can't have you now (not like before)

      Эта игра должна была быть такой же, как и все предыдущие. В общем-то, так бы всё и было, если бы Илья не подставил ему подножку на десятой минуте первого периода.       Несмотря на личное между ними, Шейн и Илья никогда не позволяли и, как думал Шейн, никогда не позволят всем этим безумным глупостям влиять на игру. И теперь Шейн понимает, что у них был страх, который поразил его до глубины души.       Они позволили своему личному дерьму испортить игру. Инцидент был воспринят как личное оскорбление, а не как попытка получить преимущество в игре или даже как странный элемент их соревновательной прелюдии.       Катализатором стал их спор из-за переписки перед игрой, который даже не был серьёзным. Оглядываясь назад, можно сказать, что это реально было глупо — спорить о том, насколько плохо другая команда сыграла накануне вечером.       Илья был зол на судью, в то время как Шейн безуспешно пытался объяснить Илье, почему все сложилось именно так. Они не смогли встретиться в середине матча. Игра полностью выбила «Джерси Девилз» из плей-офф; это было большое событие, по крайней мере, для хоккея и «Девилз», но на самом деле это даже не повлияло напрямую ни на кого из них.       Это был просто спор. Спор, который в обычных условиях послужил бы лишь прелюдией. Илье всегда нравилось трахать Шейна, когда тот был таким угрюмым и раздраженным. Но они больше так не делают. Они, в принципе, ничего не делают… они не занимаются сексом.       Со времён Роуз.       Чëрт, Шейн даже больше не с Роуз, но Илья и Шейн просто… не вместе. Они так и не вернулись к этому, не вернулись друг к другу, как он ожидал или, скорее, эгоистично надеялся. Шейн даже не знает, можно ли их по-прежнему считать друзьями. В глубине души он задаётся вопросом, были ли они когда-либо друзьями. Он не уверен, кто они друг другу, но если нет… Господи, кем они вообще были?       Приятелями по перепихону?       Соперниками с привилегиями?       Любовниками?       Нет. Не то. Всё не то.       Но кем бы они ни были тогда, сейчас между ними нет даже этого.       Шейн закрывает глаза, тихо ругаясь себе под нос. Его плечо болит от удара о панели прямо перед окончанием игры — всё благодаря Марлоу. Илья даже не посмотрел ему в глаза после того, как это произошло. Даже когда они пожимали друг другу руки в конце.       Потому что он мудак.       И это хреново. Правда хреново.       Резко выдохнув через нос, Шейн хватает свой телефон из шкафчика.       ДЖЕЙН: Иди на хуй.       Ответ приходит почти мгновенно.       ЛИЛИ: Нет, спасибо       Недоверчиво усмехнувшись, Шейн прячет телефон в карман спортивных штанов. Он собирается поехать домой, ещё раз принять душ, а затем поспать как минимум десять часов. И тогда он забудет об Илье, и о сегодняшнем дне, и обо всём, что не связано с хоккеем.       Хоккей безопасен. Хоккей прост.       Или всё было бы просто, если бы карьера Ильи грëбаного Розанова не была невероятно переплетена с его собственной — их соперничество постоянно переплеталось с их профессиональной жизнью.

***

      Илья Розанов — король грëбаного мира. Здесь, с пульсирующими в нëм басами, зажатый в толпе извивающихся тел, он совершенно неприкасаем. Чьи-то руки лежат у него на бëдрах, блуждают по талии, тёплые, дразнящие губы скользят по его шее, колени соприкасаются с его собственными.       Он запрокидывает голову, и это приглашение в такой же степени, в какой и капитуляция. Он везде и нигде, он Илья, мать его, Розанов, и… — Илья! — Светлана дёргает его за рукав рубашки. На нём очень красивая тёмная шёлковая рубашка. — Что, блядь? — Илья кричит по-русски, ругаясь, когда Светлана едва удостаивает его взглядом, и тащит его в угол. Он ковыляет за ней, чувствуя, как неприятно сжимается желудок. Он лениво размышляет, подают ли в клубах что-то большее, чем чипсы. Он уже хуеву тучу времени не был так голоден. — Нам пора идти, — говорит Светлана, тоже по-русски, почти успокаивающе сжимая его бицепс.       Этого Илья не понимает. — Почему? — Потому что ты пьян, — говорит Светлана, и один из прожекторов освещает её лицо. Она красива, тëмные тени на веках подчеркивают её глаза, блеск для губ при слабом освещении выглядит соблазнительно. Илья почти цепенеет, глядя на неё. Отдалённо мечтает о том, чтобы он мог полюбить её.       Блядь. Что с ним сделал Шейн Холландер? Во что он его превратил? — Я выпил два бокала, — говорит ей Илья, поднимая руку с двумя поднятыми пальцами. Он даже не лжет. Есть причина, по которой он так же хорош в хоккее, так же остёр и быстр — он не потакает своим желаниям, если не знает наверняка, что это не повлияет на его игру. Если, конечно, он не потакает Шейну Холландеру.       Но он не хочет думать о нём прямо сейчас. Шейн Холландер, который, вероятно, уже лежит в постели со скучной автобиографией в руках. Шейн Холландер, которая злится на него. Который, вероятно, ненавидит его.       Илья хотел бы тоже его ненавидеть. — Ты едешь домой, — решает за него Светлана, отпуская Илью, чтобы достать из сумочки телефон, и длинные ногти с маникюром уже стучат по экрану, прежде чем он успевает возразить, — скорее всего, она заказывает обоим такси Uber. — Нет, — быстро говорит Илья. — Нет, я остаюсь. Ты поезжай.       Светлана бросает на него равнодушный, полный сомнения взгляд. — Я могу сам о себе позаботиться, милая, — говорит Илья. Когда Светлана не двигается с места, он добавляет: — Я скоро поеду домой. Через пару песен. Обещаю.       Светлана водит взглядом между глаз Розанова, ища там остатки адекватности, прежде чем вздохнуть через нос. Наконец она кивает и говорит: — Хорошо. Хорошо, но ты напишешь мне, когда вернёшься домой. Поклянись, Илья. — Клянусь, — говорит он, прижимая руку к сердцу.       Светлана уходит, а Илья снова растворяется в толпе. Это просто, бессмысленно. Здесь ему не нужно думать. И он этого не делает — ни когда песня меняется, ни когда новая пара рук касается его бёдер. Он просто улыбается, наклоняясь ближе, прежде чем открыть глаза.       На секунду Илья видит перед собой его отражение — веснушки Шейна, пухлые губы, розовые щëки. Он моргает и исчезает. Мужчина, с которым он танцует, почти не похож на Шейна Холландера. Его волосы на два оттенка темнее каштановых, его глаза, когда он смотрит на них, больше похожи на мёд, чем на тёмный расплавленный шоколад — разница заметна даже при ярком освещении, а веснушки — это не что иное, как несколько разбросанных по щеке родинок и одна под левым глазом. Его щëки сияют и раскраснелись от напряжения, но он не… он не Шейн.       Боже, он скучает по нему.       Илье внезапно становится дурно. Он должен уйти. Он должен… — Извини, — выдавливает из себя Илья, хотя его голос тонет в музыке. Он высвобождается из объятий мужчины, чувствуя себя одновременно и в ловушке, и неловко, и идëт через весь клуб к выходу. Охранник чуть не хватает его за руку, словно желая проверить, всё ли в порядке, но потом, видимо, решает, что он не стоит таких усилий, и позволяет Илье проскользнуть мимо и сбежать. Илья с благодарностью распахивает дверь и выходит на свежий ночной воздух.       Снег хрустит под его ботинками, когда он идет, бесцельно блуждая по улицам, которые он не узнает. Светлана привезла его сюда на Uber. На самом деле, он может быть где угодно. В этом-то и был смысл этой ночи. Теперь он просто чувствует себя потерянным.       Он потерян и одинок на холодных, тёмных улицах Бостона.       Илья не уверен, что делает и куда направляется. Он не пьян — сейчас он почти не навеселе, — но ему бы этого хотелось. Тогда у него было бы оправдание тому, что он так себя чувствует. За то, что он такой.       