Часть 1
22 февраля 2026 г., 20:31
Сеул встречал утро серым небом и мелким дождем, который разбивался о панорамные окна верхнего этажа корпорации «Jeon Industries». В кабинете генерального директора пахло стерильной чистотой, дорогим парфюмом с нотами сандала и… безнадежностью.
Пак Чимин зашел ровно в 8:00. В его руках был поднос с двойным эспрессо и свежим выпуском финансовой аналитики. Его собственные движения были отточены до автоматизма: поставить чашку на край стола, поправить стопку документов, проверить уровень влажности в помещении.
— Доброе утро, господин Чон, — негромко произнес Чимин, слегка поклонившись.
Чон Чонгук даже не поднял головы от монитора. Его темные волосы были идеально уложены, а узел галстука затянут так туго, будто он душил в себе любые эмоции. Он был идеальным альфой — властным, расчетливым и невероятно красивым той холодной красотой, от которой у Чимина каждый раз болезненно сжималось сердце.
— Расписание на сегодня, Чимин-а, — коротко бросил Чонгук, наконец отодвигая клавиатуру.
Чимин открыл планшет.
— В десять встреча с инвесторами из Японии. В час ланч с главой юридического отдела. В четыре проверка отчетов по новому проекту в Пусане… — Чимин на мгновение запнулся, сглотнув ком в горле. — И в семь вечера у вас забронирован столик в «Aube». На двоих.
Взгляд Чонгука мгновенно потеплел. Это было едва заметно для чужого глаза, но Чимин, который изучал этого человека годами, видел всё.
— Да, — Чонгук чуть улыбнулся кончиками губ. — Мия возвращается из Парижа сегодня. Я не видел её три месяца.
«А я видел тебя каждое утро из этих трех месяцев», — пронеслось в голове у Чимина, но вслух он лишь профессионально ответил:
— Я заказал её любимые белые лилии. Их доставят прямо в ресторан к вашему приходу.
— Спасибо. Ты как всегда незаменим, — Чонгук наконец посмотрел на своего секретаря. — Ты бледный сегодня. Снова пьешь блокаторы горстями? Я же говорил, это вредно для здоровья омеги. Твой запах почти исчез.
Чимин невольно коснулся воротника своей рубашки, под которым скрывался пластырь, подавляющий его естественный аромат жасмина. Он делал это не ради правил компании. Он делал это, потому что не хотел, чтобы Чонгук почувствовал, как сильно его запах меняется на «горький», когда Чон упоминает Мию.
— Это просто меры предосторожности, господин Чон. В офисе много альф.
— Справедливо, — Чонгук уже потерял интерес к теме, возвращаясь к бумагам. — Можешь идти. И не забудь заехать в ювелирный после обеда. Забери тот футляр, который я отложил на прошлой неделе.
Рука Чимина, сжимавшая планшет, дрогнула.
— Вы… вы решили сделать подарок в честь возвращения?
Чонгук поднял на него глаза, и в них светилась такая решимость, которая окончательно выбила почву из-под ног омеги.
— Я решил, что больше не хочу отпускать её ни в какие Парижи. Сегодня я предложу ей стать моей женой.
В кабинете стало невыносимо душно. Чимин чувствовал, как внутри всё рассыпается на мелкие, острые осколки, но он продолжал стоять, сохраняя вежливую маску.
— Поздравляю, господин Чон. Это прекрасная новость.
Когда дверь за Чимином закрылась, он прислонился к холодной стене коридора и прикрыл глаза. В коридоре пахло дождем и металлом, а в его кармане лежал чек из ювелирного магазина — на кольцо, которое он сам помогал выбирать по каталогу, глотая слезы в туалете офиса.
Чимин стоял в ювелирном бутике, где тишина была настолько дорогой, что казалась осязаемой. На бархатной подставке перед ним сияло кольцо. Платина и чистейший бриллиант, который, казалось, впитывал в себя весь свет софитов.
— Господин Пак, выбор господина Чона безупречен, — мягко проговорил консультант, надевая белые перчатки. — Это эксклюзивная огранка. Она идеально подойдет изящным пальцам госпожи Мии.
Чимин смотрел на украшение и чувствовал, как фантомная боль сжимает его собственные пальцы. Он представил, как Чонгук берет руку Мии, как его голос, обычно стальной и холодный, теплеет, превращаясь в бархат, предназначенный только для неё.
— Да, — севшим голосом ответил Чимин. — Она будет счастлива.
Он забрал заветную коробочку. Она была маленькой, почти невесомой, но в кармане пальто ощущалась тяжелее надгробной плиты.
Чимин сидел в своей машине на парковке через дорогу от ресторана. Он не должен был здесь находиться. Его рабочий день закончился три часа назад, но ноги сами привели его сюда. Он был словно мазохист, пришедший посмотреть на крушение собственной жизни.
Сквозь панорамное стекло второго этажа он видел их столик.
Чонгук выглядел безупречно. Он улыбался — той самой открытой, искренней улыбкой, которую Чимин видел крайне редко.
Мия сидела напротив. Красивая, легкая, в платье цвета слоновой кости. Она смеялась, качая бокалом вина, и в её движениях было столько грации, что даже Чимин, умирая от ревности, признавал: они выглядят как идеальный кадр из фильма.
Чимин прижал лоб к рулю. В салоне авто пахло блокаторами и застоявшимся кофе.
— Пожалуйста, — прошептал он в пустоту. — Пусть он будет счастлив. Даже если это убьёт меня.
В этот момент в ресторане что-то изменилось. Чимин поднял голову.
Чонгук достал ту самую коробочку. Он открыл её, и даже с такого расстояния было видно сияние камня. Он что-то говорил, его лицо было серьезным и полным надежды.
Но реакция Мии была не такой, как ожидал Чимин.
Она не всплеснула руками. Она не бросилась ему на шею. Напротив, её улыбка медленно угасла. Она положила свою ладонь поверх руки Чонгука, но это был жест утешения, а не согласия. Она качала головой, и по её губам можно было прочитать: «Чонгук-а, я не могу».
Сердце Чимина пропустило удар.
Мия что-то долго объясняла, затем встала, поцеловала Чонгука в щеку и, накинув пальто, быстро вышла из ресторана.
Чонгук остался сидеть один. Его плечи, всегда такие прямые и уверенные, внезапно поникли. Он не убирал кольцо. Он просто смотрел на пустой стул перед собой, и в этом одиноком силуэте было столько боли, что Чимин, не раздумывая, выскочил из машины.
Чимин вошел в полупустой зал ресторана. Официант хотел его остановить, но, узнав личного секретаря господина Чона, отступил.
Чимин подошел к столику тихо. На скатерти лежали те самые белые лилии, которые он заказывал утром. Теперь они казались траурными.
— Господин Чон? — негромко позвал он.
Чонгук вздрогнул. Он поднял голову, и Чимин испугался: в глазах альфы, всегда таких живых и властных, сейчас была пустота.
— Чимин? — голос Чонгука был хриплым. — Что ты здесь делаешь?
— Я… я проезжал мимо. Заметил вашу машину, — соврал Чимин, присаживаясь на край соседнего стула. — Что произошло? Где госпожа Мия?
Чонгук горько усмехнулся и пододвинул к себе бокал с виски, который уже успел заказать.
— Она любит другого, Чимин. Представляешь? Все эти годы я думал, что мы идем к этому… а она просто ждала удобного момента, чтобы сказать, что выходит замуж за какого-то архитектора из Франции.
Он залпом осушил бокал и посмотрел прямо в глаза омеге.
— Я выгляжу жалко, да? Лучший бизнесмен года, который не смог удержать даже одну женщину.
— Вы не жалки, — твердо сказал Чимин, накрывая дрожащую руку Чонгука своей. — Вы — самый достойный человек, которого я знаю. Она просто… она просто не та, кто сможет оценить всё, что вы готовы дать.
Чонгук замер, глядя на их соединенные руки. В этот момент действие мощных блокаторов Чимина начало ослабевать из-за стресса. Тонкий, едва уловимый аромат жасмина — сладкий, но с оттенком печали — начал пробиваться в стерильный воздух ресторана.
Чонгук принюхался, нахмурившись.
— Твой запах… — прошептал он, подаваясь вперед. — Почему он кажется мне таким знакомым?
Чонгук подался вперед, его глаза сфокусировались на лице Чимина, затем скользнули к его шее. Аромат жасмина, прежде подавляемый блокаторами, теперь пробивался сквозь них, становясь сильнее с каждой секундой. Это был запах не просто омеги, а его омеги – успокаивающий, обволакивающий, такой тонкий, что обычно Чимин прятал его глубоко. Но сейчас стресс и близость Чонгука заставили его тело выдать себя.
— Твой запах… — прошептал Чонгук, и в его голосе было что-то новое: не только горечь поражения, но и удивление, смешанное с инстинктивным притяжением. — Почему он так… притягивает?
Чимин чувствовал, как его щеки заливает краска. Он попытался отдернуть руку, но хватка Чонгука усилилась. Альфа был пьян не только виски, но и отчаянием.
— Господин Чон, вы… вы выпили слишком много. Вам нужно домой, — пробормотал Чимин, пытаясь сохранить хоть остатки самообладания.
— Домой? — Чонгук усмехнулся, его взгляд был затуманен. — А что там? Пустой дом? Пустая кровать? — Он резко сжал руку Чимина. — Ты сказал, я не жалок. Докажи это.
Прежде чем Чимин успел что-либо ответить, Чонгук поднялся. Его рост, его альфа-энергия нависли над омегой. Взгляд Чонгука был полон боли, но и дикого, животного желания утешения. Он потянул Чимина за руку.
— Поехали. Не в мой дом. Ко мне в квартиру. Там никто не будет знать.
Чимин не сопротивлялся. Его тело оцепенело от шока, от страха, от безумной, запретной надежды, которая вдруг вспыхнула внутри. Он не мог отказать человеку, который страдал так сильно. Человеку, которого он любил больше жизни.
В квартире Чонгука было темно и тихо. Только приглушенный свет ночного Сеула пробивался сквозь огромные окна. Здесь не было лилий Мии, не было её запаха. Только запах Чонгука — сандал, дождь, разочарование. И теперь к нему примешивался усиливающийся жасмин Чимина.
Чонгук не был нежным. Его поцелуи были требовательными, полными боли, разочарования и отчаяния. Он целовал так, будто пытался заглушить все мысли, все воспоминания о другой. Руки Чонгука срывали одежду Чимина небрежно, но с такой силой, что омега чувствовал себя хрупкой вещью, которую вот-вот сломают.
Чимин отвечал ему с той же страстью, что копилась в нём годами. Он обнимал Чонгука, прижимался к нему, вдыхая его запах, пытаясь впитать каждую молекулу альфы. Для него это было не просто утешение для Чонгука; для него это было единственное мгновение, когда он мог быть рядом с любимым человеком, не как секретарь, а как омега.
Их тела сплетались в танце боли и желания. Чонгук искал забвения в каждом прикосновении, каждом стоне Чимина. Он шептал что-то несвязное, имена, которые Чимин не разбирал, но его действия говорили красноречивее слов. Он брал Чимина жестко, отчаянно, как человек, утопающий в горе.
Чимин чувствовал боль, но она была ничто по сравнению с блаженством быть в объятиях Чонгука. Он царапал спину альфы, глотая свои стоны, чтобы не выдать всей глубины своих чувств. Его запах жасмина смешивался с сандалом Чонгука, создавая взрывной, опьяняющий букет, который заполнял всю спальню.
Когда всё закончилось, Чонгук тяжело дышал, уткнувшись в шею Чимина. Он заснул почти мгновенно, истощенный алкоголем, горем и физической разрядкой. Чимин лежал под ним, обнимая его, и чувствовал, как по его щекам текут слезы. Это была победа, которая ощущалась как поражение.
Утро наступило резко. Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах, обрушиваясь на кровать, где спали двое.
Чимин проснулся первым. Он медленно высвободился из-под руки Чонгука, стараясь не разбудить его. Его тело болело, но сердце, как ни странно, было полно нежности. Он смотрел на спящего Чонгука — его лицо было расслабленным, без привычной маски холодности.
