической раны.       — Ты научил меня боятся! Того, что однажды я проснусь и пойму, что мы снова построили между нами стену, что любовь невозможна! Я боюсь не меньше тебя!       Он не мог остановиться. Не мог позволить себе остановиться. Если он остановится, если он позволит себе обернуться, то увидит в глазах Кларка отражение собственной уязвимости, той самой, которую он так отчаянно пытался скрыть. Он увидит ту любовь, которая делала его сильнее, но одновременно и беззащитнее, чем когда-либо.       — Ты однажды сдашься! Ты примешь это! Ты вернёшься ко мне и тогда я обязательно скажу, что...!       Брюс хотел умереть прямо сейчас.       — Ты! Мой! МУЖЧИНА!       Крик Кларка растворился в реве городского ветра, но слова продолжали биться в сознании Брюса, подобно стае кричащих летучих мышей. Кровь в венах кипела от переизбытка чувств, слёзы лились ручьём. Нет больше смысла убегать.       Ведь может Кларк прав. Может не для ненависти родились они. Не для этой холодной войны, которую они вели, как последние идиоты.       Что если в роддоме на именной бирке Брюса было написано «для Кларка Кента»? Так же как и биологические родители Кларка отправили его на землю с запиской, на которой было написано «для Брюса Уэйна»? А злая судьба разделила их, заставила играть в ненависть и точить друг на друга зубы, совсем не замечая нежные и такие очевидные чувства.       Брюс не знал, но он прекрасно все понимал.       Так или иначе.       Он его мужчина.