Он ничего не ел после игры и только сейчас пришёл в себя. Из-за головокружения улицы расплываются перед глазами. Он идёт по другой дороге, прежде чем ему, наконец, приходится сесть, и он сильно спотыкается, прежде чем ему удаётся приземлиться задницей на ступеньку.       Нелепо, но его глаза горят. Он такой голодный. Он такой… такой одинокий.       Дрожащим движением ладони проводя по лицу, он засовывает руку в задний карман и достает телефон. Он мог бы вызвать такси или даже написать Светлане, чтобы она заказала ему Uber, или еще что-нибудь, но вместо этого…       Вместо этого он обнаруживает, что сидит на обочине дороги в нерешительности, его большой палец опасно завис над контактом «Джейн».       Он не должен. Не после сегодняшнего, не после всего.       Он нажимает «Вызов».       Телефон звонит и звонит, а Илья не отрывает взгляда от потрескавшегося асфальта, его глаза застилают непролитые слезы. Он никогда раньше не был таким жалким; он уверен в этом.       Блядь.       Он сидит на обочине хер знает какой улицы в Бостоне, отмораживает себе задницу и далеко не настолько пьян, чтобы походить на грустного, потерявшегося пса, и всё это время надеется, умоляет, упрашивает, чтобы Шейн Холландер ответил на его звонок.       Звонок переадресовывается на голосовую почту. Илье всё равно, он отпускает трубку только на секунду, чтобы позвонить снова.       На этот раз, когда он прижимает телефон к уху, Шейн поднимает трубку после третьего гудка. — Что? — Резко говорит Шейн.       Илья закрывает глаза, чувствуя, как внутри у него всё сжимается от унижения. И всё же приятно слышать его голос. Его плечи немного опускаются. — Холландер? — Я не… — Шейн вздыхает, долго и тяжело. — Зачем ты звонишь?       Зачем он звонит? Илья не может ответить. В любом случае, это не имеет никакого смысла.       Дрожащим голосом Илья говорит: — Прости меня, — он делает глубокий вдох, дыхание у него ужасно сбивается. — Это была ошибка.       На другой линии Шейн замолкает. Затем, колеблясь, он спрашивает: — Что происходит, Розанов? — Ничего. Ничего… ничего. — Где ты?       Илья молчит. Вдалеке раздается автомобильный гудок. — Ты на улице?       Илья издаёт тихий звук в подтверждение. — Срань Господня… — Шейн снова шевелится. Похоже, он соскальзывает с кровати. — Там чертовски холодно, Розанов. О чëм, чëрт возьми, ты думаешь?       Илья не хочет этого. Он не хочет, чтобы Шейн злился на него, и не хочет его беспокоить. Он позвонил не за этим. Он просто хотел услышать его голос. — Это была ошибка, — повторяет Илья, на этот раз мягче. — Нет, — тут же отвечает Шейн. — Нет, чëрт возьми, просто… скажи мне, где ты.       Илья зажмуривает глаза, у него кружится голова. Ему нужно домой. Ему нужно поехать домой и смыть с себя воспоминания об этой ночи. — Пожалуйста, — говорит Шейн мягким голосом. — Пожалуйста, просто скажи мне, где ты находишься. — Я… — Илья открывает глаза и оглядывается. — Я рядом с клубом. «Гранд Бостон».       Наступает минута молчания. Затем: — Я не знаю, где это.       Илья хмурится. — Хм. — На какой ты улице? — Не знаю. — Что значит «не знаешь»? Оглянись вокруг. — Хм. — Розанов, ради всего святого… — Да, блядь, не знаю я! — Илья встает, опираясь на стену. — Я заблудился.       Шейн выдыхает, бормоча что-то себе под нос. — Ты сейчас такой невообразимо бесполезный. — Извини, — говорит Илья, вкладывая в это слово столько сарказма, сколько может. — Я сейчас повешу трубку. Пока. — Не вешай трубку, никуда не уходи, — говорит Шейн. — Просто сообщи мне о своем местоположении.       Илья прищуривается, пытаясь включить громкую связь на телефоне и перейти в раздел «Сообщения», чтобы отправить Шейну геолокацию. Он тяжело опускается обратно, дыхание вырывается со свистом. — Зачем? — Я приеду за тобой, — говорит Шейн, в его голосе ясно слышится раздражение. — Очевидно же. — Очевидно же, — вторит Илья, и сердце его пропускает три удара одновременно.

***

      Водитель Uber Шейна, Густав, швед средних лет, одетый в шляпу разносчика газет, который задает Шейну гораздо больше вопросов, чем он хотел бы ответить прямо сейчас. Тем не менее, он отвечает на все вопросы сдержанно и вежливо, плотнее кутаясь в зимнюю куртку и наблюдая, как маленькая машина движется на экране, приближаясь всë ближе и ближе к месту, где находится Илья.       Сейчас середина ночи. Шейн лежал в постели с книгой, его будильник был включен, а Хейден Пайк крепко храпел слева от него, растянувшись на своей двуспальной кровати. Как и следовало ожидать, Шейн был в постели. Но потом позвонил Илья.       Он даже не ответил в первый раз, что, по его мнению, впечатляет. Но тут Лили появилась на экране во второй раз, и…       Блядь. Что ему оставалось делать?       Он даже не снял очки для чтения, тёмная оправа которых сейчас низко надвинута на нос. — Мистер Шейн, сэр, мы на месте, — говорит Густав, оглядываясь через плечо. Он ободряюще улыбается, как будто Шейн едет на очень, очень позднее свидание, а не за своим соперником по хоккею, замерзающим на одной из бостонских обочин.       Шейн выглядывает из окна, и его взгляд сразу же находит осунувшуюся, усталую фигуру Ильи Розанова. — Спасибо, — быстро говорит Шейн. Затем, уже открывая дверцу машины, он спрашивает: — Я… могу я добавить еще одну остановку? — Конечно, — тут же отвечает Густав. — Вам просто нужно ввести это в приложение, брор.       Шейн даже не понимает, что значит «брор». Он просто поднимает вверх большой палец, выходя из машины на свежий ночной воздух.       Илья поднимает затуманенный взгляд и чувствует себя измученным. Сердце Шейна бешено колотится, горло сжимается. — Залезай, — приказывает он. Когда Илья пытается встать, Шейн бросается вперёд, обхватывает его рукой, чтобы поднять. — Ты приехал, — бормочет Илья так тихо, что Шейн даже не уверен, что это для его ушей.       Шейн замолкает, ловя его взгляд. — Приехал.       И в следующий раз я бы тоже так поступил. Думаю, я бы делал это каждый раз. И я не знаю, что с этим делать.       Он слишком устал, чтобы подавить пульсирующую тоску, которая возникает всякий раз, когда он думает об Илье.       Прочистив горло, Шейн помогает Илье сесть в машину, забирается следом и захлопывает дверцу.       Шейн старается не смотреть, как Илья борется с ремнем безопасности. Через некоторое время, когда они оба пристёгнуты, Шейн обновляет приложение, и вечно терпеливый Густав показывает ему большой палец, когда детали поездки меняются. Насвистывая короткую мелодию, Густав поворачивает руль, и они отъезжают от тротуара.       Какое-то время едут молча. В машине достаточно тепло, и Шейн чувствует, как под его зимней курткой и красной толстовкой с капюшоном вспыхивает румянец. Он поправляет очки на носу и смотрит в окно, чтобы вообще не смотреть на Илью.        У Густава жужжит телефон, лëжа на подставке рядом с вентилятором кондиционера. — Вы не против, если я отвечу? Это моя любовь. Я недолго.       Шейн скорее умрёт, чем скажет «нет». — Конечно.       Уверенная рука отпускает руль и нажимает кнопку «Принять вызов». — Tjena, snygging, — говорит Густав. Динамик слишком сильно гудит, чтобы Шейн смог разобрать ответ, и Шейн хмурит брови. Это, должно быть, шведский, верно? — Вы говорите по-датски? — Илья спрашивает Густава, кладя голову на плечо Шейна. — По-шведски, — отвечает Густав. Затем он говорит в свой телефон: — Förlåt, älskling. Ja, jag är här. Jag tycker absolut du ska köpa en till stekpanna.       