Чонгук проснулся спустя несколько минут. Он резко распахнул глаза, его взгляд мгновенно стал ясным. Он посмотрел на Чимина, на смятые простыни, на свои голые ноги, торчащие из-под одеяла. На его лице проступило осознание, а затем — ужас.
— Ч-Чимин? — голос Чонгука был полон недоверия и отвращения. Он резко отпрянул, отползая на край кровати. — Что… что здесь произошло?
Чимин сжался.
— Господин Чон… вчера… вы были расстроены из-за госпожи Мии…
— Мии? — Чонгук поднялся, быстро натягивая брюки, которые валялись на полу. Его лицо было бледным. — Это… это ошибка. Боже, Чимин! Я был пьян. Я… я не должен был…
Он повернулся к Чимину, который пытался прикрыться простыней.
— Ты! Как ты мог позволить этому случиться? Ты мой секретарь! Это… это было недопустимо!
Чимин почувствовал, как его сердце разрывается на части. Он поднял на Чонгука глаза, полные боли, но и решимости.
— Я не мог вам отказать, господин Чон, — голос Чимина дрожал. — Вы были так несчастны. И если… если это поможет вам хоть на мгновение забыть о своей боли, если это поможет вам пережить этот момент… — Чимин сел, расправляя плечи. — Тогда я согласен. Я согласен спать с вами в каждом углу этой квартиры. В каждом углу вашего дома. В любом месте, где вам будет плохо, и где вы будете нуждаться в забвении. Я буду рядом.
Чонгук замер, его рука застыла на пуговицах рубашки. Он смотрел на Чимина с выражением, которое сложно было прочитать: шок, отвращение, а может быть, и что-то еще, что он сам боялся признать.
— Нет, — наконец выдохнул Чонгук. — Это ошибка. Я… я люблю Мию. Это ничего не значит. Забудь об этом. Прямо сейчас.
Он договорил фразу и, не глядя больше на Чимина, выскочил из спальни. Спустя мгновение послышался хлопок входной двери. Чонгук ушел, оставив Чимина одного в своей огромной, холодной квартире, в которой еще витал их смешанный запах — горечь альфы и бесконечная преданность омеги.
В офисе ничего не изменилось. Те же идеально накрахмаленные воротнички, тот же гул кондиционеров и запах свежей прессы. Но для Чимина воздух стал тяжелым, как свинец.
Когда он вошел в кабинет через два часа после того, как покинул квартиру Чонгука, его руки дрожали. Он поставил кофе на стол, стараясь не смотреть боссу в глаза.
— Ваши записи на утро, господин Чон... — голос Чимина сорвался на полуслове.
Чонгук сидел за столом, в новом костюме, безупречно выбритый. Он даже не поднял головы. Его лицо было каменным, словно той ночи никогда не существовало.
— Чимин, — перебил он холодным, деловым тоном. — По поводу вчерашнего. Я надеюсь, ты уже выпил нужные препараты и привел себя в порядок. Это был инцидент, вызванный стрессом и алкоголем. Я не хочу больше слышать об этом, видеть твои слезы или чувствовать твой... аромат.
Чимин замер. Слова Чонгука били наотмашь.
— Я... я понимаю, господин Чон. Но то, что я сказал в спальне... я не заберу свои слова назад.
Чонгук наконец поднял взгляд. В его глазах не было ни капли того тепла, которое Чимин видел ночью. Только раздражение и глухая стена.
— Твоя преданность похвальна, но она переходит границы. Забудь это. Считай это приказом. Иди работай и продолжай жить своей жизнью. У тебя наверняка есть кто-то на примете, кроме своего босса.
Однажды вечером, когда в офисе остались только они двое, Чонгук снова сорвался. У него не получалось дозвониться до Мии — она заблокировала его номер.
Раздался грохот. Чонгук швырнул тяжелый ежедневник в стену. Чимин, зашедший с документами на подпись, вздрогнул, но не ушел.
— Уходи, Чимин! — рявкнул Чонгук, прижав ладони к вискам. — Я сказал, оставь меня!
— Вы не справляетесь, — тихо сказал Чимин, подходя ближе. Он не боялся гнева альфы. — Вы пытаетесь вытравить её из себя, но только калечите всех вокруг. И себя тоже.
Чонгук резко вскочил, сокращая расстояние между ними. Он схватил Чимина за плечи и встряхнул.
— А что ты мне предлагаешь?! Броситься в твои объятия? Забыться с тобой, потому что ты так удобно подвернулся под руку? Ты этого хочешь — быть моей грелкой, пока я люблю другую?
Чимин посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде была такая бесконечная, тихая жертвенность, от которой у Чонгука перехватило дыхание.
— Да, — прошептал Чимин. — Если это единственное, кем я могу для вас быть... я согласен. Пользуйтесь мной. Ломайте меня. Только не сгорайте в одиночестве.
Чонгук смотрел на него, и его ярость начала сменяться чем-то пугающим и темным. Он не любил Чимина, но его отчаяние требовало выхода, а Чимин стоял перед ним — готовый на всё.
Чонгук смотрел на Чимина сверху вниз, и в его глазах больше не было сочувствия. Только холодный расчет человека, который решил взять то, что ему так настойчиво предлагают, чтобы заглушить собственный внутренний крик.
— Хорошо, — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. — Ты сам этого хотел, Чимин.
Он подошел вплотную, обхватил ладонью шею омеги и заставил его поднять голову.
— Но давай сразу установим правила. Никаких чувств. Никаких нежностей. Для всех ты — мой исполнительный секретарь. То, что происходит за закрытыми дверями, не дает тебе права претендовать на что-то большее.
Чимин судорожно вздохнул, его зрачки расширились от близости альфы.
— Я понимаю.
— И самое главное, — Чонгук усилил хватку, его голос стал опасно тихим. — Ты будешь пить самые сильные препараты. Я не допущу появления ребенка. Если ты совершишь «ошибку» и забеременеешь... я лично отвезу тебя в клинику и заставлю сделать аборт. Мне не нужны наследники от того, кого я не люблю. Ты меня понял?
Эти слова были подобны ледяному ножу, вонзенному в живот. Чимин на мгновение зажмурился. Природа омеги внутри него кричала от ужаса при мысли о такой жестокости, но любовь к Чонгуку — болезненная, маниакальная — оказалась сильнее.
— Понял, — прошептал Чимин. — Я буду принимать всё, что нужно. Я согласен.
Жизнь превратилась в сюрреалистичный театр.
Днем они были образцом профессионализма. Чимин приносил документы, планировал встречи и отвечал на звонки Мии (которая иногда всё же звонила, вызывая у Чонгука вспышки надежды, а затем — черной ярости).
Но как только солнце садилось, а двери кабинета или квартиры Чонгука закрывались, маски сбрасывались.
В машине Чонгуке мог прижать Чимина к кожаному сиденью прямо на подземной парковке, беря его грубо и быстро, даже не снимая пиджака.
В спальне это никогда не было похоже на занятия любовью. Это было выплеском агрессии. Чонгук вымещал на Чимине свою обиду на Мию, свою злость на весь мир. Он оставлял синяки на бедрах омеги, которые Чимин потом тщательно прятал под высокими воротниками и плотной тканью брюк.
Чимин стал похож на тень. Он исправно пил гормональные таблетки, которые подавляли не только фертильность, но и его общее состояние. У него часто кружилась голова, его тошнило по утрам от химии, но он молчал.
«Зато он касается меня», — думал Чимин, глядя в зеркало на свои потухшие глаза. — «Зато в эти моменты он не думает о ней. Он выкрикивает проклятия, он дышит мне в шею, он здесь».
Однажды, во время долгого совещания, Чимин почувствовал, что земля уходит из-под ног. Сильнейшие блокаторы и контрацептивы в сочетании с вечным недосыпом дали сбой.
Он побледнел настолько, что стал похож на лист бумаги. В какой-то момент ручка выпала из его пальцев.
Чонгук, сидевший во главе стола, прервал свою речь и холодно посмотрел на него.
— Господин Пак, если вы не в состоянии вести протокол, покиньте помещение.
Чимин поклонился, едва удерживаясь на ногах, и вышел. В туалете его вырвало. Он сидел на холодном кафеле, дрожа всем телом, когда дверь открылась. Вошел Чонгук. Он запер дверь на защелку и подошел к кабинке.
— Ты что, плохо пьешь таблетки? — вместо вопроса о самочувствии, в его голосе прозвучало подозрение. Он схватил Чимина за плечо и рывком поднял. — Я предупреждал тебя. Если это то, о чем я думаю...
— Нет, — прохрипел Чимин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это просто побочный эффект. Я выпил двойную дозу, чтобы ваш запах... чтобы мой жасмин не пробился. Не беспокойтесь, господин Чон. Я помню о ваших условиях.
Чонгук на мгновение замер, глядя на дрожащего, изможденного омегу. В глубине его души на секунду шевельнулось что-то похожее на жалость, но он быстро подавил это, вспомнив вчерашний пост Мии в соцсетях, где она сияла рядом со своим архитектором.
— Хорошо. Приведи себя в порядок. Вечером поедешь ко мне. Мне был тяжелый день.
Загородный дом встретил их темнотой и запахом соснового леса. Здесь не было случайных свидетелей, и Чонгук позволил своей темной стороне выйти наружу. Как только дверь захлопнулась, он сорвал с Чимина пальто, буквально вталкивая его в гостиную.
Всё происходящее напоминало не близость, а экзекуцию. Чонгук действовал резко, почти механически. Он не смотрел в глаза, не касался губ — он просто забирал то, что, по его мнению, ему принадлежало по праву «сделки».
Когда всё закончилось на холодном кожаном диване, Чимин лежал, уткнувшись лицом в подушку. Его тело ныло от грубых хваток, а на запястьях краснели следы от пальцев альфы. Чонгук уже стоял у окна, застегивая пуговицы рубашки и глядя на темный лес, словно Чимина и вовсе не было в комнате.
Чимин медленно сел, дрожащими руками натягивая одежду. Его голос прозвучал тихо, надтреснуто, нарушая звенящую тишину:
— Вы ни на секунду... ни на одну гребаную секунду не были нежны со мной, Чонгук.
Он впервые назвал его по имени вслух, без официальных приставок. В его голосе не было злости, только бесконечная, выжженная пустыня.
— Вы берете меня так, будто хотите уничтожить. Будто наказываете меня за то, что я — это я, а не она.
Чонгук медленно обернулся. Его лицо в лунном свете казалось гипсовой маской — красивой и абсолютно мертвой. Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.
— А ты на что рассчитывал, Чимин? — Чонгук сделал шаг к нему, засунув руки в карманы. — На романтический ужин? На шепот на ушко?
Он подошел вплотную и, наклонившись, прошипел прямо в лицо омеге:
— Нежность — это то, что я копил годами для Мии. Это драгоценность, которую я берег только для неё. Я буду нежным только с ней. С женщиной, которую я люблю. А ты... — он окинул Чимина пренебрежительным взглядом, — ты сам предложил использовать себя. Ты — мой способ сбросить напряжение, мой громоотвод. Не путай секс с любовью, а свое место — с её.
Чимин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Каждое слово Чонгука было как плевок в душу.
— Я понял, — прошептал Чимин, вставая. Его ноги подкашивались, но он заставил себя стоять прямо. — Простите, господин Чон. Я просто... на мгновение забыл, что я для вас — пустое место.
— Вот и не забывай, — бросил Чонгук, уже теряя к нему интерес. — Иди в гостевую спальню. И не забудь выпить свои таблетки. Я не хочу завтра обсуждать «последствия».
Чимин вышел из комнаты, едва дыша. Он зашел в ванную, включил ледяную воду и начал тереть кожу там, где остались следы Чонгука. Он ненавидел себя за то, что даже сейчас, после этих слов, его сердце предательски замирало от одного воспоминания о запахе сандала.
Он достал блистер с таблетками. Его пальцы дрожали. Он выпил две сразу, запивая их прямо из-под крана, чувствуя, как внутри всё окончательно замерзает.
