Револьвер пса

Итан, которого в узких кругах называли «Пёс крови», давно привык к тому, что его настоящее имя почти никто не произносит. В «Синдикате Воронов» имена не имели значения – важны были только приказы и результат. Ему было всего восемнадцать, но цифра «тридцать» уже давно перестала быть для него просто числом. Тридцать человек. Тридцать лиц, которые иногда вспыхивали в памяти ночью, когда он закрывал глаза. Он никогда не позволял себе думать о них долго. Мысли – слабость. Слабость – смерть. Он не знал имени своего босса. Никогда не видел его лица. Только голос в наушнике, короткие инструкции, сухие отчёты. Итан выполнял задания хладнокровно, почти механически. В этом была его сила – он умел выключать себя. Отключать страх, жалость, сомнения. После каждого задания он тщательно мыл руки, будто мог смыть не только кровь, но и ощущение чужой жизни, прерванной его пальцами. А утром он надевал аккуратную рубашку, брал конспекты и шёл в медицинский университет. Там он был другим. Спокойным, внимательным, даже немного застенчивым. Преподаватели ставили его в пример – трудолюбивый, сосредоточенный, всегда готовый помочь. Однокурсники уважали его за холодную выдержку на практических занятиях. Никто не знал, что анатомия для него – не просто предмет. Дома родители смотрели на него с гордостью. – Наш мальчик станет врачом, – говорила мать соседке, и её голос дрожал от счастья. Отец хлопал его по плечу и благодарил за деньги, которые Итан «подрабатывал» и приносил в дом. Они не спрашивали лишнего. Им хотелось верить в удобную версию. Итан каждый раз кивал, улыбался и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Он любил их. По-своему. И, возможно, именно поэтому никогда не говорил правды. Единственным человеком, рядом с которым он позволял себе быть живым, был Алексей. Алексей был на год младше – одиннадцатый класс, выпускной на носу, разговоры о поступлении. Сын крупного чиновника, воспитанный, открытый, всегда немного сияющий. Его светлые волосы мягко падали на лоб, а яркие голубые глаза действительно светились – не наивностью, а искренностью. В них было столько жизни, что Итан иногда не выдерживал и отворачивался, будто боялся обжечься. Их отношения были тайной. Для всех Итан – просто старший друг, иногда забирающий Алексея после занятий. Для родителей Алексея – «хороший парень из меда». Для мира – ничего особенного. Но когда они оставались вдвоём, мир менялся. Алексей всегда первым тянулся к нему. Обнимал крепко, будто боялся, что Итан растворится. – Ты устал, да? – тихо спрашивал он, проводя пальцами по его запястью. Итан обычно отвечал коротким «всё нормально», но Алексей не верил словам. Он чувствовал напряжение в его плечах, замечал, как Итан иногда вздрагивает от резких звуков. В такие моменты Алексей просто садился рядом и клал голову ему на грудь. Итан слушал его ровное дыхание и ощущал странную, почти болезненную потребность защищать. Не как задание. Не как приказ. А как единственное, что ещё удерживает его от полного падения. Иногда Алексей смеялся – искренне, громко, по-детски. И тогда Итан смотрел на него так, будто пытается запомнить каждую черту. Потому что в глубине души он понимал: его мир рано или поздно дотянется до этого света. – Ты ведь никогда меня не бросишь? – однажды спросил Алексей, серьёзно глядя ему в глаза. Итан замолчал. Он мог убить человека, не моргнув. Но не мог произнести простое обещание. Он аккуратно коснулся его лица, провёл большим пальцем по скуле. – Никогда, – тихо сказал он, и в этом слове было больше отчаяния, чем уверенности. Потому что впервые в жизни ему было страшно не умереть. А потерять. Но сейчас, казалось, что у судьбы действительно были свои, куда более мрачные, планы. Коробка была небольшой, аккуратной, перевязанной плотной черной лентой, словно дорогой подарок. Почтальон, не встретившись с ним взглядом, просто сунул посылку в руки, молча расписался в планшете и растворился в серой мгле улицы, будто только что передал обычные, ничем не примечательные документы. Итан знал этот ритуал до последней детали. Каждое задание приходило именно так – без лишних слов, без чьей-либо подписи, без права на отказ. Внутри, на бархатной подложке, лежал новый револьвер. Тяжелый. Безупречно чистый, будто только что вышедший из рук мастера. Холодный металл обжёг ладонь, когда он осторожно взял его в руки. Рядом – сложенный лист бумаги, белый, как снег, среди мрачной пустоты коробки. Он развернул его медленно, с каждой секундой погружаясь в нарастающую волну тревоги. Обычно на таких листах были адреса, фотографии, пара сухих слов о цели. Но в этот раз… в этот раз было лишь три слова, выведенные строгим, уверенным почерком. «Алексей Волков… убить». Мир вокруг будто разом утратил краски и звуки. Шум улицы, вечный гул большого города, исчез, растворился, оставив после себя лишь навязчивый, глухой звон в ушах. Итан перечитал еще раз. Потом еще. Буквы не менялись, не расплывались, не исчезали, как мираж. Это не было ошибкой. Это была приговор. Он стоял, прижавшись к шершавой стене узкого переулка, зажатого между двумя ветхими домами. Стены, покрытые грязными разводами, облупленной краской, разрисованный надписями чьих-то бессмысленных слов, тянулись по кирпичу, словно шрамы. Пахло сыростью и застарелым мусором. Это место, казалось, было создано для таких новостей, таких откровений. Руки начали дрожать. Непроизвольно. Он сжал записку так сильно, что бумага затрещала, смялась, пытаясь вырваться из плена его пальцев. В груди стало нестерпимо тесно, будто невидимый кулак сжал сердце, лишая воздуха. Дышать было почти невозможно. Он медленно сполз по стене вниз, ощущая, как холодный, шершавый кирпич касается его спины, вводя в еще больший ступор. – Как так-то?.. – вырвался из его груди хриплый, чужой голос. – Почему он?.. Он смотрел в грязную, иссеченную временем стену, но перед глазами вставала совсем другая картина. Солнечный свет, играющий в светлых волосах, растрёпанных ветром. Искрящиеся смехом голубые глаза, полные жизни. Теплые, нежные руки, которые всегда тянулись к нему, принося утешение. Этого не может быть. Это ошибка. Какой-то изощренный тест. Шутк… Нет, это ловушка. Но «Синдикат Воронов» не шутил. Они не играли в игры. Его сознание, словно по инерции, стало вызывать в памяти обрывки холодных фактов. Сын влиятельного чиновника. Крепкие политические связи. Огромное влияние. Возможные сделки, которые могли пошатнуть весь строй. Давление. Угрозы. Причина могла быть любой. В их мире причины всегда находились, словно грибы после дождя. Только вот Итан никогда не предполагал, что однажды цель, указанная в приказе, окажется той самой искрой жизни, ради которой он сам готов был терпеть всё. Той самой причиной, по которой он еще не сломался. Слезы выступили, словно из колодца, который он считал давно пересохшим. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Возможно, ещё в детстве, когда мир казался таким огромным и несправедливым. Горячие капли покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на лице, обычно скрытом маской бесстрастия. – Нет… – тихо выдохнул он, слова едва слышно сорвались с его губ. Он привык быть холодным. Его звали «Псом крови» не просто так. Он выполнял приказы без вопросов, без колебаний. Всегда. До сегодняшнего дня. Перед глазами, без спросу, всплыло воспоминание – Алексей, заливисто смеясь, уткнулся лбом ему в плечо. «Ты ведь никогда меня не бросишь?» Итан тогда сказал «никогда». Это слово, произнесённое когда-то так легко, теперь эхом ударило по сознанию, оглушая. Если он откажется – его убьют. Или, что еще хуже, убьют Алексея, но уже как наказание. Показательно. Публично. Синдикат не прощал предательства. Если он выполнит приказ – он потеряет единственного человека, рядом с которым чувствовал себя живым. Единственного, кто видел в нем не чудовище, а человека. Его грудь сдавило, будто кто-то снова сдавил сердце, на этот раз еще сильнее. Он схватился за волосы, с силой потянул, словно пытаясь вырвать из головы эти невыносимые мысли, этот приговор. – Чёрт… – прошептал он, зажмурившись, в попытке спрятаться от новой реальности. Его жизнь всегда была разделена на два мира. Кровь и свет. Тьма и тепло. Он искренне верил, что сможет держать их отдельно. Что сможет балансировать на этой тонкой, зыбкой грани. Но теперь эта грань исчезла, стертая без следа. Он медленно поднял взгляд на серое, безрадостное небо, проглядывающее между высокими крышами. И впервые за долгое время, за долгие годы своей темной жизни, ему стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. Итан сжал револьвер в руке. Теперь холодный металл казался не просто оружием. Он стал символом приговора. Приговора, который касался не только Алексея. Возможно, и его самого тоже.