Илья тихо спрашивает, крепко прижимаясь щекой к изгибу плеча Шейна: — Холландер, зачем ты приехал?       Шейн открывает рот, чтобы ответить, но Густав успевает заговорить снова. — Okej. Ja, alltså, kanske inte om den två tusen spänn, liksom. Men du gör som du vill. Vad säger din mamma?       И Илья, и Шейн замолкают от восторга, несмотря на то, что не могут понять ни единого слова.       Густав издаёт удивлённый звук. — Har du inte ens frågat henne? Hon är ju en kock, för sjuttsingen!       На мгновение в машине воцаряется тишина, но как только Шейн хочет её заполнить, Густав вздыхает и качает головой: — Ja, okej. Okej. Men barnen sover, i alla fall?       Тишина. Затем: — Skönt. Ja, tack för att du ringde. Du vet hur mycket jag saknar dig. Ja, till och med när du köper stekpannor vi inte behöver.       Илья сонно бормочет себе под нос несколько шведских слов — jag saknar dig — подражая Густаву. Шейн сжимает губы в улыбке. — Du är min man, — говорит Густав с мечтательным вздохом. — Det klart jag är på din sida. Gå och lägg dig nu. Älskar dig. Puss puss. Ja, så klart. Hejdå. Puss.       Густав заканчивает разговор, постукивая пальцем по Bluetooth в ухе. — Извините, вы же знаете, как это бывает. Любовь. — Конечно, — соглашается Шейн. — А я нет, — громко заявляет Илья, внезапно просыпаясь и садясь самостоятельно. Плечо Шейна, на котором только что покоилась голова Ильи, всё ещё кажется тёплым, даже несмотря на отсутствие контакта.       Шейн пристально смотрит на него. Ему так хочется обозвать его мудаком, что у него сводит челюсть.       Густав, сидящий за рулем, от души смеется. — Как скажете, сэр.       Илья делает невероятно обиженное лицо, но Густав этого не замечает и вместо этого говорит: — Мы приехали.       Шейн горячо благодарит его, помогая Илье выйти из такси. Он отдаёт Густаву пятидесятидолларовую купюру, а затем добавляет ему дополнительные чаевые через приложение, когда машина выезжает с подъездной дорожки.       Илья, кажется, не настолько пьян, чтобы Шейну пришлось вносить его внутрь или даже поддерживать за руку, чтобы тот не навернулся. Они добираются до входной двери, и Илья роется в карманах, прежде чем вытащить маленькую связку звенящих ключей. Шейн делает шаг вперед, забирая их у него из рук. Илья хмурится, глядя на него: — Холландер, я… — Заткнись, — говорит Шейн. — Просто позволь мне сделать это.       Он отпирает дверь и не оглядывается на Илью, чтобы посмотреть, отреагирует ли тот вообще.       Он не хочет этого знать.       Они заходят внутрь. Шейн снимает ботинки и поправляет носки. Когда он поднимает взгляд, Илья стоит, прислонившись к стене, и наблюдает за Шейном — он выглядит любящим, мягким и… — Что? — Спрашивает Шейн почти обвиняющим тоном. — Ничего, — отвечает Илья, разглядывая аккуратно расставленные ботинки Шейна. — Просто… ты забавный. — Я воспитанный. — Я не оскорбляю твои привычки. Я просто наблюдаю. Это запрещено?       Шейн закатывает глаза, снимает куртку и вешает её на крючок у двери. Он подумывает о том, чтобы снять и толстовку с капюшоном. Дома у Ильи гораздо теплее, чем было в гостиничном номере, когда он уезжал, но он решает не делать этого, когда вдруг вспоминает, что под ней абсолютно ничего нет. — Заткнись. Пошли.       Шейн идет по полузнакомому коридору, и Илья падает на диван. Шейн делает движение, чтобы отойти, и пальцы Ильи инстинктивно обхватывают его запястье, полностью останавливая его движения.       Однако Илья быстро, словно обжегшись от собственного движения, ослабляет хватку, и на его лице отражается смущение. Уголки рта Шейна опускаются, когда он пытается найти, что сказать.       Хоть что-то.       Напряжение настолько велико, что он не знает, как с ним справиться. Будь это в любое другое время, он бы забрался к Илье на колени и целовал его до тех пор, пока они оба не перестали бы думать, и напряжение мгновенно растаяло бы.       Он прочищает горло. — Я собираюсь… э-э-э… Тебе нужно поесть. Что-нибудь углеводное. Это выведет часть алкоголя из твоего организма. — Шейн Холландер, я не пьян, — со вздохом заверяет его Илья, откидываясь на бархатные подушки дивана. — Отлично. Тогда я сделаю себе сэндвич.       Ему не следует есть. Он поужинал несколько часов назад, но с этим он разберется позже. Илье нужно поесть, попить воды и поскорее лечь в постель. — Будешь?       Илья смотрит на него долгую секунду, затем снова вздыхает, откидывает голову назад и полностью закрывает глаза. — Буду.       Сосредоточенно сдвинув брови, Шейн направляется на кухню Ильи, чувствуя себя немного похожим на свою мать, когда инстинкты заботливого человека берут верх. Он поправляет очки на носу и закатывает рукава своей толстовки так, что они натягиваются на локтях, даже с обеих сторон.       Он вообще не слишком хорошо знаком с расположением чего-либо на кухне Ильи. Внезапно он понимает, что никогда не брал оттуда ничего, кроме стакана воды. И это было всего один раз. Он открывает холодильник и видит на второй полке, рядом с несколькими сортами сыра, свежую упаковку имбирного эля. Любимый сорт Шейна. Он берет банку и крутит еë в руке.       Шейн хмурится, глядя на эль. Возможно, слишком долго, учитывая, что холодильник Ильи начинает издавать настойчивые звуковые сигналы. Он моргает и ставит банку на место. Шейн роется в содержимом холодильника Ильи и достаёт то, что ему нужно.       Он тратит время на то, чтобы поджарить два кусочка бекона — для Ильи, а не для себя. Он делает два сэндвича с авокадо, нарезанными помидорами и огурцами, горстью рукколы и, наконец, сбрызгивает их бальзамическим уксусом.       Не так уж и плохо, — думает Шейн, разрезая сэндвичи по диагонали на ровные половинки. Он проводит целую минуту, роясь в шкафчиках в поисках пары тарелок. Наконец, он находит две маленькие тарелки и выкладывает на них сэндвичи, прежде чем вернуться в гостиную. Илья точно там, где Шейн его оставил, глаза закрыты, грудь равномерно поднимается и опускается. На секунду Шейн думает, что Илья, возможно, заснул. Он замирает, обутый в носки, с тарелками в руках.       Розанов приоткрывает один ярко-голубой глаз и приподнимает бровь. — Ты что, так и будешь стоять и смотреть на меня, Холландер? Ты что, совсем свихнулся? — Не будь мудаком, — бормочет Шейн, пыхтя. Он протягивает тарелку Илье.       Илья наклоняется вперёд, напевая что-то себе под нос, берёт тарелку и садится, скрестив ноги, так, чтобы тарелка покоилась на его сильном бедре. — Я и не знал, что ты умеешь готовить. — Это не то, что можно назвать готовкой, — поправляет его Шейн, устраиваясь рядом с ним на приличном расстоянии в одну подушку между ними. — Я имею в виду, что просто поджарил бекон.       Илья пожимает плечами. — Я никогда не видел, как ты готовишь.       Есть много вещей, за которыми они не замечали друг друга, обычных вещей, свидетелями которых часто становятся люди, проводящие много времени вместе, но все моменты, проведенные вместе, были украдены, мимолетны, никогда не были семейными, за исключением… за исключением того единственного раза.       Внезапно, с болью в сердце, он вспоминает случай с тунцом.       Он помнит, как сидел на коленях у Ильи, прямо там, где Илья сидит сейчас. Он помнит, как впервые почувствовал и услышал свое собственное имя, как блаженно выдохнул в приоткрытый, тяжело дышащий рот. Когда он поднимает взгляд, то видит, какой путь проделали его ноги, когда он нашаривал свою одежду, а затем, спотыкаясь, выбежал из комнаты, и… — Неплохо, — говорит Илья с набитым ртом. Это выводит Шейна из задумчивости. Шейн опускает взгляд в свою тарелку и, взяв сэндвич, откусывает кусочек. — Ммм, — мычит Шейн в знак согласия.       