Утро в офисе началось как обычно, но в воздухе вибрировало напряжение. Чимин, бледный и осунувшийся после ночи в загородном доме, едва держался на ногах. Синяки на ключицах жгли под тканью рубашки, напоминая о каждом резком движении Чонгука.
В одиннадцать часов двери приемной распахнулись. В облаке дорогого парфюма и с ослепительной улыбкой вошла Мия.
— Чимин-а! Привет! Гук-и у себя? — она даже не ждала ответа.
Чимин не успел ее остановить. Он видел через стеклянную перегородку, как Чонгук, заметив её, вскочил со своего кресла. Его лицо, которое еще минуту назад было холодным и суровым, преобразилось. На нем расцвела та самая нежность, о которой он говорил ночью.
— Мия? Что ты здесь делаешь? — голос Чонгука вибрировал от волнения.
— Я совершила ошибку, Гук-и... — она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх. — Париж был ошибкой. Он был ошибкой. Я поняла, что никто не заботится обо мне так, как ты.
Чимин видел, как Чонгук осторожно, почти благоговейно коснулся её щеки. В этом жесте было столько трепета, сколько Чимин не получил бы и за тысячу лет. Альфа притянул её к себе в мягком, защищающем объятии.
— Я здесь. Я никуда не уходил, — прошептал Чонгук.
Чимин почувствовал, как в горле закипает желчь. Он резко развернулся и вышел из приемной, почти выбежав на лестничную клетку. Ему нужно было вдохнуть хоть немного воздуха, который не был бы отравлен чужим счастьем.
Через два часа, когда Мия ушла, Чонгук вызвал Чимина к себе. Альфа выглядел окрыленным. Он стоял у окна, заложив руки за спину.
— Она вернулась, Чимин. Ты слышал? — в его голосе было торжество.
— Слышал, господин Чон. Поздравляю, — Чимин старался, чтобы его голос звучал ровно, хотя внутри всё выгорело. — Значит... наше «соглашение» закончено?
Чонгук медленно обернулся. Его взгляд снова стал деловым и холодным.
— Нет. Пока нет.
Чимин вздрогнул.
— Но почему? Вы же получили то, что хотели. Она здесь. Она ваша.
— Мия вернулась, но она еще не сказала «да», — Чонгук подошел к столу и сел, сложив пальцы в замок. — Мне нужно время, чтобы снова завоевать её доверие, подготовить свадьбу. И пока это происходит... мне нужно куда-то девать свое напряжение. Ты ведь сам сказал, что согласен на всё.
— Вы хотите продолжать спать со мной, пока ухаживаете за ней? — Чимин не верил своим ушам. — Почему... почему вы так со мной поступаете? Это же пытка.
Чонгук пожал плечами, и эта обыденность жеста была самой жестокой частью их разговора.
— Потому что это удобно. Ты надежный, ты молчишь, ты принимаешь таблетки. Мы будем продолжать наши встречи, Чимин. До тех пор, пока я не надену ей кольцо на палец в церкви. В тот день мы закончим. А пока — не расслабляйся. Вечером жду тебя в квартире.
Чимин смотрел на него и видел перед собой незнакомца. Тот Чонгук, которого он любил, никогда бы так не поступил. Или, может быть, он просто никогда не знал настоящего Чонгука?
— Вы женитесь на ней, — повторил Чимин бесцветным голосом. — А до этого дня я — ваша вещь.
— Если тебе так проще это называть — пусть будет так, — бросил Чонгук, возвращаясь к бумагам. — Можешь идти. И купи по дороге в квартиру вина. Того, что любит Мия. Хочу привыкнуть к его вкусу.
Чимин вышел, прикрыв за собой дверь. Его рука потянулась к карману, где лежал блистер с лекарствами. Он выпил еще одну таблетку, даже не запивая водой. Горечь пластика была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.
Сеул сиял огнями, но для Чимина мир сузился до размеров заднего сиденья роскошного автомобиля Чонгука. Теперь он не просто секретарь — он стал чем-то вроде личного лакея для пары.
— Чимин-а, — мягко позвала Мия, поворачиваясь к нему с переднего сиденья. — Ты не мог бы подержать мою сумочку и забрать эти пакеты из бутика? Мы с Гук-и хотим зайти в кафе, не хочется таскаться с вещами.
— Конечно, госпожа Мия, — тихо ответил Чимин, принимая гору брендовых пакетов.
Чонгук даже не посмотрел в зеркало заднего вида. Он держал Мию за руку, переплетая свои пальцы с её, и большим пальцем поглаживал её ладонь. Теми самыми руками, которыми вчера ночью он до боли сжимал бедра Чимина в темной квартире, не проронив ни единого ласкового слова.
Они сидели в элитном заведении. Чонгук и Мия за центральным столиком, а Чимин — за маленьким столом в углу, «на связи», якобы для того, чтобы в любой момент ответить на рабочие звонки. Но на самом деле он был здесь просто для того, чтобы Чонгуку было кому подать плащ Мии или вызвать такси.
Чимин смотрел. Он не мог отвернуться.
Он видел, как Чонгук поправляет выбившийся локон из прически Мии. Как он пододвигает ей стул. Как он смеется над каждой её глупой шуткой.
«С ней он дышит», — думал Чимин, ковыряя остывший салат. — «С ней он — человек. Со мной он — зверь, который просто хочет заглушить голод».
Когда Мия отошла в дамскую комнату, Чонгук на мгновение обернулся к Чимину. Его взгляд мгновенно похолодел, нежность стерлась, как мел с доски.
— Чего ты застыл с таким лицом, Чимин? — бросил он шепотом. — Испортишь Мие настроение своей похоронной миной — завтра в офис можешь не приходить.
— Мне больно смотреть на это, — сорвалось с губ Чимина прежде, чем он успел себя остановить. — Вы так добры к ней...
— Я же сказал тебе: она — моя жизнь, — отрезал Чонгук, поправляя галстук. — А ты — моя привычка. Грязная, удобная привычка. Привыкни уже к этому сам.
Когда они довезли Мию до её дома, и Чонгук долго прощался с ней у подъезда, целуя её в лоб под светом фонарей, Чимин сидел в машине, впиваясь ногтями в ладони до крови.
Как только Чонгук сел в машину и они доехали до его дома, всё изменилось. Никаких поцелуев в лоб. Чонгук грубо затащил Чимина в спальню, даже не включая свет.
— Ты сегодня слишком много на неё смотрел, — прорычал Чонгук, швыряя Чимина на кровать. — Завидуешь? Хочешь того же?
Он брал его жестко, почти с яростью, вымещая раздражение от того, что Мия снова не осталась с ним на ночь. Чимин не сопротивлялся. Он привык. Он закрыл глаза и представлял, что эти сильные руки принадлежат тому Чонгуку, который только что улыбался Мие.
— Да... — шептал Чимин, кусая губы, чтобы не закричать от физической и душевной боли. — Да, я привык... Я всё приму... только не прогоняйте.
После всего Чонгук, как обычно, отвернулся к стене, оставляя Чимина в холодном поту и с привкусом крови во рту.
— Завтра у неё примерка платьев, — бросил Чонгук уже засыпая. — Ты поедешь с ней. Поможешь выбрать то, в котором она пойдет со мной под венец. Ты ведь лучше всех знаешь её вкус.
Чимин лежал в темноте, глядя в потолок. Он понял, что окончательно сломан. В нем больше не осталось гордости, только эта страшная, паразитическая любовь, которая заставляла его радоваться даже этим грубым прикосновениям, потому что они были единственным, что связывало его с Чонгуком.
***
Сцена в элитном свадебном салоне была наполнена иронией, которая душила Чимина. Повсюду был белоснежный шелк, кружева и сияние страз — символы чистоты и любви, к которым Чимин не имел никакого отношения.
Мия крутилась перед огромным зеркалом в платье с длинным шлейфом. Она выглядела как ангел. Чимин стоял позади, покорно держа её туфли и букет-дублер.
— Чимин-а, помоги мне с застежкой на спине, — попросила Мия, сияя от счастья. — Кажется, корсет слишком тугой.
Чимин подошел ближе. Его руки дрожали, когда он коснулся дорогой ткани. Он наклонился, чтобы зацепить крючок, и в этот момент воротник его рубашки чуть съехал в сторону.
Мия замерла. Её глаза расширились, когда она увидела в отражении зеркала на светлой коже Чимина яркое, налитое кровью пятно. Это не был случайный след — Чонгук вчера намеренно впился в его шею, оставляя клеймо там, где его сложнее всего скрыть.
— О боже, Чимин! — Мия резко обернулась, едва не запутавшись в подоле. Она коснулась пальцами его шеи, заставив омегу вздрогнуть. — Это что, засос? Такой огромный...
Чимин мгновенно отпрянул, судорожно поправляя воротник. Его лицо залила краска стыда.
— Простите... я... это просто...
— Не извиняйся! — Мия весело рассмеялась, хотя в её глазах мелькнула тень подозрения. — Я и не знала, что у нашего тихого секретаря кипят такие страсти. У тебя появился альфа?
Чимин молчал, глядя в пол. Его сердце колотилось где-то в горле.
— Судя по тому, какой след он оставил... — Мия прищурилась, внимательно изучая побледневшего омегу. — Он очень тебя любит, да? Такой собственник. Прямо как мой Гук-и. Знаешь, он тоже иногда бывает таким грубым, когда ревнует, но это так льстит... Ты, должно быть, очень дорог этому человеку, раз он так метит свою территорию.
Слова Мии «он очень тебя любит» прозвучали как издевка судьбы. Чимин едва сдержал истерический смех. Любит? Если бы она знала, что этот след оставил её «идеальный жених» в порыве злости на неё же. Если бы она знала, что для Чонгука этот засос — не знак любви, а метка на скоте, чтобы показать, кто здесь хозяин.
— Да... — выдавил из себя Чимин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Он... он очень страстный.
— Ты выглядишь так, будто сейчас расплачешься, — Мия вдруг стала серьезной. Она взяла его за руки. — Он тебя обижает? Если этот альфа ведет себя плохо, ты только скажи. Чонгук с ним быстро разберется, ты же знаешь, как он ценит тебя как сотрудника.
Чимину захотелось закричать. Он представил, как Чонгук «разбирается» сам с собой.
— Нет, всё хорошо, госпожа Мия. Просто... голова немного кружится от лекарств.
— Ох, бедняжка. Садись скорее, — она усадила его на пуфик. — Тебе нужно отдохнуть. А я пока выберу фату. Представляешь, Гук-и сказал, что хочет самую длинную, чтобы все видели, какая я красивая невеста. Он такой нежный в последнее время, постоянно дарит подарки, целует руки... Я никогда не видела его таким мягким.
Чимин сидел, вцепившись пальцами в обивку пуфика. Он слушал о «нежном Чонгуке» и чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает. Каждое слово Мии было подтверждением его ничтожности. С ней — нежность, фата и обещания. С ним — синяки, засосы-метки и таблетки от нежеланных детей.
Вечером того же дня в кабинете Чонгука.
Чонгук сидел в кресле, расслабив узел галстука. Чимин стоял перед ним, докладывая о результатах примерки.
— Мия заметила след, — тихо сказал Чимин.
Чонгук даже не дрогнул. Он лишь лениво ухмыльнулся, глядя на шею секретаря.
— И что? Она догадалась?
— Нет. Она сказала, что мой альфа, должно быть, очень меня любит.
Чонгук громко расхохотался. Этот смех был холодным и режущим.
— Любит? Надо же, какое воображение. Она всегда была слишком романтичной.
Он резко встал и подошел к Чимину, грубо хватая его за подбородок.
— Ты же не вздумал ей подыгрывать и верить в эту чушь? Я оставил это, чтобы ты помнил, чей ты, пока ходишь за ней хвостом. Чтобы ты не забывал, кто твой хозяин, пока она щебечет о свадьбе.
— Я не забываю, — прошептал Чимин, закрывая глаза. — Я никогда не забываю.