***

В доме царили тишина и мягкий свет. Сквозь большие окна струился рассеянный зимний луч, разливаясь по полированному паркету тёплыми, призрачными разливами. Время в огромных часах гостиной неспешно отмеряло уходящие секунды, а из кухни едва уловимо витал флёр утреннего кофе, обещание близости и заботы. Родители, привычно занятые своими делами, были где-то далеко. Отец, крупный чиновник, чей мир состоял из кабинетов, столов, заваленных бумагами, и лиц, покрытых печатью серьёзности, наверняка сейчас находился в самом сердце этого мира. Его день превращался в калейдоскоп переговоров, решений, цифр и холодных, бесстрастных формулировок, где судьбы сплетались в невидимые узлы. Мать, опытный нейрохирург, чьи руки могли творить чудеса, скорее всего, пребывала под ослепительным светом операционной. Сосредоточенная до предела, её движения были отточены и точны, каждое прикосновение – обдуманно. Она спасала жизни с той же неоспоримой уверенностью, с какой отец вершил судьбы в залах власти. Алексей всегда ощущал к ним двойственное чувство: лёгкую, неприметную гордость и тихую, ноющую тоску. Сейчас он сидел на полу в гостиной, утопая в мягком ворсе ковра, рядом со своей шестилетней сестрой. Виктория прижалась к нему так близко, что он ощущал тепло её тела, и слушала с тем чистым, безграничным восторгом, что доступен лишь детям. В его руках покоилась книга с яркой, потрёпанной обложкой – «Красная Шапочка». Страницы были истончены от бесчисленных чтений, уголки загнуты, будто свидетели множества волшебных вечеров. – Сказал это Волк и побежал, что было духу, по самой короткой дорожке, – читал Алексей, стараясь придать голосу хищные нотки, изображая коварного зверя. – А Красная Шапочка… пошла по самой длинной. Шла она не торопясь, по пути то и дело останавливалась, рвала цветы и собирала в букеты… Вика тихонько рассмеялась, словно представив себе залитую солнцем поляну, усыпанную диковинными цветами. Её смех звенел, чистый и хрустальный, как перезвон крошечных колокольчиков. Алексей взглянул на неё, и его губы тронула лёгкая улыбка. В такие моменты он чувствовал себя поистине нужным. Не сыном влиятельного человека, не «примерным отличником», а просто старшим братом, хранителем её детских грёз. – А Итан сегодня придёт? – внезапно спросила Вика, её голос, перебивая сказку, звучал так естественно, так буднично, что Алексей на мгновение запнулся, прежде чем ответить. Он прикрыл книгу, оставляя палец между страниц. – Не знаю, – мягко ответил он. – Он вроде сегодня занят. А ты с ним поиграть хочешь? Он осторожно пересадил сестру к себе на колени. Вика тут же обвила его шею руками, уткнувшись подбородком в плечо. – Хочу послушать его истории и поиграть, – прошептала она, и в её глазах мелькнул огонёк воспоминания. – Он мне в прошлый раз помог починить куклу Леди Баг. Маленькие пальчики оживлённо задвигались, словно она заново переживала тот момент, показывая, как отвалилась у куклы рука. Алексей невольно рассмеялся. Он прекрасно помнил тот вечер. Итан сидел так же, как сейчас он сам, посреди гостиной, склонившись над разобранной игрушкой с видом опытного механика, будто перед ним – сложнейший медицинский прибор. Вика же смотрела на него с таким неподдельным восхищением, будто перед ней был настоящий герой, спустившийся со страниц комиксов. У Виктории были такие же светлые, почти золотые волосы, как у Алексея, мягкие и шелковистые. Но глаза достались ей от матери – глубокие, изумрудные, цвета летней травы. И в эти глаза, когда она смеялась, отражался весь свет комнаты, превращая её в сияющий