Получилось довольно вкусно. Руккола идеально подходит для приготовления в свежем виде, а уксус вкуснее, чем тот, что есть у Шейна в холодильнике.       Они доедают остатки в почти уютной тишине. Время от времени они одновременно смотрят друг на друга, встречаясь взглядами и улыбаясь, как будто услышали одну и ту же шутку. Шейн хотел бы знать, в чëм заключалась шутка. Он чувствует, что находится в шаге от того, чтобы наступил предел.       Как только их тарелки пустеют, Шейн хватает их и относит в раковину, прежде чем передумать, возвращается и снова берёт тарелки, сметая с них крошки в мусорное ведро.       Когда Шейн снова поворачивается к нему, Илья стоит, прислонившись к кухонному столу и обхватив себя руками. Он улыбается, как-то незаметно и интимно. Он подавляет улыбку, как только понимает, что Шейн смотрит на него.       Пальцами отбивая ритм по собственному бицепсу, Илья спрашивает: — Тебе утром лететь?       Шейн засовывает руки в карманы спортивных штанов, думая о рутине, от которой он теперь полностью отказался, думает о багаже, который он оставил в гостиничном номере с Хейденом, и думает о новом распорядке, который ему придется придумать первым делом утром. Он ничего из этого не говорит. Ему неловко, что он так растерялся из-за одного спонтанного обходного маневра. Он качает головой. — Нет, э-э… ближе к вечеру. — Хорошо.       На мгновение взгляд Ильи задерживается на Шейне. Затем, словно пораженный каким-то невидимым разрядом энергии, он покидает кухонный остров и направляется по коридору.       Шейн молча следует за ним. Он смотрит, как рука Ильи покачивается рядом с ним, и какая-то глупая, романтичная часть его существа хочет протянуть руку и переплести их пальцы. Его пальцы слегка подëргиваются. Он не сокращает дистанцию — просто отводит взгляд.       До этого он был в ванной Ильи всего раз или два. На раковине стоит незажженная свеча, которая может похвастаться нотами кедра и сосны. Синие полотенца развешаны на вешалках с подогревом, но сам подогрев выключен.       Илья плавно открывает зеркальный шкафчик, берет кружку цвета мха с зубной щëткой и ставит еë на раковину. Шейн моргает, глядя на неё, и нерешительно тянется за ней, когда Илья кивает в ответ. Стоя как идиот с зубной щёткой в руке, он понимает, что это та же самая зубная щетка, которой он пользовался, когда был здесь в последний раз. Он снимает очки, складывает дужки и кладет их на стойку.       Шмыгая носом, Илья берёт свою собственную зубную щетку и пасту. Шейн довольно методично и рутинно чистит зубы, но из-за того, что они с Ильей стоят рядом с раковинами, и из-за того, что Илья выглядит подвыпившим и сонным, он полностью теряет концентрацию. В конце концов он наблюдает за Ильей в зеркале, который тоже чистит те же четыре зуба целых тридцать секунд, прежде чем вспоминает, что у него во рту есть и другие зубы. Илья ловит его взгляд, уголок его рта приподнимается в ухмылке (или в той ее части, которую он может изобразить, пока чистит свои задние коренные зубы), и Шейн мгновенно отводит взгляд, почти агрессивно чистит оставшиеся зубы, прежде чем тщательно протереть язык и сплюнуть в раковину.       Илья смеëтся, сплëвывает в раковину и наполняет водой стакан, чтобы сначала протянуть его Шейну.       Он не знает, почему это заставляет его грудь трепетать. Он краснеет под пристальным взглядом Ильи, что бесстыдно останавливается на профиле Шейна. В зеркале Шейн вынужден наблюдать за мягким, пристальным взглядом Ильи и своим собственным покрасневшим лицом. Он прополаскивает рот и, закрыв глаза, набирает в него побольше воды напоследок, прежде чем сплюнуть в раковину.       Илья, как настоящий мудак, делает глоток из того же стакана, смывает остатки зубной пасты со рта и снова сплевывает. — Мм, — мычит Илья, как только Шейн умывается, указывая на его очки, прежде чем дважды постучать себе по виску. — Надень их обратно.       Брови Шейна приподнимаются, но он устал, и уже поздно, поэтому он не задаёт вопросов. Он надевает очки, прежде чем его рука находит локоть Ильи. Не задумываясь, его пальцы обхватывают острую кость и мягкую шелковистую ткань. — В постель, — тихо произносит Шейн, и Илья кивает, выглядя так, словно он уже наполовину спит.       Спальня Ильи выглядит так же, как и в прошлый раз. Кровать не застелена, покрывала сброшены и наполовину свисают с матраса. Отпустив Илью, Шейн поправляет их, наполовину заправляя постель, на которую, как он знает, они все равно собираются забраться. Пока он это делает, он слушает, как Илья раздевается. Шипение молнии, шелест ткани, едва слышный шорох одежды, упавшей на пол. Шейн не оборачивается; вместо этого он без всякой необходимости взбивает подушки.       Илья бормочет что-то себе под нос, касаясь пальцами поясницы Шейна, прежде чем неуклюже завалиться в постель, завернувшись в одеяло и бросив телефон на прикроватную тумбочку. На нём только боксеры. Похоже, ему требуется огромное усилие, чтобы перевернуться на спину, слегка выгибая спину, когда он ёрзает, устраиваясь поудобнее. Сердце Шейна слегка сжимается от этого зрелища. Они провели вместе целую ночь всего один раз — сейчас Шейн вспоминает об этом с нежностью, хотя по коже пробегают мурашки страха. Он помнит, каково это было — проснуться в объятиях Ильи.       Шейн задается вопросом, может быть, глупым вопросом, каково было бы это — просыпаться так вечно.       Опустив голову, Шейн обходит кровать, остро ощущая, как сонные глаза Ильи следят за ним. Шейн быстро снимает толстовку, быстро сворачивает вельветовую ткань и аккуратно кладет её на тумбу, чувствуя, как напрягаются соски на холодном воздухе. Засунув большие пальцы за пояс брюк, он застывает в нерешительности. Он всё ещё чувствует на себе тёплый взгляд Ильи, и этот жар возбуждает его нервы.       Несмотря на собственные колебания, он стягивает брюки вниз, оставаясь в одних мягких чёрных боксерах, плотно облегающих его бёдра. Он кладёт сложенные брюки поверх толстовки, прежде чем откинуть тяжёлое покрывало с кровати Ильи и забраться под него, прямо рядом с ним.       Какое-то мгновение ни один из них вообще ничего не говорит. Затем Илья тихо бормочет что–то по-русски — и Шейн уверен, что он знает эту фразу — знает, что она означает «спасибо». Он подавляет желание ответить и вместо этого ещё глубже погружается в постель.       Он отправляет Хейдену короткое сообщение о том, что ему пришлось сбегать проведать друга, который живёт неподалеку, и что он вернётся утром до отъезда. Затем он кладёт телефон на тумбочку, ещё раз проверяя, включён ли будильник. Следующими идут его очки, которые он аккуратно кладёт рядом с телефоном. Он несколько раз моргает, привыкая к небольшому расфокусированию.       Наконец, он возится с лампой и выключает её. Шейн переворачивается на другой бок и наблюдает, как Илья быстро хватает свой телефон с прикроватной тумбочки. Он вяло перебирает сообщения.       Шейн наблюдает, как он находит контакт Светланы, быстро набирает сообщение на русском и отправляет его, прежде чем вернуть телефон обратно на тумбочку.       На мгновение воцаряется тяжёлое молчание. Затем Шейн слышит, как Илья ворочается под одеялом, и, не задумываясь, разжимает руку. Пальцы Ильи касаются ладони Шейна, рука нерешительно скользит в его ладонь. Шейн сжимает пальцы Ильи и сразу понимает, что всё — и нелепый спор, и тупое молчание, и всё то дерьмо между ними — всё прощено.       Он выдыхает, закрывая глаза. И засыпает легче, чем когда-либо за последние недели.