***
Прошло три месяца — бесконечный цикл из дневного унижения и ночного саморазрушения. Подготовка к свадьбе вышла на финишную прямую: приглашения разосланы, банкетный зал забронирован, а Мия сияет ярче любого бриллианта.
Вечером, за неделю до торжества, Чонгук снова привез Чимина в загородный дом. Ему нужно было «сбросить пар» перед последним рывком. На улице было прохладно, пахло сырой хвоей и наступающими сумерками.
Чонгук не стал заходить в дом. Он вытащил Чимина из машины прямо у кромки леса, прижав его спиной к холодному стволу старого дуба.
— Господин Чон, здесь... холодно... — прошептал Чимин, дрожа не столько от ветра, сколько от осознания близости конца их «сделки».
Чонгук не слушал. Он рывком развернул его, заставляя упереться руками в кору дерева, и бесцеремонно задрал одежду. Он подхватил Чимина под бедра, удерживая его на весу за счет своей силы. Мышцы альфы перекатывались под дорогой тканью пиджака, а его дыхание — горячее, тяжелое — обжигало ухо омеги.
— Молчи, — приказал Чонгук, входя резко и глубоко. — Просто молчи и делай то, для чего ты здесь.
Чимин вскрикнул, впиваясь пальцами в грубую кору, чувствуя, как щепки впиваются под ногти. Боль физическая смешивалась с невыносимой душевной агонией. Чонгук двигался ритмично и мощно, его движения были лишены даже намека на ласку. Это был акт владения, окончательное утверждение своего превосходства перед тем, как «остепениться».
— Еще неделя, Чимин-а... — прорычал Чонгук, сильнее сжимая его бедра, отчего там наверняка останутся черные синяки. — Всего одна неделя. И я наконец надену это кольцо ей на палец.
Он заставил Чимина повернуться к нему лицом, всё еще удерживая его на весу. В лунном свете глаза Чонгука горели диким, торжествующим огнем.
— Я буду счастлив, понимаешь? — он почти смеялся в лицо омеге, в то время как их тела продолжали сталкиваться в грубом ритме. — Я буду просыпаться с ней, я буду чувствовать её запах, а не твой химический жасмин. Я забуду эту грязь, как страшный сон.
Чимин смотрел на него сквозь пелену слез. Его ноги затекли, спина болела от столкновений с деревом, но слова Чонгука ранили глубже.
— Вы правда верите... что сможете просто вычеркнуть это? — выдохнул Чимин, цепляясь за плечи альфы.
— О, поверь мне, я сделаю это с огромным удовольствием, — Чонгук толкнул его в последний раз, содрогаясь от разрядки. Он небрежно опустил Чимина на землю. — Ты был полезен, Пак. Ты отлично справился с ролью подстилки. Но скоро моему счастью больше никто и ничего не будет мешать. Иди в машину. И выпей свои таблетки. Двойную дозу. Я не хочу, чтобы в мой медовый месяц мне позвонили с новостями о твоих проблемах.
Чимин стоял на подкашивающихся ногах, поправляя разорванную рубашку. Он смотрел в спину уходящему Чонгуку и понимал: тот действительно верит, что счастье можно построить на чужих обломках.
Он достал из кармана помятую пачку таблеток. Руки тряслись. В голове звенело от слов «буду счастлив». Чимин посмотрел на две белые таблетки на своей ладони. Он уже неделю не пил их — его организм начал отторгать химию, вызывая жуткие боли.
«Он будет счастлив», — эхом отозвалось в голове.
Чимин медленно разжал кулак, и таблетки упали в густую лесную траву, исчезнув навсегда.
****
Месяц отсрочки стал для Чонгука испытанием для нервов, а для Чимина — продлением его личной казни. Мия сияла на приемах и благотворительных вечерах, укрепляя статус будущей госпожи Чон, в то время как Чонгук становился всё более нетерпеливым и раздражительным.
Вечер после очередного светского раута, куда Чонгук возил Мию. Проводив её до дверей и запечатлев на её губах долгий, благоговейный поцелуй, Чонгук вернулся в машину, где на заднем сиденье, как верная тень, ждал Чимин.
Как только дверь захлопнулась, атмосфера в салоне изменилась. Чонгук сорвал с себя галстук, его глаза потемнели от скопившегося за вечер напряжения. Он не поехал домой. Он свернул в неосвещенный переулок и заглушил мотор.
— Иди сюда, — коротко приказал он.
Чимин послушно перебрался вперед, зная, что сопротивление только разозлит зверя. Чонгук грубо потянул его на себя, усаживая на свои бедра лицом к лобовому стеклу. Кожаные сиденья были холодными, но тело альфы обжигало.
Он брал Чимина прямо здесь, в тесном пространстве автомобиля, где пахло дорогим парфюмом Мии, который всё еще держался на пиджаке Чонгука. Движения альфы были резкими, почти конвульсивными. Он впивался пальцами в бедра Чимина, оставляя багровые пятна, и каждый его толчок выбивал из омеги судорожный выдох.
— Она... она была великолепна сегодня, — прохрипел Чонгук, зарываясь лицом в изгиб шеи Чимина, но обращаясь не к нему. — Ты видел, как на неё все смотрели? Она — совершенство.
Чимин закусил губу до крови, чтобы не закричать. Ему казалось, что его разрывает на части не только физически, но и духовно. Чонгук использовал его тело как тренажер, в то время как его разум был полностью занят другой.
— Она самая лучшая девушка в мире, Чимин-а... — Чонгук перешел на рваный шепот, ускоряя темп. Его дыхание стало обжигающим. — Никто не сравнится с ней. Никто.
В момент пика Чонгук сильно толкнулся вперед, кончая внутрь Чимина с такой силой, что омега невольно выгнулся, хватая ртом воздух. В этот момент альфа крепко зажмурился, представляя на месте Чимина ту, о которой грезил.
Когда всё закончилось, Чонгук не стал обнимать его. Он просто откинул голову на подголовник, тяжело дыша, и спустя минуту равнодушно подтолкнул Чимина в плечо.
— Слезай. Приведи себя в порядок и пересядь назад.
Чимин, дрожащими руками поправляя одежду, чувствовал, как внутри него разливается тепло от того, что Чонгук только что сделал, и одновременно — ледяная пустота от его слов. Он перебрался на заднее сиденье, ощущая липкую влагу между ног — ту самую, которая по условию договора не должна была привести к последствиям.
Но Чимин уже неделю не прикасался к таблеткам. Его желудок просто не принимал их, а сердце... сердце тайно надеялось на то, что Чонгук никогда ему не простит.
Чонгук посмотрел в зеркало заднего вида, поправляя прическу.
— Еще месяц, Чимин. Потерпи. Скоро ты будешь свободен от этой «работы». Мия заслуживает того, чтобы я был только её.
— Конечно, господин Чон, — прошептал Чимин, глядя в окно на ночной Сеул. — Она заслуживает всего самого лучшего.
***
Три недели пролетели как в тумане, но этот туман был пропитан страхом. Чимин просыпался на рассвете от жуткой тошноты, зажимая рот рукой и проглатывая желчь, лишь бы не разбудить Чонгука, если они были вместе, или не привлечь внимания соседей.
Он смотрел на себя в зеркало: кожа стала почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие тени. Но самое страшное было не это. Его запах — тот самый жасмин, который он травил блокаторами месяцами — начал меняться. Он стал густым, молочно-сладким, обволакивающим. Так пахнут только беременные омеги, чьи тела начинают защищать зародившуюся жизнь.
Чимин сидел на полу в ванной, сжимая в руках положительный тест. Две полоски казались ему смертным приговором.
«Он убьет меня», — билось в голове. — «Он же сказал... он отвезет меня в клинику и заставит...»
Чимин представил холодные глаза Чонгука, его брезгливый тон, и его затрясло. В памяти всплыли слова: «Мне не нужны наследники от того, кого я не люблю».
— Осталась неделя, — прошептал Чимин, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Всего одна неделя до их свадьбы. Я просто должен продержаться.
Чимин стал мастером маскировки. Он наклеивал по три пластыря-подавителя на шею, обливался самым резким одеколоном, чтобы перебить свой истинный аромат, и носил свободные рубашки, хотя срок был еще слишком мал.
Чонгук был на пике своего счастья. Он светился, обсуждая последние детали свадьбы.
— Чимин, закажи вертолет на субботу. Мы с Мией решили улететь сразу после банкета, — бросил Чонгук, даже не глядя на секретаря. — И подготовь все документы для передачи дел моему заместителю на время медового месяца.
— Да, господин Чон, — ответил Чимин, стараясь дышать через раз, чтобы не спровоцировать приступ тошноты от запаха кофе на столе босса.
— Ты какой-то заторможенный, — Чонгук нахмурился, наконец подняв взгляд. Он принюхался. — Что за дешевый парфюм на тебе? Он воняет так, что у меня голова болит.
— Простите... я сменил марку. Больше не повторится.
Чонгук раздраженно махнул рукой.
— Плевать. После свадьбы мне всё равно будет не до твоего парфюма. Ты свободен. Иди.
Чимин вышел из кабинета, едва сдерживая рыдания. Каждое слово Чонгука было напоминанием: он здесь лишний. Он — досадная помеха, грязная тайна, которую скоро выкинут за порог.
Чимин уже всё решил. Он не будет просить денег, не будет устраивать сцен. В день свадьбы, когда Чонгук и Мия будут давать клятвы перед сотнями гостей, он просто соберет свой маленький чемодан и исчезнет. Сменит номер, уедет в маленький городок у моря или в горы, где никто не знает «исполнительного секретаря господина Чона».
Он будет растить этого ребенка один. В тишине. Сохраняя в сердце крупицы той любви, которую он когда-то испытывал к альфе, и стараясь забыть ту жестокость, которой этот альфа его наградил.
Вечером того же дня Чонгук снова вызвал его к себе домой.
— Последний раз, Чимин, — сказал Чонгук, расстегивая ремень. — Завтра Мия переезжает сюда окончательно, так что сегодня мы заканчиваем.
Чимин лег на кровать, закрыв глаза. Он чувствовал, как внутри него теплится крошечная жизнь, и когда Чонгук грубо вошел в него, омега впервые не чувствовал удовольствия. Только холодное, леденящее желание защитить то, что Чонгук так ненавидел, даже не зная о его существовании.
— Будьте счастливы с Мией, — прошептал Чимин в подушку, пока Чонгук двигался над ним, выплескивая последние капли своей похоти перед «чистой» семейной жизнью.
Чонгук ничего не ответил. Он просто закончил, оделся и ушел в душ, даже не обернувшись.
В комнате витал запах остывающей страсти и едва уловимый, новый аромат Чимина, который Чонгук всё ещё не мог распознать, списывая его на странный парфюм.
Чимин стоял у края кровати, его пальцы дрожали, когда он застегивал пуговицы рубашки. Его кожа в свете ночника казалась жемчужной, какой-то неестественно мягкой и сияющей — так расцветает омега, когда внутри него зарождается новая жизнь.
Чонгук, наблюдая за ним с постели, вдруг почувствовал странный укол чего-то похожего на меланхолию. Он поднялся, подошел сзади и обнял Чимина со спины, положив подбородок ему на плечо. Его сильные руки замкнулись на животе омеги — прямо там, где под слоем ткани скрывалась их общая тайна, о которой альфа не должен был узнать никогда.
— Ты был хорошей вещью, Чимин-а, — прошептал Чонгук, вдыхая запах его волос. В его голосе не было злости, только спокойное, жестокое признание факта. — Удобной. Преданной. Я даже буду немного скучать по этой твоей покорности.
Чимин замер. Сердце в груди забилось как пойманная птица. Он медленно повернулся в кольце его рук и посмотрел Чонгуку в глаза. В этот раз в его взгляде не было привычного страха или боли. Только бесконечная, тихая печаль и прощание.
Чимин искренне, слабо улыбнулся.
— А вы хороший человек, Чонгук-и... где-то там, глубоко. Просто ваше сердце принадлежит не мне. И это нормально.