самоцвет. – Какой же Итан молодец, – тихо произнёс Алексей, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто улыбка. Он произнёс это задумчиво, почти шёпотом. Итан редко позволял себе настоящие, открытые улыбки. Но рядом с Викой он неуловимо смягчался. Алексей это замечал. Замечал, как бережно Итан касался её тонких пальчиков, как терпеливо объяснял, как внимательно слушал. Иногда Алексею казалось, что в Итане живёт какая-то необъяснимая усталость, что-то, что постоянно находится начеку, но невидимо для большинства. Он не мог сформулировать это словами, но чувствовал – в человеке, который стал ему так близок, таится бездна, до которой ему ещё предстояло добраться. – Он серьёзный, но добрый, да? – спросила Вика, её зелёные глаза внимательно изучали лицо брата. Алексей кивнул и невольно провёл ладонью по её мягким волосам. – Да. Очень добрый. Он сказал это уверенно, потому что знал: каким бы Итан ни был для внешнего мира, для них он представал в ином свете. Алексей и предположить не мог, что в этот самый миг, где-то в холодном, безлюдном переулке, тот самый «добрый» Итан держал в руках оружие и записку с его именем. А здесь, в тёплой гостиной, среди детского смеха и старых сказок, всё казалось незыблемо безопасным. Почти сказочным. И, возможно, именно поэтому таким пронзительно хрупким.

***

Револьвер холодил ладонь, его вес казался осязаемым, живым – безразличным, терпеливым, как сама смерть. Итан смотрел на него, и этот взгляд был не взглядом, а приговором. Выбор, такой страшный, уже был сделан. Не по его воле, нет. Просто в его искаженном мире другого пути не существовало. Если он откажется – «Синдикат Воронов» пришлет других. Тех, чьи руки не дрогнут, чьи сердца не знают сомнений. Тех, кто не будет рыдать в зловонном переулке, шепча «за что?». Тогда Алексей погибнет. Погибнет иначе – жесточе, показательно, оставив за собой лишь тень ужаса. Итан был частью этого мира, он знал его правила: предательство каралось не просто смертью. Оно становилось уроком, высеченным на костях. – Я не позволю… – выдохнул он, слова почти потерялись в тишине. Но если он подчинится, жить дальше станет немыслимо. С этой мыслью не живут. С таким просыпаются лишь для того, чтобы заново пережить кошмар. Значит, все было предельно ясно. Они умрут вместе. Странное дело, но эта мысль принесла не облегчение, а лишь глухую, мрачную тишину. Спокойствие, сотканное из отчаяния. В голове это звучало почти как последняя логика, как извращённое правосудие. Он обещал. Обещал не бросать. Никогда. И не бросит. Итан бережно убрал револьвер во внутренний карман куртки. Гладкая ткань сомкнулась над металлом, скрывая не оружие, а неотвратимость. Он провел ладонью по груди, ощущая твердость пули, и вышел из мрачного переулка навстречу чужому празднику. Улица встретила его нежданным теплом. 25 декабря. Ни единого снежинки. Прохладный, свежий воздух, пропитанный ароматами мандаринов и хвои. Витрины магазинов мерцали каскадами гирлянд, пешеходы спешили, обремененные пакетами, их смех и разговоры плыли в вечернем воздухе. Город тонул в предвкушении чуда. Кто-то готовился к Новому году, кто-то уже отмечал Рождество. Дети, дёргая родителей за руки, тянулись к сверкающим елям. Из распахнутых дверей кафе доносилась музыка, создавая иллюзию беззаботности. Итан шел сквозь эту сияющую жизнь, как фантом, невидимый и невесомый. Его плечи были опущены, шаг ровен – никто бы не заподозрил, что под лацканом куртки таится смертоносная сталь. Никто не увидел бы, как внутри него рушится всё. Он остановился перед витриной с