***

      Илья просыпается в тёплом коконе. Чьи-то руки обнимают его, чья-то нога зажата между его ног. У него скручивает живот — внезапно он не понимает, где он и с кем связался.       Он запрокидывает голову, и у него вырывается вздох облегчения.       Шейн.       Он в постели с Шейном Холландером, потому что прошлой ночью он сам отвёз Илью домой. Шейн, чей рот приоткрыт, а глаза закрыты, купается в лучах утреннего солнца. Прерывисто выдохнув, Илья снова опускает голову, прижимаясь ухом к груди Шейна.       Его ровное сердцебиение опять погружает Илью в полудрëму. Он не может собраться с силами, чтобы подумать о мире за пределами своей спальни. Не существует ничего и никого кроме Шейна.       Однако Шейну не требуется много времени, чтобы проснуться. Он издаёт негромкий сонный звук, похожий на хныканье уставшего, проснувшегося котенка. Инстинктивно Илья крепче обнимает его. Он уверен, что испытывает к нему агрессию. Он прочитал об этом на Reddit.       Веки Шейна трепещут, угольные ресницы ложатся веером на его щеки, прежде чем он полностью открывает глаза. На секунду он выглядит озадаченным, как будто его не должно было быть здесь, в постели Ильи, когда их тела переплелись. Но затем, каким-то чудом, он улыбается.       Он слишком мягкий. Илья не знает, что делать, кроме как беспомощно улыбнуться в ответ. Руки Шейна скользят вниз, к талии Ильи, пальцы подергиваются.       Высвободив руки из-под Шейна, Илья приподнимается, нависая над Шейном.       Переглянувшись с ним, Илья обвивает рукой шею Шейна сзади и слегка сжимает ее. Шейн сглатывает, коротко кивая Илье.       Илья наклоняется вперёд и запечатлевает на губах Шейна глубокий поцелуй. Это едва заметное, легчайшее из прикосновений, и всё же он чувствует, как член Шейна начинает набухать у внутренней стороны его бедра.       Ноги Шейна раздвигаются вокруг него, приспосабливаясь к размеру Ильи, впуская его внутрь.       Илья чмокает Шейна в уголок рта, затем в щеку, в подбородок. Он снова сжимает Шейну шею, сердце бьётся ровно, но сильно, как будто хочет вырваться наружу, как будто хочет переползти от него к Шейну.       Он прижимается всем телом сильнее, давая им обоим некоторое облегчение — мгновенное давление, члены оказываются зажатыми между ними, прежде чем он снова замирает, и в его голове возникает идея.       Отстранившись, он наклоняется, чтобы взять очки Шейна с прикроватной тумбочки, осторожно надевая их Шейну на лицо. Он приподнимает их, обводя линию его носа. В таком виде он выглядит чертовски великолепно. Илья отчаянно хочет сфотографировать его. Но даже если бы он это сделал, Шейн заставил бы его удалить фото. Ему интересно, сколько же фотографий Шейна у него почти действительно было, но от них пришлось отказаться ради сохранения их тайны.       Шейн фыркает, глядя на выражение лица Ильи, поэтому Илья делает то, что сделал бы любой здравомыслящий мужчина, и наклоняется, запечатлевая на его губах ещё один поцелуй.       На этот раз он использует шанс, чтобы дразняще прикусить нижнюю губу Шейна — Шейн резко вздрагивает, приоткрывая губы. Илья стонет, облизывая его жаждущий рот. Он заливается краской, когда руки Шейна шарят по его спине, втягивая Илью всё глубже, глубже, глубже.       Тепло тела Шейна волнами исходит от него, капли пота стекают по лбу Ильи, окутывая его. Он наклоняется к Шейну, словно сила тяжести тянет его вниз, горячее дыхание мягко обдаëт его рот, когда он смотрит на него снизу вверх своими широко раскрытыми, ищущими карими глазами. Илья мог бы утонуть в них — и не раз делал это. Боже, какие глупости он мог натворить и натворил, потому что глаза Шейна Холландера делают его слабым и безрассудным. — Боже, Холландер, — выдыхает он, чувствуя себя разбитым ещё до того, как что-либо произошло на самом деле. Он двигает бёдрами вперёд, находя медленный, мучительный ритм.       Он подаётся вперёд и видит, как красиво трепещут ресницы Шейна длиной в милю, а его рот открывается от изумления. — Розанов, я… — Шейн задыхается, встречая движение бедер. Илья заставляет его замолчать поцелуем, нежным и с закрытыми губами. Нежность его собственных движений лишает его воздуха в легких. Он отстраняется, чтобы немного отдышаться, и замечает, как щëки Шейна заливаются румянцем, и ему приходится снова нырнуть в него — на этот раз жадно, с открытым ртом. Он вторгается в рот Шейна — пробует на вкус, дразнит, берёт, и Шейн просто позволяет ему — с энтузиазмом встречает каждое голодное движение, всхлипывая под языком Ильи. Поцелуи становятся неистовыми — они почти сбивают очки с лица Шейна. Илья сдвигается, стараясь не уронить их полностью.       Шейн стонет в поцелуе, приподнимаясь, словно желая углубить его, но Илья не позволяет ему. Он прижимается всем телом сильнее, подмяв Шейна под себя, скольжение его губ по губам Шейна такое собственническое, язык исследует его так, словно ему принадлежит каждый дюйм.       Шейн позволяет ему. Всегда так делает.       Руки Шейна отчаянно сжимают бока Ильи, когда он пытается прижаться к его ноющему члену. Илья прерывает поцелуй, быстро теряя рассудок, наблюдая, как между ними протягивается тонкая струйка слюны, и, онемев, наблюдает, как её тянет вниз под действием силы тяжести, прежде чем она, наконец, порвётся.       Это грязно.       Он хочет делать грязные вещи с Шейном Холландером.       Он почти забывает о том, что собирался сделать, но тут Шейн снова заводится, и мозг Ильи начинает работать. Он приподнимается ещё немного, одеяло полностью спадает, и он сбрасывает боксеры. Шейн довольно быстро осваивается с программой, стягивая свои трусы вниз, пока его влажный и блестящий член не упирается ему в живот. Он извивается, и Илья на мгновение приподнимается, чтобы помочь ему стянуть их полностью.       Илья замирает, упиваясь открывшимся видом — его взгляд скользит по всему торсу Шейна от бёдер до ключиц, прежде чем остановиться на его раскрасневшемся лице. Мягкие, расслабленные черты лица Шейна, очки, съехавшие набок, и растрëпанные после сна волосы. Его прелестный, розовый, приоткрытый ротик просто умоляет Илью засунуть в него пальцы. Или его язык. Боже, или его член.       Он — самое прекрасное создание, которое Илья когда-либо видел. Ни один пейзаж, ни одно произведение искусства, ни одно воплощение принцессы Дианы не могло бы сравниться с Шейном Холландером.       Он в дерьме. Илья Розанов в дерьме. И, вероятно, влюблен, но сейчас он не может с этим смириться. Только не тогда, когда Шейн кусает свою нижнюю губу, опуская пальцы вниз, чтобы обхватить свой налившийся кровью, обрезанный член. Илья убирает руку, накрывая тело Шейна своим, располагая их члены так, чтобы, когда он двигает бедрами, они соприкасались по всей длине. Шейн опускает взгляд, издавая стон при виде этого зрелища, прежде чем найти взгляд Ильи, задержавшись на нём всего на мгновение, прежде чем не очень деликатно посмотреть на его губы.       Илья делает так, как умоляют его глаза Шейна. Он наклоняется, их губы соприкасаются, и он инстинктивно позволяет своим бёдрам двигаться, беспомощно гоняясь за удовольствием, когда их тела идеально соприкасаются, его бёдра покачиваются навстречу каждому настойчивому движению Шейна.       Это приятно. Боже, это так приятно!       С Шейном всегда так. И только.       Его рука скользит вниз, находит бедро Шейна и направляет его движения, делая их более плавными. Шейн стонет ему в рот, когда он меняет угол наклона, его рука запутывается в кудряшках Ильи, а язык настойчиво проникает ему в рот.       Через мгновение их поцелуй прерывается, и, хотя из Шейна течет столько, что его можно сравнить с краном, он мог бы быть ещё более мокрым.       Илья приподнимается, борясь с инстинктивным желанием упасть обратно, когда Шейн скулит из-за потери трения и контакта. Илья сопротивляется, перекатывая слюну во рту, прежде чем позволить ей капать, капать, капать с его губ, и наблюдает, как она попадает на головку его собственного члена. Шейн восхищенно следит за движением, за тем, как струйка слюны срывается и стекает по толстому члену Ильи.       