Омега поднялся на носочки и сам инициировал поцелуй. Это был не тот страстный и требовательный контакт, к которому они привыкли. Это был мягкий, невесомый поцелуй — долгое прощание. Чимин вложил в него всю свою невысказанную любовь, всю благодарность за редкие моменты близости и всю боль за разбитые надежды.
— Что это с тобой? — Чонгук чуть отстранился, удивленный этой внезапной смелостью.
— Ничего, — прошептал Чимин, касаясь ладонью щеки альфы. — Я просто хочу запомнить. Каждое мгновение. Чтобы потом мне было что вспоминать, когда всё закончится.
Чонгук усмехнулся, его эго было удовлетворено этими словами. Он перехватил руку Чимина и поцеловал ладонь, не подозревая, что делает это в последний раз.
— Я буду очень счастлив с Мией, Чимин. Мы уедем, построим настоящую семью. Она — то, ради чего я живу. А ты... ты найдешь себе кого-то попроще. Кого-то, кто будет ценить твой жасмин.
— Да, — эхом отозвался Чимин, медленно отступая к двери. — Наверное. Будьте счастливы, господин Чон. По-настоящему.
Когда Чимин вышел и закрыл за собой дверь, он прислонился к ней спиной и сполз на пол. Он обхватил себя руками, защищая живот.
«Он будет счастлив», — повторял он про себя. — «А мы будем свободны. Прости, малыш, но твой папа никогда не узнает о тебе. Так будет лучше для всех».
***
День свадьбы, который должен был стать вершиной триумфа Чонгука, начался с оглушительной, мертвой тишины.
Огромный банкетный зал отеля «Shilla» был залит светом и украшен теми самыми белыми лилиями, которые так любила Мия. Чонгук стоял перед зеркалом в смокинге, поправляя запонки, но его отражение казалось ему чужим. В груди нарастало странное, липкое чувство тревоги. Будто из его фундамента выбили кирпич, и всё здание вот-вот рухнет.
— Где Чимин? — резко спросил он, когда в гримерку зашел его помощник. — Почему отчет по гостям у тебя, а не у него?
— Господин Чон... — помощник замялся, пряча глаза. — Пак Чимин не пришел.
— Что значит «не пришел»? — Чонгук развернулся, и его голос зазвенел от ярости. — У него мой телефон, график, ключи от резервного авто! Звони ему!
— Он не отвечает, господин Чон. И... вот.
Помощник протянул ему белый конверт. Внутри лежал короткий текст заявления об увольнении без объяснения причин и пропуск в офис, аккуратно разрезанный пополам.
В этот момент мир вокруг Чонгука пошатнулся. «Хорошая вещь» исчезла. Его «привычка», его тихая тень, которая всегда была на расстоянии вытянутой руки, просто... испарилась. Он вспомнил тот прощальный поцелуй четыре дня назад. Искреннюю улыбку. Слова «Я просто хочу запомнить».
Это было прощание.
— Гук-и, ты готов? — В комнату заглянула Мия в облаке фаты, сияющая и прекрасная.
Чонгук посмотрел на неё, и впервые за все годы он не почувствовал ничего, кроме удушья. Она была его мечтой, но сейчас эта мечта казалась пресной и пустой по сравнению с той дырой, что образовалась на месте Чимина.
— Прости, — бросил он, даже не глядя на невесту.
— Что? Чонгук! — вскрикнула Мия, но он уже бежал мимо неё.
Он сорвался с места, игнорируя крики родителей, вспышки камер и протесты охраны. Он сел в машину и гнал по улицам Сеула, нарушая все правила, пока не затормозил у дома Чимина.
Он выбил дверь, не дожидаясь, пока ему откроют.
— Чимин! — крикнул он, врываясь внутрь. — Пак Чимин, это не смешно! Выходи сейчас же!
Но ответа не было. Квартира встретила его стерильной чистотой.
Чонгук метался по комнатам, распахивая шкафы — они были пусты. На кухне не было ни одной кружки. В ванной не было зубной щетки.
Он упал на кровать, где еще недавно мог бы витать запах жасмина, и судорожно вдохнул. Но там не пахло Чимином. Там пахло только бытовой химией и пустотой. Чимин стер себя из этой жизни. Он забрал свой запах, свою преданность и ту самую тихую любовь, которую Чонгук топтал ногами.
В углу, на прикроватной тумбочке, Чонгук заметил маленький клочок бумаги. Он схватил его. Там была всего одна строчка, написанная аккуратным почерком Чимина:
«Будьте счастливы с ней. Вы получили всё, что хотели».
Чонгук сжал бумагу, и в этот момент в пустой квартире раздался его тихий, надрывный стон. Он только сейчас понял: вместе с «вещью» у него отобрали душу. Он получил Мию, получил статус, получил идеальную жизнь. Но он потерял единственного человека, который любил его не за деньги или положение, а просто за то, что он есть.
И где-то в глубине этого осознания бился страх: он вспомнил, как Чимин в последние дни пил лекарства и как изменился его взгляд. Чонгук еще не знал, что в этот самый момент Чимин сидит в автобусе, увозящем его далеко от Сеула, прижимая ладонь к животу и шепча: «Мы справимся, малыш. Мы будем счастливы без него».
Чонгук не вернулся на свадьбу. Он проигнорировал сотни звонков от Мии, гневные сообщения отца и панику акционеров. Его жизнь, которая казалась такой выверенной и идеальной, рухнула в тот самый момент, когда он осознал: Чимин ушел не просто из офиса, он ушел из его реальности.
Чонгук задействовал все ресурсы своей корпорации. Он нанял лучших частных детективов, поднял записи со всех камер видеонаблюдения Сеула, отследил банковские карты и телефонные вышки.
— Найдите его! — орал он в кабинете, сметая документы со стола. — Мне плевать, сколько это будет стоить! Если нужно, переройте всю страну, каждый подвал, каждый порт!
Но Пак Чимин подготовился слишком хорошо. Последний след обрывался на автовокзале, где камеры зафиксировали его фигуру в глубоком капюшоне. Он купил билет за наличные, и с этого момента он словно растворился в воздухе.
Прошел месяц. Свадьба была официально отменена, что вызвало грандиозный скандал. Мия ушла, напоследок влепив Чонгуку пощечину и назвав его сумасшедшим. Но ему было всё равно.
Чонгук перестал спать. Он переехал в квартиру Чимина, потому что только там он мог чувствовать хоть какую-то связь с ним. Он часами сидел на полу, прислонившись к пустой кровати, и вглядывался в темноту.
Его память, раньше такая четкая в бизнесе, теперь стала его палачом. Он вспоминал каждый момент:
Как Чимин заходил с кофе, а он даже не смотрел на него.
Как грубо он брал его в машине, выплескивая злость.
Как Чимин дрожал под ним, но всё равно шептал, что Чонгук — хороший человек.
«Я же ломал его... каждый день», — Чонгук закрыл лицо руками, чувствуя, как по щекам текут обжигающие слезы. — «Я называл его вещью, а он был единственным, кто по-настоящему дышал со мной в унисон».
Самым страшным воспоминанием была та ночь в загородном доме и слова о «нежности». Чонгук ненавидел себя за то, что обещал нежность Мие, которая в итоге бросила его, как только запахло проблемами, и лишил её того, кто отдавал ему всего себя без остатка.
Он вспомнил странный, сладкий запах жасмина в последнюю неделю. Вспомнил бледность Чимина и то, как тот прикрывал живот рукой.
— Нет... — выдохнул Чонгук, и его сердце пропустило удар от страшной и одновременно безумной догадки. — Таблетки... Он перестал их пить.
Он бросился к мусорному ведру, которое клининговая служба уже давно вынесла, метался по пустой кухне, надеясь найти хоть какое-то подтверждение. Если Чимин был беременен... если он ушел, нося в себе его ребенка...
— Я найду тебя, Чимин-а, — прошептал Чонгук, глядя на рассвет над Сеулом. — Даже если мне придется искать тебя до конца жизни. Я найду тебя и упаду на колени. Ты не вещь. Ты никогда не был вещью.
Он вернулся в свою квартиру — ту самую, где они провели последнюю ночь. Он выгнал горничных, которые уже успели прийти для уборки, и буквально набросился на мусорную корзину в ванной и на кухне. Это было жалко: генеральный директор многомиллиардной корпорации, в дорогом смокинге, роется в отходах, разрывая пакеты дрожащими руками.
— Пожалуйста, хоть что-нибудь... — шептал он, задыхаясь от собственной паники.
Сначала он нашел пустые блистеры от тех самых сильных блокаторов и контрацептивов, которые сам заставлял Чимина пить. Но потом, на самом дне, под ворохом салфеток, он нащупал что-то маленькое и пластиковое.
Чонгук замер. Его сердце, казалось, остановилось.
Он вытащил тест на беременность.
Две ярко-розовые полоски горели в свете ламп, как обвинительный приговор. Чонгук смотрел на них, и в его голове взорвалась тишина.
В памяти всплыли все моменты последнего месяца: как Чимин бледнел, как его тошнило, как он прижимал ладонь к животу, когда Чонгук брал его на весу у леса, не щадя и не проявляя нежности.
— Боже... — Чонгук упал на колени прямо на кафель, сжимая тест в кулаке. — Что я наделал...
Он вспомнил свои слова: «Если ты забеременеешь, я заставлю тебя сделать аборт». Он вспомнил, как называл его вещью, пока внутри Чимина уже билось сердце его ребенка. Чимин ушел не потому, что разлюбил. Он ушел, чтобы спасти их ребенка от собственного отца.
Теперь поиски приобрели другой масштаб. Чонгук больше не искал «сбежавшего секретаря». Он искал своего омегу и своего наследника.
— Найдите мне списки всех частных клиник, — рычал он в телефон, вызывая начальника службы безопасности в три часа ночи. — Проверьте все аптеки в радиусе десяти километров от вокзала. Он не мог уехать без витаминов или лекарств. Ищите омегу с запахом жасмина, который... который теперь пахнет слаще.
Чонгук не ел и не пил. Он разложил на полу все фотографии Чимина, которые смог найти в архивах компании. Он смотрел на его улыбку — ту самую, искреннюю, из их последней ночи — и понимал, что это была не радость, а прощение. Чимин прощался с ним, зная, что забирает единственное ценное, что их связывало.
Спустя три дня непрерывного ада, один из детективов прислал файл.
— Господин Чон, мы нашли запись из аптеки на окраине города. Омега, похожий на Пака, покупал фолиевую кислоту и средства от токсикоза. Он сел в такси до провинции Канвондо.
Чонгук не стал дожидаться вертолета. Он прыгнул в свою машину и рванул туда, вкладывая стрелку спидометра до упора.
В голове пульсировала одна мысль: «Только бы успеть. Только бы он не испугался и не скрылся снова. Только бы он позволил мне хотя бы коснуться его ног в знак искупления».
Чонгук теперь знал правду. Чимин носил его продолжение, а он, Чонгук, был тем чудовищем, от которого они оба бежали. Когда он, задыхаясь от надежды, ворвался в тот самый маленький домик в Канвондо, его встретила лишь распахнутая форточка и остывший чай на столе. Чимин, словно обладая интуицией раненого зверя, почувствовал приближение охотника и исчез за десять минут до его приезда.
Чонгук стоял посреди чужой комнаты, сжимая в кармане тот самый тест с двумя полосками. Он надеялся, что сможет всё исправить, но реальность ударила его под дых: Чимин не хотел быть найденным. Он не верил в раскаяние. Он помнил только угрозы.
Чонгук опустился на колченогий стул и закрыл лицо руками. В тишине дома его собственные слова, сказанные в порыве злобы, зазвучали в ушах как смертный приговор:
«Я не допущу появления ребенка... я заставлю тебя сделать аборт... мне не нужны наследники от того, кого я не люблю».
— Господи, какой же я ублюдок... — простонал Чонгук, вцепляясь пальцами в свои волосы. — Я сам это сказал. Я сам выгнал их обоих.