ёлочными игрушками. Стекло отразило его лицо – спокойное, почти бесстрастное. Голубые глаза казались холодными, далёкими. – Пёс крови, – прошептал он, обращаясь скорее к пустоте, чем к себе. И тогда он достал телефон. Экран вспыхнул, высветив список контактов. Один был закреплён наверху. Не имя, а слово: «Единственный». Палец замер над сенсором. Еще одно касание – и пути назад не станет. Он коснулся. Гудки тянулись, бесконечные, словно нити судьбы. Каждый звук отзывался глухим ударом в висках. В груди поселился липкий, леденящий страх. Не страх смерти. Страх услышать голос. – Алло, привет, ты чего звонишь? – отозвалось в трубке. Голос Алексея был теплым, мягким. Немного удивленным. Живым. Дыхание Итана перехватило, как будто его ударили в грудь. – Привет, Лёш… – он отвернулся от спешащих мимо прохожих, скрывая лицо. – Не хочешь вечером погулять? Что-то типа свидания. Он старался говорить ровно, но голос предательски дрогнул, став тише, уязвимее. – Воу, романтика решил изобразить? – рассмеялся Алексей. Смех был легким, безмятежным. Итан прикрыл глаза. Этот звук пронзал его насквозь, неся с собой боль, острее которой не знали ножи. – Конечно хотел бы. Во сколько? Итан сглотнул, пытаясь справиться с надвигающейся волной. – В девять вечера. Короткая пауза. – Договорились, – ответил он. – Я буду ждать. «Я буду ждать». Эти простые слова ударили с неожиданной силой. Итан почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. – Лёш… – он хотел сказать еще что-то. Что-то важное. Может быть, «я люблю тебя». Может быть, «прости». Но слова застряли в горле, как кость. – Да? – мягко откликнулся Алексей. – Ничего. До вечера. – До вечера. Связь оборвалась. Итан опустил телефон. Долго смотрел на погасший экран. В нем отражался он сам и многоликий город за спиной. Свет гирлянд. Суета. Жизнь. Он впервые за долгое время позволил себе признать правду. Он не хочет этого делать. Но он сделает.

***

Сумерки сгустились внезапно, будто мир решил сбросить свою дневную оболочку, чтобы обнажить бархатную темноту ночи. Парк утопал в полумраке, прошитом редкими, янтарными огоньками фонарей. Их мягкий, обволакивающий свет лишь подчеркивал призрачные очертания деревьев, застывших черными силуэтами, чьи ветви едва заметно шелестели, подчиняясь ласковому дыханию ветра. Снега еще не было, но воздух уже пропитался хрустальной чистотой зимы, острым, бодрящим ароматом влажной земли и смолистой хвои. Где-то на отдалении доносились приглушенные голоса и редкие всплески смеха, создавая контраст с почти полной тишиной этой узкой, извилистой аллеи. Итан и Алексей шли бок о бок, их руки были сплетены. Ладонь Алексея, теплая и живая, казалось, пульсировала собственной жизнью. Он то и дело чуть крепче сжимал пальцы Итана, будто проверяя, не растворился ли возлюбленный в окружающей мгле. – Знаешь, о чем я мечтаю? – вдруг выдохнул Алексей, и в его голосе прозвучала та самая, почти детская, беззаботная радость, что так трогала Итана. Итан повернул голову, и в мягком золотистом свете фонаря лицо Алексея показалось необыкновенно светлым, почти сияющим. – О чем? – спросил он, голос его звучал тише шелеста листвы. – Уехать когда-нибудь из России… и официально взять тебя в мужья. Слова слетели легко, с легкой, чуть насмешливой улыбкой, но в глубине голубых глаз застыло серьезное, выстраданное ожидание. Это была не мимолетная шутка, не игра воображения. Настоящая, выношенная мечта. Итан замер, словно время вокруг него остановилось. Сердце болезненно сжалось, отозвавшись острым уколом. В одно мгновение перед его внутренним взором