Илья обхватывает его свободной рукой, дергает раз, другой. Так лучше, но… — Тоже хочу, — выдыхает Шейн, приподнимаясь на локтях. — Дай мне свою руку.       Илья улыбается ему, протягивая угощение. Шейн следит за тем, чтобы их взгляды не отрывались друг от друга, пока он сплëвывает, грязный и мокрый, на ладонь Ильи.       О, идеальный, нетронутый Шейн Холландер, потный, тяжело дышащий, плюющийся и грязный — Илья любит его таким.       Ему нравится, как сильно Шейн хочет быть таким. Он хочет делать плохие, непристойные вещи. Хочет, чтобы его заставляли их делать. Поощряли. Уговаривали. Даже если он не признается в этом, он хочет, чтобы его успокаивали и ворковали с ним, пока стыд не исчезнет и не сменится умопомрачительным удовольствием.       Илья размазывает большую часть влаги по своему члену, прежде чем его пальцы скользят к Шейну, обхватывая затвердевшую длину и сжимая вокруг ствола. Шейн задыхается, его бёдра пытаются вдавиться в его кулак, но Илья наносит ему один скользящий удар, прежде чем оторваться от его члена, оставляя его пульсировать между ними.       Шейн фыркает.       Боже, Илья хочет съесть его живьем.       Соприкасаясь с ним носом, Илья прерывисто выдыхает. Затем он сводит их покрытые слюной члены вместе. Это грязно и отвратительно, и от этого у Шейна затуманиваются глаза, и он становится таким милым.       Илья прижимается к нему, намеренно двигая бёдрами. У него кружится голова, возбуждение скапливается внизу живота и в основании позвоночника.       Шейн всегда был метким, но на этот раз Илья обнаружил, что беспомощно стонет, не в силах игнорировать пульсирующее наслаждение, всё сильнее охватывающее его прямо за пупком.       Он наклоняет голову, просовывая её между ключицами и челюстью Шейна. Оказавшись там, он слегка прикусывает чувствительную мякоть Шейна на шее — что-то, от чего на некоторое время остаётся красная отметина, но это не продлится до утра.       Шейн всхлипывает под ним — звук такой уязвимый, такой ошеломлённый, что Илье приходится прикусить язык, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас.       О, боже. Он влюблён. — Илья, — выдыхает Шейн, — не останавливайся, пожалуйста, не… не останавливайся, блядь… Илья.       Его имя, сорвавшееся с языка Шейна, застревает у него в горле, лишая его разума и сомнений. Всё, что осталось, — это Шейн, Шейн, Шейн. Его бёдра подрагивают, когда они прижимаются к Шейну, и он чувствует, что полностью раскрывается, что его разрывают на части, шов за швом.       Он отрывает голову от изгиба шеи Шейна, целуя его сильно и жадно, в то время как его несёт все ближе и ближе к краю. — Я тебя люблю, — выдыхает Илья, приоткрыв рот и крепко зажмурив глаза, когда наслаждение охватывает всё его тело, чувство обжигающее и пульсирующее, настолько ошеломляющее, что его тело почти не выдерживает и обмякает в объятиях Шейна. — Я тебя… Я тебя люблю, грёбаный Шейн.       Внезапно наслаждение достигает пика. Его член пульсирует, затвердевая ещё больше, когда дыхание Ильи становится быстрым и прерывистым, тело сотрясается, когда все связные мысли покидают его. Он стонет что-то похожее на имя Шейна и изливает между ними жаркое и беспорядочное, окрашивая живот и член Шейна горячими белыми нитями.       Низкий стон срывается с губ Шейна, переходя во что–то высокое и хриплое — что-то почти удивлённое. Он толкается в замедляющуюся руку Ильи, двигая бёдрами так, как они редко делают, если только он не сидит верхом на Илье. Глаза Ильи распахиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как рот Шейна приоткрывается, живот напрягается, когда его член пульсирует, толчками выплëскивая сперму.

***

      Кожа гудит, Шейн наблюдает, как Илья обмякает, тело расслабляется, как это всегда бывает, когда он только что кончил.       И всё же Илья, кажется, не может оторвать взгляда от Шейна, пока тот дрожит от толчков.       Шейн, блядь, не может ни о чëм думать, сердце бьётся так быстро, что он смутно опасается, что у него сердечный приступ.       Илья лениво устраивается на Шейне поудобнее. Он выглядит совершенно обалдевшим, лицо розовое и расслабленное.       Шейн не расслаблен.       Не обращая внимания на холод и сухость кожи, он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Что ты сказал?       Илья моргает. — Что?       Шейн судорожно сглатывает, ëрзая под ним. — Ты сказал… э-э–э… ты…       Всё тело Ильи напрягается над ним, глаза внезапно расширяются и светятся чем-то, что слишком сильно смахивает на страх. Он застывает на месте, безмолвно приоткрыв рот. Шейн может сказать, что он в панике. — Илья… — Шейн прижимает руку к боку Ильи. Прикосновение, кажется, выводит его из ступора, но не так, как рассчитывал Шейн.       Тихо ругаясь, Илья скатывается с него. Он, спотыкаясь, подходит к своему шкафу, хватает пару спортивных штанов и толстовку с капюшоном, прежде чем бросить их на табурет. Не глядя на Шейна, он говорит: — Я иду в душ.       И с этими словами он исчезает в ванной, закрыв за собой дверь.       Шейн молча падает обратно в постель, голова его касается подушки. Он смотрит в потолок, испытывая головокружение.       Это… это всё меняет. Это нехорошо. Это так нехорошо. Может быть, именно поэтому они не вернулись в постель друг к другу после Роуз, может быть, Илья понял, что он… и тогда… срань господня.       Илья Розанов любит его.       Илья Розанов, капитан «Бостон Беарз», давний соперник Шейна (с привилегиями), любит его. Любит так сильно, что это приводит его в ужас.       Эта мысль не поражает Шейна, как поезд. Она обрушивается на него, как удар небольшого грузовика. Он прижимается к кровати, пытаясь собрать всё воедино.       Ему требуется время, чтобы забыть о том, что чувствует Илья, и подумать о том, что чувствует он сам. Он думает о мире, в котором он не Шейн Холландер, а Илья не Илья Розанов, и они просто двое мужчин. Двое обычных мужчин, которые ведут простую жизнь. Которым не нужно держать свои желания в секрете.       Он уверен, что они были бы вместе. Любили бы друг друга. Он отчасти ненавидит их за это. Он ревниво проклинает судьбу за то, что тот Илья достался альтернативному Шейну. Что он может оставить его у себя, просыпаться и засыпать рядом с ним каждую ночь. У него будут свои дни, своя любовь, свое сердце. Его переполняет такая зависть, что ему становится дурно.       Шейн с ужасом осознает, что даже в этой вселенной он влюблён в Илью. Даже в этой вселенной он хочет всего этого так отчаянно, что оно становится мучением.       Вопреки всему, вопреки всем противоборствующим силам, работающим против них, он влюблён в Илью. И Илья отвечает ему взаимностью. Любит его настолько, что, когда он наиболее счастлив и уязвим, он шепчет это Шейну на ухо, как молитву. Как обещание.       Блядь.       Он чувствует себя звездой, которая рушится сама по себе — что-то когда-то яркое, мерцающее и наивное рушится изнутри, последствия катастрофичны, но никто даже не видит этого. Вдалеке он слышит, как шумит вода в душе, и представляет, что Илья там, внутри, пытается придумать какой-то план действий или, возможно, сожалеет о своем выборе.       Всё в порядке. Илье не нужен план. Шейн разберётся с этим за них. Они любят друг друга. Ему просто нужно собраться с мыслями за те несколько минут, что остались до того, как Илья закончит принимать душ, ретировавшись туда от испуга.       Наконец, он садится, берёт с тумбочки салфетку и вытирает грязь со своего живота и члена. Он морщится от этого ощущения и роется в ящике в надежде найти что-нибудь менее сухое, чтобы вытереться. Внутри лежат влажные салфетки, и Шейн улыбается, доставая одну из них.       Когда ты не такой взвинченный, думать всегда намного легче. Шейн теребит простыни, хмуро глядя на них.       