Он вспомнил каждую секунду их последней близости в машине и у леса. Как он был груб. Как он кончал в него, одновременно восхваляя Мию. Он буквально вбивал в Чимина осознание того, что он — лишь пустое место. И Чимин поверил. Поверил настолько, что теперь бежал, не оглядываясь, спасая маленькую жизнь от собственного отца, которого считал палачом.
Поиски продолжались, но теперь они были тщетными. Чимин словно стер свои отпечатки пальцев из этого мира. Он не пользовался картами, не звонил знакомым. Он ушел в «серую зону», превратившись в призрака.
Чонгук вернулся в Сеул другим человеком. Он не пошел в офис. Он заперся в квартире Чимина, которая стала его добровольной тюрьмой.
Он смотрел на детские вещи в витринах магазинов и задыхался от боли.
Он видел омег с животиками на улицах и судорожно искал в толпе знакомый затылок, но каждый раз ошибался.
Его вина превратилась в осязаемую субстанцию. Он ненавидел свой успех, свои деньги, свою власть — всё то, что не помогло ему удержать единственное сокровище.
— Ты был прав, Чимин-а, — шептал Чонгук, глядя на закат из окна. — Я получил всё, что хотел. У меня есть компания, у меня есть статус. Но у меня нет тебя. И у меня никогда не будет сына или дочери, которые смотрели бы на меня твоими глазами... потому что я сам сказал, что они мне не нужны.
Чонгук понял самое страшное: Чимин не просто сбежал. Он вычеркнул Чонгука из родословной этого ребенка. Для этого малыша отец будет кем-то, кто «умер» или «никогда не существовал». И Чонгук знал, что он заслужил это забвение.
***
Прошло 6 месяцев.
Мероприятие Кимов — одно из самых статусных в Сеуле, но Чонгук сидел за своим столиком, словно живой мертвец. В его бокале виски лед давно растаял, а в глазах застыла ледяная пустота. Он перестал реагировать на светские сплетни, пока в зале не наступила внезапная тишина, сменившаяся восторженным шепотом.
Двери распахнулись. Ким Тэхён — давний соперник Чонгука, человек, который всегда шел с ним нога в ногу в бизнесе, — вошел в зал не один.
На его локте, чуть придерживаемый за талию, шел Чимин.
Чонгук почувствовал, как сердце в груди совершило болезненный кульбит и остановилось. Чимин выглядел иначе. Его лицо округлилось, кожа сияла здоровьем, а на нем был свободный шелковый костюм нежно-голубого цвета. Но самое главное — его живот. Он был уже отчетливо большим, тяжелым. Тот самый живот, который Чимин прятал, когда убегал.
Тэхён светился гордостью. Он вел Чимина так бережно, словно тот был величайшей драгоценностью мира. Никакой грубости, никакой холодности — только обожание.
— Друзья! — голос Тэхёна разнесся по залу, когда они подошли к центру. — Я хотел разделить этот момент с вами. Сегодня мы с Чимином узнали пол нашего малыша.
В зале раздались аплодисменты. Чонгук почувствовал, как у него темнеет в глазах. «Нашего»? Тэхён назвал его своим? Враг, который всегда знал слабые места Чонгука, теперь держал в руках его жизнь, его омегу и его ребенка.
Чимин слегка улыбнулся, и эта улыбка была адресована Тэхёну — теплая, полная доверия. Он даже не взглянул в сторону Чонгука, словно того вообще не существовало в этой комнате.
— Это мальчик, — объявил Тэхён, прижимая Чимина к себе и кладя ладонь на его живот. На ту самую выпуклость, которую Чонгук когда-то сжимал в грубых актах обладания, даже не подозревая, что там теплится жизнь. — Мой наследник. Моя семья.
Чонгук сжал ножку бокала так сильно, что тонкое стекло треснуло, вонзаясь в ладонь. Кровь начала капать на белоснежную скатерть, но он не чувствовал физической боли. Внутри него всё сгорало.
«Это мой сын...» — билось в голове безумным набатом. — «Мой жасмин. Моя кровь. Тэхён забирает их у меня прямо сейчас, на глазах у всех».
Он видел, как Тэхён что-то шепнул Чимину на ухо, и тот тихо рассмеялся, чуть склонив голову на плечо альфы. Чонгук вспомнил свои слова: «Я не буду нежен с тобой». И теперь он видел эту нежность в каждом жесте другого мужчины.
Тэхён внезапно поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. В этом взгляде не было сочувствия. Там было торжество хищника, который подобрал то, что глупец выбросил в грязь. Ким специально привез его сюда. Специально показал ему это.
Чимин наконец тоже перевел взгляд на столик Чонгука. Его глаза на мгновение расширились, в них промелькнула тень старого страха, но он тут же прижался ближе к Тэхёну, ища защиты. И Тэхён её дал — он закрыл Чимина своим плечом, отрезая Чонгука от них.
Чонгук едва дышал. Его тошнило от собственной беспомощности. Он хотел вскочить, закричать, ударить Тэхёна, забрать Чимина силой... но он понимал: он не имеет права. Он сам выгнал их. Он сам проклял этого ребенка до его рождения.
Он сидел, глядя на свою окровавленную руку, пока Тэхён и Чимин принимали поздравления, чувствуя, как его сердце окончательно превращается в пепел. Его враг победил не в бизнесе — он победил в жизни, забрав единственное, что могло спасти душу Чонгука.
Чонгук не мог больше дышать. Как только он увидел, что Чимин, осторожно придерживая живот, направился к выходу из зала, он сорвался с места. В его голове не было логики, только первобытный инстинкт: вернуть своё.
Он проскочил в уборную следом, запер дверь на защелку и резко развернул Чимина к себе, прижимая его к холодной мраморной стене.
— Чимин... — выдохнул Чонгук, и его голос сорвался. — Ты думал, я не пойму? Ты думал, я не увижу? Срок... этот живот... Это мой ребенок!
Чимин вздрогнул, его лицо мгновенно стало белым, как мел. Он вжался в стену, инстинктивно закрывая живот обеими руками, защищая его от Чонгука. Его глаза наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам.
— Нет... Чонгук, пожалуйста... — его голос дрожал от ужаса. — Пожалуйста, не надо.
— Что «не надо»?! — Чонгук почти кричал, его трясло от смеси ярости и отчаяния. — Ты сбежал к моему врагу! Ты позволил ему называть моего сына своим! Как ты мог?!
— Потому что он его не убьет! — вдруг вскрикнул Чимин, и его крик эхом отразился от кафеля. — Ты сам сказал... ты обещал... Ты сказал, что отвезешь меня в клинику и заставишь сделать аборт! Ты сказал, что тебе не нужны дети от того, кого ты не любишь!
Чимин зарыдал, его плечи сотрясались. Он сполз по стене, всё еще закрывая живот.
— Мы не будем тебе мешать, клянусь... Я никогда не скажу ему, кто его отец. Мы скоро уедем с Тэхёном. Он любит нас... он бережет нас. Пожалуйста, Чонгук, просто дай мне его родить. Не убивай его. Я сделаю всё, что хочешь, только не трогай ребенка!
Чонгук замер, словно его ударили током. Эти слова — «не убивай его» — вонзились в его сердце глубже любого ножа. Он смотрел на Чимина, который сидел перед ним на полу в роскошном костюме, сокрушенный страхом перед ним, своим истинным альфой.
Он понял, какую чудовищную стену он сам воздвиг. Для Чимина он не был любящим отцом, который пришел за семьей. Для Чимина он остался палачом, который пришел исполнить приговор.
— Чимин-а... — Чонгук упал перед ним на колени, пытаясь коснуться его рук, но омега в ужасе отпрянул. — Я не хочу... я не убью его. Я был идиотом. Я искал вас... я умирал без тебя...
— Ложь! — Чимин всхлипнул, глядя на него полными боли глазами. — Ты любишь Мию. Ты всегда любил её. Уходи к ней. Оставь нас в покое. Тэхён — мой альфа теперь. Он настоящий... а ты... ты просто хозяин, которому надоела игрушка.
В дверь туалета начали настойчиво стучать.
— Чимин? Ты там? — раздался холодный и властный голос Тэхёна за дверью. — Открой, или я выломаю эту дверь.
Чимин посмотрел на дверь с надеждой, а потом снова на Чонгука.
— Уходи через черную лестницу... прошу тебя. Если ты хоть немного меня жалел когда-то — дай мне просто прожить эту жизнь с тем, кто не считает меня вещью.
Чонгук смотрел на дрожащие пальцы Чимина, на его большой живот, где билось сердце его сына. Он чувствовал, что если сейчас он уйдет, он потеряет их навсегда. Но если останется — он снова причинит Чимину боль.
Чонгук смотрел на Чимина ещё несколько секунд. В груди всё выло от желания схватить его, прижать к себе и никогда не отпускать, но страх в глазах омеги был слишком осязаемым. Чимин действительно верил, что Чонгук — угроза для их малыша.
— Я уйду, — хрипло прошептал Чонгук, поднимаясь с колен. Его взгляд на мгновение скользнул по животу Чимина — там, под тонким шелком, была вся его жизнь. — Но не надейся, что я их тебе отдам. Ким Тэхён не будет отцом моему сыну.
Чонгук резко развернулся и вышел через технический выход для персонала как раз в тот момент, когда дверь в уборную с треском распахнулась под напором Тэхёна.
***
Спустя неделю.
Чонгук не просто вернулся к работе — он превратился в машину по уничтожению. Его кабинет напоминал штаб военных действий. На стенах висели графики акций компаний Ким Тэхёна, списки его инвесторов и личные досье на каждого, кто был ему близок.
— Я хочу, чтобы через месяц Ким Тэхён не мог купить себе даже чашку кофе без моего разрешения, — Чонгук бросил папку на стол перед главой службы безопасности. — Начните с их новых логистических контрактов. Обрежьте им финансирование в Европе.
— Господин Чон, это может дестабилизировать весь рынок... — начал было помощник.
— Мне плевать на рынок! — рявкнул Чонгук, его глаза горели фанатичным огнем. — Он держит моего омегу. Он прикасается к нему. Он думает, что может занять мое место. Я сотру его в порошок, и когда он останется ни с чем, Чимину некуда будет идти, кроме как ко мне.
Чонгук действовал грязно. Он больше не играл по правилам бизнеса.
Он тайно перекупил долги семьи Кимов.
Он организовал серию проверок в фонде, который курировала Мия (которая теперь была союзницей Тэхёна), чтобы отрезать Чимина от любой поддержки.
Но самое главное — он установил круглосуточное наблюдение. Каждое утро ему на стол ложились фотографии: Чимин на прогулке в парке, Чимин в больнице на осмотре (куда Тэхён бережно вез его на коляске), Чимин, улыбающийся Тэхёну за завтраком.
Глядя на эти снимки, Чонгук сминал их в руках.
— Смейся, пока можешь, Чимин-а, — шептал он, глядя на фото, где Тэхён целовал омегу в висок. — Ты думаешь, он твой спаситель? Я покажу тебе, что он слаб. Я разрушу его мир, и ты сам приползешь ко мне за защитой. И в этот раз... в этот раз я запру тебя так глубоко, что ты забудешь, как пахнет чужой альфа.
Чонгук дождался момента, когда Тэхён улетел на срочные переговоры в Японию (которые сам же Чонгук и подстроил, создав фальшивый кризис в филиале Кимов).
Вечером, когда Чимин остался в особняке Тэхёна один с охраной, к воротам подъехал черный кортеж. Чонгук вышел из машины, поправляя пиджак. В его кармане лежал документ о полном банкротстве Тэхёна, который он собирался предъявить Чимину.
— Твоего «альфы» больше нет, Чимин, — произнес Чонгук, глядя на светящиеся окна дома. — Теперь есть только я. И наш сын.
Чонгук вошел в особняк Кимов, словно полноправный хозяин. Охрана Тэхёна просто не рискнула встать на пути у человека, чей взгляд обещал уничтожение.
Чимин сидел в гостиной, перебирая детские вещи. Он выглядел таким умиротворенным, пока тень Чонгука не упала на него. Омега вскинул голову, и в ту же секунду из его рук выпала крошечная синяя пинетка.