промелькнула совсем другая жизнь. Маленькая, уютная квартира где-нибудь в тихом, забытом Богом городке. Утренний кофе, аромат которого смешивался с запахом свежей выпечки. Бытовые споры о том, чья очередь мыть посуду. Спокойная, размеренная работа в больнице, где главное – исцелять, а не разрушать. Абсолютное, всеобъемлющее спокойствие. Без крови. Без приказаний. Без тяжести револьвера, холодящего карман. Он улыбнулся, но улыбка вышла нежной, почти прозрачной, с оттенком горькой печали. Он понимал – это возможно лишь в другом мире. В той реальности, где он не был клеймён прозвищем «Пес крови». – Я абсолютно серьёзен, – добавил Алексей, останавливаясь и поворачиваясь к Итану лицом. Итан вгляделся в него, в светлые волосы, растрепанные ветром, в ясные голубые глаза, в которых сейчас, отражая свет фонаря, таилось что-то почти неземное. – Знаю, Лёш… – тихо ответил Итан. – Я бы тоже хотел взять тебя в мужья. Он сжал его руку сильнее, почти отчаянно, словно это было последнее, что он мог удержать в своих руках. Алексей улыбнулся шире, шаг вперед, совсем близко. – Вот сдам я эти дурацкие ЕГЭ, поступлю на бюджет куда-нибудь… Ты к тому времени уже отучишься, станешь настоящим, опытным врачом. Представляешь? Доктор Итан. – Он рассмеялся, предвкушая. – А потом… уедем. Куда-нибудь подальше. Может, в Америку… Или Канаду. Там говорят, очень красиво. Или даже в Германию. Будем учить язык вместе. Снимать квартиру, ходить на работу… Просто жить. Нормальной жизнью. Он говорил быстро, увлеченно, будто уже видел это будущее, чувствовал его, дышал им. Его голос, звонкий и вдохновленный, согревал лучше любого шарфа. Итан слушал, и где-то глубоко внутри, за самой чертой терпения, что-то надламывалось, трещало по швам. Он не имел права впитывать эти слова, не имел права давать ему эту ложную надежду. Но остановить его, прервать этот поток чистой, искренней мечты, он тоже не мог. – А Вику… Вику будем звать в гости, – уже тише продолжил Алексей, его щека коснулась плеча Итана. – И она будет всем хвастаться, что у нее самый клевый брат и его муж. Итан больше не мог. Он глубоко, дрожаще вздохнул. Шагнул ближе. И мягко, почти невесомо, коснулся губами уголка губ Алексея. Поцелуй был робким, нежным, почти эфемерным, но в нем было больше всего, что он не мог выразить словами. Алексей слегка удивленно, но счастливо улыбнулся. – Уедем… обязательно, – прошептал Итан, чувствуя, как его голос дрожит. И именно в этот момент он понял, что врёт. Каждое слово, вылетающее из его рта, было как мелкое, но неизлечимое предательство. Но он продолжал говорить. Алексей обнял его, уткнувшись лбом в плечо. – Я так тебя люблю, – прошептал он, и эти три слова прозвучали для Итана, как самый страшный, но и самый желанный приговор. Итан закрыл глаза, прижимая его к себе. Слишком сильно. Будто боялся, что малейшее ослабление объятий – и все это исчезнет, растворится в ночи. Он хотел запомнить это ощущение. Жар его тела. Тонкий, едва уловимый запах его куртки. Мерное, успокаивающее дыхание. Хотел запомнить его живым. – И я тебя, – выдохнул он, едва слышно. Ветер пронесся по аллее, заставив ветви деревьев тревожно закачаться над их головами. Где-то хлопнула дверца автомобиля. Жизнь шла своим чередом. А они стояли, два силуэта в сгущающейся темноте парка, держась друг за друга так, словно знали, что только эта сила объятий способна остановить неумолимое время. Итан знал. Через несколько минут ему придется сделать тот самый шаг, который разделит их навсегда. Но пока… Пока он позволил себе быть просто человеком, который любит.