Так. Им нужно поговорить. По-настоящему поговорить. Это то, в чëм ни один из них не силён и что им не нравится. Они оба мастера увиливать от вопросов или просто уходить от ответа, и это всегда приводит к ещё большей двусмысленности и неразберихе между ними. Им нужно поговорить. Шейн заставит их заговорить. Он в доме Ильи. Не похоже, что Илья может сбежать.       Он просто должен сказать Илье правду. Он должен сказать Илье, что он…       Дверь ванной распахивается, и Илья выходит, опустив глаза, окутанный клубами пара. Вокруг его талии обëрнуто синее полотенце, маленькие капельки воды танцуют на рельефных линиях его груди и живота. Шейн пытается сохранять сосредоточенность, но на какую-то долю секунды позволяет себе понаблюдать за одной- единственной капелькой, которая каскадом скатывается с горы, являющейся одной из грудных мышц Ильи. Однако, когда капля падает ему на живот, он приходит в себя. — Эй, — говорит Шейн, и Илья подпрыгивает.       Он прижимает руку к груди. — Господи, Холландер.       Он бросает быстрый взгляд на Шейна, прежде чем отвернуться, явно удивленный его появлением — как будто думал, что Шейн просто уйдет.       Потому что…       Что ж, это справедливо, — виновато признаёт Шейн в глубине души. Он действительно удрал от Ильи много месяцев тому назад, когда впервые оказался здесь, когда всё вдруг стало слишком серьёзным. И не то чтобы сейчас всё стало проще, чем было тогда, но всё изменилось. Шейн другой. Очевидно, если Илья действительно любит его, то Илья тоже другой.       Сердце Шейна трепещет, нежное, как бабочка.       Илья любит его.       Он прочищает горло, открывая рот, но Илья его опережает. — На кухне есть еда, — говорит Илья.       Шейн думает, что это сигнал: ему пора выйти. Илье нужно переодеться, а Шейн, очевидно, мешает ему это сделать. — Я… хорошо, — соглашается Шейн, соскальзывая с кровати. Илья отводит взгляд, как будто ему вдруг стало запрещено видеть Шейна обнажëнным.       Прикусив щеку изнутри, Шейн подходит к Илье и, обойдя его, открывает тот же ящик, который Илья открывал ранее. Он роется в нём, хватает футболку и спортивные штаны и делает вид, что не замечает, как Илья затаил дыхание. — Я просто… — он нерешительно указывает на ванную, и Илья резко кивает, по-прежнему отказываясь смотреть на него.       Оказавшись в ванной, Шейн закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он слушает, как Илья одевается, и внезапно осознаёт, что сам стоит совершенно голый, прислонившись к двери ванной Ильи Розанова.       Он отталкивается от двери и встряхивается, как собака.       Бросив очки на тумбочку в ванной, он мочится быстрее, чем когда-либо прежде, понимая, что для того, чтобы его план сработал, он должен действовать быстро. Закончив, он моет руки и натягивает одежду Ильи, как будто у него горит задница, останавливаясь только для того, чтобы поднести рубашку к лицу и вдохнуть её запах. Как и следовало ожидать, слабый запах Ильи успокаивает его, и, прежде чем он осознаёт это, он расправляет плечи и направляется по коридору, поворачивая на кухню.       Илья неподвижно стоит перед холодильником.       Не колеблясь, Шейн спрашивает: — Мы можем поговорить?       Илья расправляет плечи и, словно робот, выполняющий задание, разворачивается и направляется в гостиную. Шейн следует за ним, шлёпая ногами в носках по паркету.       Когда Илья внезапно поворачивается к входной двери, Шейн больше не может этого вынести. Схватив его за локоть и потянув назад, он говорит: — Розанов… — Что? — Илья огрызается, обнажая зубы, как испуганный зверь.       Шейн моргает. Он отпускает Илью. — Почему ты убегаешь?       Фыркнув, Илья говорит: — Я не убегаю.       Шейн неопределённо указывает рукой на коридор, из которого они только что вышли, затем проводит рукой между ними. — Что ты делаешь? — спрашивает Илья. — Танцуешь сам с собой?       Шейн хмурится. — Я подчёркиваю впечатляющее расстояние, которое мы преодолели за последние, наверное, тридцать секунд. — Никакого расстояния нет, — немного раздражённо возражает Илья. — Хорошо, — мягко говорит Шейн. Отрицание Ильи не помешает его плану. — Отлично. Ты не убегаешь. Между нами нет расстояния. Так ты не против посидеть со мной на диване?       Мгновение, затем неубедительное: — Нет. — Тогда пойдем.       Илья, к его неудовольствию, ждёт, пока Шейн сядет, прежде чем сам устраивается на диване как можно дальше от него. Шейн едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. У него есть план. Он уверен, что Илье этот план тоже понравится, если он не сбежит до того, как его можно будет воплотить в жизнь. — Мы можем поговорить сейчас? — Спрашивает Шейн.       Илья стонет, свешивая голову с дивана. — Боже мой, Холландер. Почему мы должны это делать? Почему мы должны разговаривать? Нам не о чем говорить. — Ты сказал мне, что ты…       Илья затыкает уши пальцами. — Ля, ля, ля, я ничего не говорил!       Шейн таращится на него, его брови касаются линии роста волос. — Господи. Ты такой ребёнок.       Илья поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Шейном, и опускает руки на диван. Какое-то время ни один из них ничего не говорит. Снаружи небо становится всё темнее, приглушенный шум снегопада — единственный звук, проникающий в гостиную.       И тут, наконец, Илья фыркает, сдаваясь. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я большой, грустный гомик, который влюблён в тебя? Нет. Это глупо.       Услышав, что Илья любит его, во второй раз, Шейн чувствует себя ничуть не мягче, чем в первый. Шейн борется с желанием перепрыгнуть через диван и поцеловать его, но не может. Не тогда, когда Илья, несмотря на всё его поведение, прищуренные глаза и плотно сжатые губы, выглядит испуганным.       Страх — это то, что Шейн так редко видит в Илье. В Илье, который из них двоих больше всех рискует, который дрочил в общем душе, пока Шейн смотрел, когда они впервые остались наедине, который целовал Шейна на балконе во время награждения, который прикасался к нему в общественных туалетах и прижимал его ладонь к пояснице Шейна перед камерами, который приготовил ему тофу с тунцом и без обиняков спросил, останется ли он, хотя Шейн уже был одной ногой за дверью.       Илья до чёртиков напуган, но старается этого не показывать.       Это, помимо всего прочего, помогает Шейну найти в себе мужество. На этот раз он может быть храбрым. Если Илье нужно, чтобы он был таким. — Но… серьёзно? Ты любишь меня? Любишь меня так же, как я люблю тебя? Или ты просто… ты просто сказал это сгоряча? — Ёпта! — Илья вскидывает руки в воздух, прежде чем быстро сложить их на груди. От Шейна не ускользает, что его руки дрожат. Его пальцы подëргиваются, в нём просыпается инстинктивное желание протянуть руку и взять их в свои. И снова, как и прошлой ночью, он не двигается. — Русские не врут, — говорит ему Илья. — Насколько мы оба знаем, — медленно произносит Шейн, — ты врëшь.       Илья не смотрит ему в глаза. — Только не тебе. Идиот. — Придурок, — отвечает Шейн, несмотря на то, что его сердце трепещет.       Илья закатывает глаза: — Тупица. — Козлина. — Канадец.       Шейн пристально смотрит на него, нелепо осознавая, что борется с улыбкой. — Это всё, на что ты способен?       Илья бросает быстрый взгляд на Шейна, прежде чем снова отвести его. — Хорошее оскорбление.       Испытывая непреодолимое желание рассмеяться, Шейн прочищает горло. — Ладно. Конечно. — Что значит «конечно»? — Наконец, Илья смотрит в его сторону и не сводит глаз с Шейна.       Шейн смеривает его взглядом. К несчастью для Ильи, Шейн его знает. Шейн знает, что когда он спорит, то просто спорит, чтобы отвлечь внимание. — Будь серьёзным, — говорит он ему, и Илья фыркает. — Я серьёзен, — отвечает Илья, хватая пульт от телевизора. Разозлившись, он нажимает кнопку, включает телевизор и переключает каналы. Он останавливается, когда попадает на новости. — Я очень серьёзный человек, Холландер. Все так говорят обо мне.       Что бы Шейн ни собирался сказать в ответ, слова застревают у него в горле, когда взгляд натыкается на экран телевизора. Или, скорее, на заголовок новостей.       