— Чонгук... — выдохнул он, и его лицо мгновенно исказилось от боли. — Тэхёна нет. Уходи.
— Тэхён банкрот, Чимин. Ему сейчас не до тебя, — Чонгук медленно сокращал расстояние, его голос вибрировал от властности. — Твоя сказка закончилась. Я пришел забрать то, что принадлежит мне. Собирайся.
— Нет! — Чимин попытался встать, но резкая, пронзительная боль внизу живота заставила его согнуться пополам. Он судорожно схватился за подлокотник кресла. — Я никуда... ах!..
Чонгук сначала подумал, что это уловка, но когда он увидел, как Чимин побледнел до синевы, а по его ногам, пропитывая светлую ткань брюк, начала разливаться прозрачная власть, смешанная с кровью — его сердце едва не выпрыгнуло из груди.
— Чимин! — Чонгук в два шага преодолел расстояние и подхватил омегу, прежде чем тот рухнул на пол.
— Больно... Чонгук, больно... — Чимин вцепился в его пиджак, его пальцы побелели от напряжения. — Ещё рано... ему ещё рано выходить! Пожалуйста, спаси его!
Чонгук почувствовал, как всё его высокомерие и жажда мести мгновенно испарились. Перед ним был не «враг» и не «вещь». Перед ним был человек, которого он довел до края, и их ребенок, чья жизнь висела на волоске.
— Тише, тише, жасмин мой... я здесь, — Чонгук подхватил его на руки. Он чувствовал, как тело Чимина сотрясается от мощных преждевременных схваток. — Дыши. Слышишь? Просто дыши.
Он выбежал из дома, не дожидаясь скорой. Он уложил Чимина на заднее сиденье своей машины, положив его голову себе на колени. Чонгук гнал по ночным улицам Сеула, одной рукой сжимая руль, а другой — ледяную, влажную ладонь Чимина.
— Не оставляй меня, — шептал Чимин в бреду, когда очередная схватка выкручивала его тело. — Пообещай... не убивай его...
— Клянусь жизнью, Чимин! Клянусь! Он будет жить! — кричал Чонгук, и из его глаз катились слезы, которых он не видел годами. — Только держись. Пожалуйста, держись ради него.
В приемном покое элитной клиники всё превратилось в хаос. Врачи увозили каталку с Чимином, а Чонгук бежал рядом, пока его не остановили у дверей операционной.
— Господин Чон, вам нельзя дальше! — крикнул хирург.
Чонгук остался стоять один в холодном коридоре. Его рубашка была в крови и водах Чимина. Он смотрел на свои руки, которыми хотел разрушить жизнь Тэхёна, и понимал: если сейчас с Чимином или ребенком что-то случится, он сам не проживет и дня.
Прошло три бесконечных часа. Дверь открылась, и вышел врач, снимая маску.
— Господин Чон... Ребенок родился очень слабым, семь месяцев — это риск. Но он дышит. Мы поместили его в кувез.
Чонгук прислонился к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются.
— А Чимин?
— Он потерял много крови. Наступил шок. Сейчас он без сознания, но его состояние стабильно. Однако... — врач замялся. — Первое, что он прошептал перед тем, как уснуть под наркозом, было ваше имя. Но не с любовью, а с мольбой о пощаде.
Чонгук закрыл глаза. Он победил. Тэхён уничтожен, Чимин снова в его власти, ребенок родился. Но цена этой победы была слишком страшной.
Тьма внутри Чонгука никуда не исчезла — она лишь трансформировалась из холодной ярости в удушающую одержимость. Увидев крошечное существо в инкубаторе, которое было точной копией его самого, Чонгук окончательно сошел с ума от чувства собственности.
Чонгук скупил весь этаж клиники. На каждом выходе стояла его личная охрана. Чимин лежал в отдельной VIP-палате, окруженный самыми дорогими медицинскими приборами и цветами, но для него это была не палата, а камера.
Когда Тэхён ворвался в холл больницы, запыхавшийся, со следами отчаяния на лице, его встретила стена из четырех амбалов в черных костюмах.
— Прочь с дороги! — прорычал Тэхён. — Там мой муж! Чимин!
В этот момент из дверей отделения медленно вышел Чонгук. Он выглядел безупречно, несмотря на бессонную ночь. На его лице играла торжествующая, ледяная усмешка.
— Твой муж? — Чонгук выдержал паузу, доставая из кармана сложенный лист. — Ты о банкроте Ким Тэхёне? Который не может оплатить даже счета за свет в своем особняке, не то что пребывание омеги в этой клинике?
— Ты подонок, Чонгук! — Тэхён рванулся вперед, но охрана жестко перехватила его. — Чимин любит меня! Он выбрал меня! Это я был рядом, когда ты его уничтожал!
— Ты был временной заменой, Ким, — Чонгук подошел вплотную, глядя врагу прямо в глаза. — Ребенок — мой. Чимин — мой. И по документам, которые мои юристы подготовили за эту ночь, его опекуном в связи с тяжелым состоянием назначен я.
— Я его законный муж! У нас свидетельство о браке! — крикнул Тэхён, оборачиваясь к подошедшему главному врачу. — Доктор, скажите ему! Я имею право видеть свою семью!
Врач, бледный и испуганный, посмотрел на Чонгука, который едва заметно кивнул. Чонгук уже «пожертвовал» клинике сумму, на которую можно было построить новый корпус.
— Господин Ким... — замялся врач. — Господин Чон предоставил документы, подтверждающие биологическое отцовство и... финансовые гарантии. В данный момент состояние господина Пака критическое. Посторонние, не способные обеспечить надлежащий уход, могут навредить. Охрана, пожалуйста, выведите господина Кима.
— Что?! — Тэхён не верил своим ушам. — Выкуплены? Вы все выкуплены?!
— Убирайся, Тэхён, — холодно бросил Чонгук. — Пока у тебя еще остались крохи репутации. Больше ты его не увидишь. Никогда.
Когда Чимин пришел в себя спустя сутки, первым, что он увидел, был силуэт Чонгука, сидящего в кресле напротив его кровати. Омега попытался пошевелиться, но его тело пронзила слабость.
— Ребенок... — прошептал Чимин побелевшими губами. — Где мой мальчик?
Чонгук встал и подошел к кровати. Он сел на край и накрыл ладонь Чимина своей. Его прикосновение было властным, не терпящим возражений.
— С ним всё будет хорошо, Чимин-а. Он в лучшем кювезе страны. Мои врачи следят за ним каждую секунду. Он сильный. Весь в отца.
Чимин с ужасом посмотрел на дверь.
— Где Тэхён? Почему он не здесь? Он должен быть здесь...
— Тэхёна больше нет в твоей жизни, — Чонгук наклонился и нежно, но пугающе поцеловал Чимина в висок. — Он бросил тебя, как только начались проблемы с деньгами. Оказался трусом. Теперь есть только я. Я оплатил всё. Я спас тебя. Я спас нашего сына.
— Нет... — слезы покатились из глаз Чимина. — Он бы не бросил... Ты лжешь...
— Верь во что хочешь, — пожал плечами Чонгук, поправляя одеяло. — Но отныне ты будешь жить под моей защитой. В моем доме. С нашим ребенком. Ты больше никогда не выйдешь на улицу без моей охраны. Ты никогда не увидишь Тэхёна. Ты будешь принадлежать мне так, как и должен был с самого начала.
Чимин закрыл глаза, чувствуя, как стены клиники сжимаются вокруг него. Он спас ребенка, но сам снова оказался в рабстве. В золотой клетке, где хозяин больше не бил его, но лишил самого главного — воздуха и свободы.
— Ты обещал... не убивать его, — прошептал Чимин.
— Я сдержал обещание, — улыбнулся Чонгук, поглаживая его по щеке. — Я дал ему жизнь. А теперь я дам ему всё. Но только если ты будешь послушным омегой. Моим омегой.
***
Прошло три года. Для внешнего мира Пак Чимин стал живой легендой — «счастливым» спутником самого могущественного человека в стране. Чонгук купил огромный особняк, окруженный высокими стенами и камерами, где каждый куст был под прицелом службы безопасности.
Чимин изменился. Он перестал плакать, перестал умолять и спорить. Он научился улыбаться именно так, как нравилось Чонгуку — кротко, с легкой дымкой обожания в глазах. Он позволял Чонгуку обнимать себя на светских приемах и послушно пил вино, которое тот выбирал.
Но всё это было величайшей игрой в его жизни.
Главным смыслом этой игры был их сын — Джиху. Мальчик рос удивительно похожим на отца: те же упрямые черты лица и глубокий взгляд. Чонгук обожал его до безумия, задаривал игрушками и уже планировал его будущее в корпорации.
— Посмотри на него, Чимин, — говорил Чонгук, обнимая омегу со спины, пока они наблюдали за играющим в саду ребенком. — Разве это не то счастье, о котором мы мечтали? Теперь мы — настоящая семья.
— Да, Гук-и, — шептал Чимин, прижимаясь к его груди. — Ты был прав. Ты дал нам всё.
Но внутри Чимина всё содрогалось от отвращения. Каждую ночь, когда Чонгук засыпал, Чимин лежал в темноте и мысленно повторял свой план. Он три года по крупицам собирал информацию. Он узнал график смены охраны, нашел «мертвые зоны» камер и, самое главное, тайно копил наличные, которые Чонгук давал ему «на булавки».
Момент настал, когда Чонгук уехал на важный саммит в Сингапур. Он был уверен в своей «клетке» и в преданности своего омеги.
В два часа ночи Чимин тихо вошел в детскую.
— Джиху-я, просыпайся, маленький... Мы отправляемся в приключение, — прошептал он, целуя спящего сына.
У него не было чемоданов — только один рюкзак с самым необходимым. Вещи, которые могли бы его выдать, он оставил. Чимин знал: Чонгук будет искать «беглеца с вещами», а не тень, растворившуюся в ночи.
С помощью старого контакта, который он нашел через одного из слуг, сочувствовавшего ему, Чимин выбрался через прачечный выход. Там, за забором, его ждала неприметная старая машина.
Когда солнце начало вставать над Сеулом, Чимин и Джиху уже были в сотнях километров от города.
Чонгук вернулся на день раньше, желая сделать сюрприз. Он вошел в спальню с букетом любимых цветов Чимина, но нашел лишь идеально заправленную постель.
— Чимин? — позвал он. Тишина была ему ответом.
Через пять минут весь дом стоял по стойке смирно. Начальник охраны дрожал так, что не мог попасть ключом в замок серверной. Когда Чонгук увидел на записях камер, как Чимин с ребенком на руках ускользает в темноту, его лицо исказилось в такой гримасе боли и ярости, что люди вокруг попятились.
— Опять... — прорычал Чонгук, сметая вазу с тумбочки. — Ты снова обманул меня! Ты три года лгал мне в лицо!
Он нашел на подушке короткую записку. В этот раз в ней не было слов благодарности.
«Ты можешь купить весь мир, Чонгук, но ты никогда не купишь любовь того, кого считаешь вещью. Джиху никогда не станет таким, как ты. Прощай».
Чимин не поехал в маленький городок. Он поехал туда, где его никто не ждал — в крошечную деревню в горах у границы, где жили только старики.
Там, стоя на вершине холма и глядя на рассвет, он впервые за четыре года вдохнул полной грудью. Джиху крепко держал его за руку, смотря на мир с любопытством.
— Папа, а где мы? — спросил малыш.
— Мы дома, малыш, — ответил Чимин, и на его лице была не та фальшивая маска для Чонгука, а настоящая, живая улыбка. — Теперь мы по-настоящему свободны.
Чонгук продолжал поиски. Он тратил миллионы, он сходил с ума, он закрыл свою компанию и стал тенью самого себя. Но Чимин исчез. В этот раз навсегда.
Иногда, в тихие ночи, Чонгуку казалось, что он слышит запах жасмина, но это был лишь призрак его собственной жестокости, оставившей его в абсолютном, заслуженном одиночестве.
Этот побег стал последней каплей, которая окончательно выжгла в Чонгуке остатки человечности. Его милосердие закончилось там, где Чимин решил лишить его сына во второй раз.