***

Вот тот самый момент, которого Итан боялся до дрожи в коленях, до холода в животе. Город утонул в празднике. С центральной площади доносился смех – искренний, звонкий, переплетающийся с объятиями и треском рождественских салютов. Небо ежесекундно рвалось на части вспышками – алые, золотые, изумрудные. Огни расцветали, сгорая дотла, оставляя после себя резкий, едкий запах гари и тонкую дымку, что, подобно призраку, медленно скользила по улицам. Алексей шёл рядом, его рука, тёплая и сильная, всё ещё сжимала ладонь Итана. Он то и дело задирал голову, восхищённо улыбаясь вспышкам. – Красиво, правда? – его голос звучал тихо, почти шёпотом, но был полон восторга. Итан лишь кивнул. Слова Алексея тонули в гуле, который наполнял его уши, будто весь мир за спиной стремительно удалялся. Они свернули с освещённой улицы. С каждым шагом фонари становились реже, отголоски толпы – тише. Переулок оказался узким, промозглым, с мокрым асфальтом, который тускло отражал далёкие, робкие всполохи салютов. – А зачем мы сюда пришли? – Алексей спросил спокойно, с лёгкой ноткой любопытства. – Ты решил показать мне русскую романтику в глухом переулке? Он усмехнулся, мягко толкнув Итана плечом. В его голосе не было ни тени беспокойства, лишь непринуждённая игривость. Итан остановился. Пальцы Алексея по-прежнему покоились в его руке. Тёплые. Полные доверия. Сердце забилось так яростно, так отчаянно, что казалось – вот-вот разорвёт грудную клетку, вырвется наружу. Он медленно, почти мучительно, разжал пальцы Алексея. Медленно потянулся к потайному карману куртки. Каждое движение казалось нереальным, замедленным, словно в дурном сне. Пальцы коснулись холодного, гладкого металла. Револьвер лёг в ладонь привычно, почти сродни собственной руке. Но сейчас он весил невыносимо много. Итан поднял его. – Прости… любимый, – прошептал он, и голос сорвался, едва не сломавшись под тяжестью произнесённого. Алексей сначала недоуменно уставился на оружие. Затем выражение его лица мгновенно изменилось. В голубых глазах мелькнул испуг – острый, как удар ножом. А следом… пришло понимание. Не крик. Не паника. Просто тихое, сокрушительное понимание. Он отступил на крошечный шаг, будто воздух между ними вдруг стал густым, непроницаемым. – Итан… – его голос стал еле слышным. – Это же шутка, верно? Ответа не последовало. Новая вспышка салюта окрасила небо ярко-красным, на долю секунды выхватив их лица из полумрака. В глазах Итана заблестели невидимые никому, кроме Алексея, слёзы. Алексей смотрел прямо на него. Не на оружие. На него. – Я тебя любл… Выстрел. Звук захлебнулся в очередном залпе фейерверков. Алексей не успел договорить. Его тело резко дёрнулось, словно куклу дёрнули за ниточку. На лице застыло выражение глубочайшего удивления – почти детского. Он пошатнулся и начал медленно оседать вниз. Итан рванулся вперёд, инстинктивно пытаясь преградить падение, но было поздно. Алексей рухнул на мокрый, холодный асфальт. Мир вокруг Итана вдруг опустел. Он опустился на колени рядом с телом. Револьвер выпал из ослабевшей хватки, глухо ударившись о землю. – Лёша… – выдохнул он, не в силах произнести больше ничего. Он осторожно приподнял голову любимого, прижал к себе. Тёплые волосы коснулись его подбородка. Тело ещё хранило остатки жизни, остатки тепла. Слёзы текли по щекам свободно, без сдерживающих сил. Он гладил его по волосам, по щеке, словно в отчаянной тщетной попытке разбудить. – Я здесь… я с тобой… – шептал он, захлёбываясь воздухом и болью. Салюты продолжали взрываться над городом. Люди смеялись. Кто-то радостно кричал: «С Рождеством!». Мир по-прежнему праздновал. А здесь, в этом тёмном, забытом переулке, всё закончилось. Итан аккуратно уложил Алексея на землю, не отпуская его холодную руку. Затем поднял револьвер. Он долго смотрел на лицо любимого. На закрытые глаза. На губы, которые так и не успели произнести самые важные слова. – Мы начнём всё заново… – тихо произнёс он, сам не веря своим словам. – Где-нибудь. В другой жизни. И будем счастливы. Обещаю. Его голос больше не дрожал. В нём появилась странная, непостижимая усталость. Покой. Он приложил дуло к своему виску. В последний раз взглянул на Алексея. В небе снова взметнулся салют – золотой, ослепительный, будто само небо разрывалось в экстазе. Итан закрыл глаза. Выстрел растворился в праздничном гуле. Салюты продолжали расцветать над городом, освещая ночное небо и тонкую дымку. А в узком, тёмном переулке лежали двое, всё ещё касаясь друг друга руками. И где-то там, в этом шумном, ликующем мире, никто так и не заметил, как закончилась их история.