АЭРОПОРТ ЗАДЕРЖИВАЕТ САМОЛЕТЫ ИЗ-ЗА СНЕЖНОЙ БУРИ       Илья прибавляет громкость. — Из–за обилия снега было бы весьма рискованно разрешать регулярные рейсы в…       Илья переключает канал, и другой ведущий новостей говорит: — …по всему миру аэропорты выпустили предупреждения о сильном снегопаде, а населению рекомендовали держаться подальше от дорог и…       Илья выключает телевизор. — Вечно эти чëртовы снежные бури, — бормочет Илья себе под нос. — Что ж, — говорит Шейн. Ему придется позвонить маме, если она его не опередит. Весь его маршрут изменится. Больше, чем уже изменился. Его кожа становится слишком напряжённой, если он вообще осмеливается об этом думать. — Думаю, мы пропустим следующие игры.       Илья хмыкает в знак признательности.       Беспокойство, словно муравьи, впивается в кожу Шейна. Он думал, что, делая это здесь, Илья не сможет убежать, но на самом деле он не хотел оказаться в ловушке вместе с ним. Из-за снежной бури, из-за которой отменяются их рейсы, он застрянет здесь, в Бостоне, возможно, на несколько дней.       Нервы терзают его изнутри. Он ëрзает, с трудом сглатывая, не в силах успокоиться. — Ты можешь остаться, — говорит Илья, избегая его взгляда и отвечая на вопрос, который Шейн даже не задавал.       Шейн слегка морщится, почëсывая кончик носа. — Нет, нет, я просто… я могу продлить бронирование в отеле. Я могу … Мне придётся позвонить Хейдену. И маме. И моему тренеру, чтобы… — Всё в порядке, — быстро говорит Илья. — И у меня есть… У меня есть комната для гостей. Если ты хочешь. Но ты можешь остаться в… если хочешь, можешь… — Розанов. — Если ты не хочешь оставаться, ничего страшного, — говорит Илья, потирая руки о колени, переводя взгляд на Шейна и снова отводя его в сторону. — Я не буду заставлять тебя оставаться. Это просто предложение, ради безопасности. Раз на дорогах проблемы… — Розанов. — Я не хочу, чтобы ты умер, ясно? Если ты сядешь в такси и умрёшь, то это будет моя вина. Это будет выглядеть плохо. Мой менеджер разозлится. Это плохо скажется на моей репутации. Но если ты хочешь рискнуть, тогда… — Розанов, — говорит Шейн, на этот раз громче. — Ты паникуешь. — Я не паникую, — в панике отвечает ему Илья. — Я просто говорю… слишком много слов. — Розанов, — говорит Шейн мягче. — Илья. Все нормально. Я хочу остаться. Можно мне остаться? — Ты можешь остаться, — отвечает он высоким голосом. — А я могу уйти. Блядь. Может быть, я сниму номер в отеле. Поселюсь с грëбаным Хейденом Пайком.       Шейн пытается подавить смех, зажимая рот рукой. Несколько смешков, которые он едва сдерживает пальцами, вырываются наружу.       Илья прищуривает глаза. — Ты смеëшься надо мной? — Нет, я… — Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, подавляя смех. — Нет, нет. Просто… ты не остановишься в отеле. Ты живёшь здесь. — Хорошо, — говорит Илья дрожащим голосом. — Может быть, я правда паникую.       И что должен делать Шейн? Что он должен делать, когда мужчина, которого он любит, из кожи вон лезет, чтобы ему было комфортно, когда он явно так же боится того, кем они являются друг для друга, как и Шейн?       Ползая на коленях по дивану, он обхватывает ладонями лицо Ильи, заставляя их глаза встретиться.       Голубые в панике и карие в отчаянии.       Он проводит большими пальцами по щекам Ильи, собирая всю свою уверенность в себе, и говорит: — Я тоже тебя люблю.       И вот так просто Шейн сказал это. Шейн воплотил это в жизнь. В груди у него всё светится от облегчения, от того, что он, наконец, признал это, от того, что он смог выразить словами то, во что они превратились за столько лет. Он признаёт их историю и то, что они взрастили наедине, в тишине, как вместе, так и поодиночке.       Илья резко выдыхает, его блестящие глаза расширяются до размера блюдец.       Шейн прерывисто выдыхает. Мягче, он говорит: — Я тоже тебя люблю. Окей? — Это так же ошеломляюще, как говорить об этом во второй раз. Чувства, которые он крепко держал в груди, начинают раскрываться, как лепестки цветка, распускающегося в тепле. Он чувствует себя так, словно впервые за много лет над ним засияло солнце. — Так что… что бы это ни было, что бы ты ни чувствовал ко мне, мы справимся с этим вместе. Если ты хочешь.       Илья мгновенно отвечает, из него вырываются слова: — Я хочу.       Его глаза расширяются ещё больше, как будто он даже не ожидал, что скажет это.       И затем лицо Ильи искажается. Он наклоняет голову, прижимаясь лбом к плечу Шейна, и делает отчаянный вдох. — Илья, — тихо произносит Шейн, и его сердце разрывается.       Илья утыкается лицом в шею Шейна, запечатлевая поцелуй на его коже. — Я люблю тебя, — говорит Илья дрожащим голосом. На этот раз Шейн слышит это по-другому — Илья говорит это намеренно, это не то, что вырвалось у него в порыве удовольствия и близости, а осознанное действие.       Признание.       Шейн не знает, как всё это сработает — как они распутают клубок своего соперничества и сложат свои жизни воедино, но это только начало, — думает он; они на пороге чего-то великого, что важно не только для Шейна или Ильи, но и для них обоих.       Что-то, что они смогут сохранить.       Шейн так сильно хочет сохранить его. Сохранить это.       Он хочет обнять его.       И он это делает. Он запускает пальцы в волосы Ильи, прижимая его к себе, ещё сильнее прислоняя его к надежному плечу Шейна, прежде чем притянуть его ближе к изгибу своей шеи. Он сглатывает, его кадык дёргается от этого движения. Затем он говорит: — Я люблю тебя.       Просто потому, что он может.       Рыдание сотрясает тело Ильи, его плечи сотрясаются от его силы — он плачет скорее от облегчения, чем от чего-либо ещё. — Я ненавидел… — Илья вздрагивает, судорожно втягивая воздух. — Я терпеть не мог, когда ты был с Роуз Лэндри. Это было похоже на то… как будто я проиграл. Как будто я потерял тебя. И я не знал, как это исправить.       У Шейна болит всё тело. Он так много хочет сказать — оправдания, объяснения, правду. Но всё, что у него вырывается, — это дрожащее, влажное: — Илья… — Я знаю, — говорит Илья, наклоняясь ближе, чтобы встретиться с ним взглядом. — я знаю. — Это по-настоящему, — шепчет Шейн. Ему нужно, чтобы Илья понял. Нужно, чтобы он знал, что он в этом сейчас, и надолго. — Это по-настоящему, — подтверждает Илья, растягивая губы в неверящей, счастливой улыбке. Шейн осторожно проводит большим пальцем по тонкой коже под глазами Ильи. — Я никуда не уйду, — уверяет он его, касаясь большим пальцем родинки на щеке Ильи и останавливаясь рядом с ней. — Нет, — говорит Илья. — Снежная буря позаботилась об этом.       Шейн не может сдержать улыбку. — Придурок.       Илья смеётся, ëрзая на месте, прежде чем пристроиться рядом с Шейном, одна нога проскальзывает между задницей Шейна и диванными подушками. Сильная рука обхватывает его, притягивая ближе. Напряжение спадает с него, плечи опускаются. Затем Илья нежно оставляет на его плече долгий поцелуй. Шейн закрывает глаза, в груди у него вспыхивает что-то, что он только сейчас позволил себе почувствовать, и улыбается — слегка, не раскрывая рта.       Прижавшись к его плечу, Илья бормочет: — Нам нужно посмотреть «Гринча».       Шейн поворачивает голову и удивлённо поднимает брови. — «Гринча»? — Да, это хороший фильм. — Илья пожимает плечами, потирая свою лопатку. — Я такой же, как он. Моё сердце стало больше.       Шейн не думает, что он когда-либо это замечал. — О, да? — Да, — Илья сжимает его в объятиях. — Оно наполнено тобой, Шейн Холландер. — Ты идиот. — И это весьма любопытно, потому что обычно ты наполнен мной.       Шейн закатывает глаза, пытаясь пихнуть Илью локтем в грудину. — Ладно, заткнись. Я включаю фильм.       Илья ничего не говорит — просто крепче прижимает Шейна к себе.       Он думает, что Шейн мог бы привыкнуть к этому. Мог бы быть с ним так всю оставшуюся жизнь. Думает, что ему обязательно повезёт, и он сумеет добиться этого.