С помощью спутников и отслеживания автомобиля, который помог Чимину скрыться, Чонгук настиг их всего через несколько часов.
Дверь убежища вылетела с петель под ударом охраны. Чимин едва успел прижать к себе испуганного Джиху, как Чонгук вошел внутрь. Он не кричал. Его молчание было страшнее любого крика.
— Заберите ребенка, — коротко бросил он охранникам.
— Нет! Чонгук, нет! Пожалуйста! — закричал Чимин, вцепляясь в сына, но его руки грубо разжали. Джиху плакал, звал папу, но Чонгук даже не взглянул на него. Мальчика унесли и передали няням в бронированный автомобиль.
Чонгук подошел к Чимину, схватил его за воротник и буквально потащил за собой.
Вернувшись в особняк, Чонгук затащил Чимина в самую дальнюю спальню на верхнем этаже. Он толкнул его на кровать и запер дверь на несколько замков.
— Ты думал, что я снова дам тебе шанс? — голос Чонгука был мертвым. — Ты использовал мою любовь, мою заботу, чтобы ударить меня в спину. Ты хотел забрать моего наследника.
— Это не забота! Это тюрьма! — Чимин забился в угол кровати, дрожа всем телом. — Ты никогда не любил меня! Ты просто одержим своей собственностью!
Чонгук медленно снял пиджак и начал расстегивать запонки.
— Раз ты не понимаешь слов, Чимин... Раз ты считаешь, что можешь бегать от своего альфы... я преподам тебе урок, который ты будешь чувствовать каждой клеткой своего тела до конца жизни.
Он навис над Чимином, подавляя его своей тяжелой, темной аурой. Чимин пытался оттолкнуть его, но Чонгук перехватил его запястья одной рукой, прижимая их над головой омеги.
— Ты больше не увидишь сына, пока я не решу, что ты достоин его, — прошипел Чонгук прямо в губы Чимина. — Ты будешь сидеть в этой комнате. Ты будешь есть только то, что я принесу. Ты будешь существовать только для меня.
Чонгук рывком повернул голову Чимина, обнажая его шею — ту самую, где раньше был лишь «химический» жасмин. Чимин закричал, предчувствуя, что сейчас произойдет.
— Теперь ты будешь помечен по-настоящему, — прорычал Чонгук.
Он вонзил клыки в нежную кожу на загривке Чимина. Это не был нежный укус любви. Это был акт клеймения. Чонгук кусал глубоко, вливая свой феромон прямо в кровь омеги, разрывая плоть, чтобы оставить шрам, который никогда не заживет.
Чимин выгнулся дугой, его крик перешел в хрип. Боль была невыносимой, оглушающей. Метка альфы — это не просто шрам, это биологическая связь, которая делает омегу полностью зависимым, подчиняя его волю хозяину.
Когда Чонгук отстранился, его губы были в крови Чимина. Омега лежал неподвижно, его глаза остекленели от шока, а из раны на шее продолжала сочиться кровь, смешиваясь со слезами.
— Теперь ты никуда не уйдешь, — Чонгук вытер рот тыльной стороной ладони. — Твое тело, твой запах, твоя жизнь — всё принадлежит мне. Ты — моя помеченная собственность.
Он вышел из комнаты, заперев дверь снаружи. Чимин остался лежать в темноте, чувствуя, как метка на шее горит огнем, связывая его с чудовищем невидимыми цепями. Он был в полной власти Чонгука, а его сын был за стеной, в руках чужих людей.
Побег закончился полным поражением. Теперь у Чимина не было даже надежды.
***
Прошло два месяца абсолютной изоляции. Метка Чонгука сделала своё дело: биологическая связь и постоянное присутствие альфы превратили волю Чимина в податливый воск. Гормональная зависимость оказалась сильнее ненависти. Чимин больше не сопротивлялся — он жил от прихода Чонгука до его ухода, его тело предательски откликалось на каждое прикосновение хозяина, а разум затуманился постоянным желанием.
Тэхён, всё это время живший в тени и собиравший остатки своих связей, не мог смириться. Для него Чимин был жертвой, которую нужно спасти. Подкупив одного из охранников и изучив слепые зоны системы безопасности, он глубокой ночью пробрался на территорию особняка.
Его план был прост: нейтрализовать охрану у дверей спальни и увести Чимина. Но когда он, бесшумно приоткрыв массивную дверь, проскользнул в полумрак комнаты, увиденное заставило его замереть, прижавшись к стене.
Воздух в комнате был настолько густым от запахов мускуса и жасмина, что кружилась голова. В центре огромной кровати, в свете одной лишь тусклой лампы, Чонгук доминировал над Чимином. Альфа действовал грубо, властно, не оставляя омеге пространства для вдоха.
Но шоком для Тэхёна стало не это.
Чимин, которого он помнил нежным и напуганным, сейчас выглядел совершенно иначе. Его спина была выгнута, пальцы впивались в плечи Чонгука, оставляя кровавые борозды, а на шее багровым огнем горела та самая метка.
— Ещё... Чонгук-и... пожалуйста... ещё, — стонал Чимин, и в его голосе не было страха. Это был животный, неконтролируемый призыв. Он сам поддавался навстречу каждому толчку, умоляя о большем, полностью растворяясь в своем альфе.
Тэхён смотрел, и в его груди смешались ярость и внезапное, обжигающее возбуждение. Он шел спасать омегу, но увидел существо, которое буквально расцветало в руках своего мучителя. Зрелище порочного, предавшего его чувства Чимина, который так откровенно наслаждался своей зависимостью, ударило по нервам Тэхёна.
Его взгляд застыл на раскрасневшемся лице Чимина и на руках Чонгука, которые собственнически сжимали бедра омеги. Тэхён чувствовал, как его собственный гнев превращается в нездоровую жажду. Он больше не хотел просто «спасти» его — он хотел вырвать этого омегу из-под Чонгука и самому увидеть ту же покорность и ту же страсть.
Чонгук, словно почувствовав чужое присутствие, резко замер. Он не обернулся, но его голос, низкий и вибрирующий от адреналина, прорезал тишину:
— Тебе нравится смотреть, Ким? — Чонгук медленно повернул голову, глядя в темноту, где скрывался Тэхён. — Смотри внимательно. Это то, что ты никогда не получишь. Он принадлежит мне каждой каплей своего пота.
Чимин, услышав имя Тэхёна, вздрогнул, но не попытался прикрыться. Напротив, он лишь сильнее прижался к Чонгуку, словно демонстрируя свою преданность хозяину, хотя его затуманенный взгляд всё же метнулся к Тэхёну.
Чонгук даже не двинулся, чтобы прикрыться. Напротив, он перехватил Чимина за горло, заставляя его запрокинуть голову и смотреть прямо в ту сторону, где в тени застыл Тэхён. Взгляд Чонгука был торжествующим и беспощадным.
— Смотри на него, Чимин-а, — прохрипел Чонгук, возобновляя движение, еще более резкое и глубокое. — Смотри на своего «спасителя». Видишь, как он жалок? Он пришел за тобой, а теперь не может отвести глаз от того, как ты извиваешься под моим телом.
Чимин всхлипнул, его сознание, затуманенное гормонами и меткой, металось между остатками стыда и всепоглощающим жаром. Он видел Тэхёна — его расширенные зрачки, его тяжелое дыхание и то, как его пальцы до белизны сжали рукоять пистолета, который он так и не поднял.
— Тэ... хён... — сорвалось с губ Чимина вместе со стоном.
— Не смей называть его имени! — рявкнул Чонгук. Он вонзил зубы в свежую метку на шее омеги, заставляя того вскрикнуть от смеси боли и острого наслаждения. — Скажи ему, чья ты вещь. Скажи ему, кого ты умоляешь не останавливаться!
Чимин задрожал, его тело окончательно предало его. Он посмотрел на Тэхёна — не с мольбой о помощи, а с каким-то болезненным, животным восторгом от собственного падения.
— Я... я принадлежу Чонгуку... — выдохнул Чимин, выгибаясь дугой. — Тэхён, уходи... я не хочу уходить... мне нужно еще... Гук-и, пожалуйста!
Тэхён стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него что-то безвозвратно ломается. Он видел, как Чимин, его нежный Чимин, добровольно тонет в этом порочном омуте. Вид омеги, который был полностью «сломан» и переделан под нужды Чонгука, вызывал у Тэхёна тошнотворную смесь ярости и самого грязного возбуждения в его жизни.
— Ты видишь это, Ким? — Чонгук продолжал вбивать Чимина в матрас, не сводя глаз с врага. — Ты можешь убить меня прямо сейчас, но он не пойдет с тобой. Он возненавидит тебя, если ты прервешь это. Он — моя покорная шлюха, и он счастлив быть ею. Стой и смотри, как я кончаю в твою несбывшуюся мечту.
Чонгук специально замедлился, делая каждое движение максимально откровенным, выставляя напоказ каждую реакцию Чимина — его дрожащие бедра, его влажный рот и то, как он сам тянется за поцелуем к своему палачу.
Тэхён не выстрелил. Он не мог пошевелиться, завороженный этой картиной абсолютного владения. Он видел, как Чонгук довел Чимина до исступления, и как омега в финальном экстазе выкрикнул имя Чонгука, замирая в его руках.
— Теперь убирайся, — бросил Чонгук, даже не оборачиваясь, когда Чимин без сил обмяк на его груди. — Ты проиграл. Оставь нас в нашем раю.
Тэхён медленно отступил назад, пятясь к двери. Он уходил не как герой-спаситель, а как соучастник этого безумия, унося в памяти образ Чимина, помеченного и полностью разрушенного, который навсегда останется в этой «золотой клетке» по собственной, извращенной воле.
Уход Тэхёна не принес Чимину облегчения. Напротив, присутствие постороннего альфы, видевшего его в момент абсолютного падения, пробудило в Чонгуке тёмного зверя, которого теперь невозможно было усмирить.
Как только дверь за Тэхёном захлопнулась, Чонгук не выпустил Чимина из своих стальных объятий. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — безумным. Факт того, что враг смотрел на его омегу, что он видел изгибы его тела и слышал его стоны, вызвал у Чонгука приступ неконтролируемого собственничества.
— Он смотрел на тебя... — прошипел Чонгук, сжимая челюсть Чимина так сильно, что тот вскрикнул. — Он стоял там и хотел тебя. Я видел это по его глазам.
— Господин... Чон... мне было... — Чимин попытался что-то сказать, но Чонгук резко перевернул его на живот, вжимая лицом в подушку.
— Ты слишком красив, Чимин-а. Даже сломанный, даже помеченный, ты вызываешь у них жажду, — Чонгук навис сверху, накрывая его своим телом, словно пытаясь полностью спрятать от мира. — Я должен был сделать тебя таким, чтобы никто, кроме меня, не смел даже помыслить о тебе.
С этой ночи режим в «золотой клетке» стал еще жестче. Чонгук перестал выводить Чимина даже в закрытый сад. Омега был заперт в четырех стенах, где единственным окном в мир был сам Чонгук.
Чонгук запретил Чимину носить любую одежду, кроме шелковых простыней, чтобы его кожа всегда была готова к прикосновениям хозяина.
Комната постоянно окуривалась тяжелыми благовониями, которые в сочетании с агрессивным феромоном Чонгука держали Чимина в состоянии вечного, полуобморочного возбуждения.
Чонгук стал приводить Джиху всего на десять минут в день, и то — под строгим надзором. Он наказывал Чимина отсутствием ребенка за малейшее проявление «неправильного» взгляда.
— Ты будешь думать только обо мне, — повторял Чонгук, помечая его тело новыми укусами и засосами, перекрывая старые шрамы. — Каждая твоя мысль, каждый вздох должны принадлежать мне. Ты — мой личный алтарь.
Чимин окончательно перестал различать день и ночь. Метка на шее пульсировала в такт сердцу Чонгука. Биологическая связь, подкрепленная постоянным сексуальным давлением, сделала его тенью прежнего себя. Он стал покорным до пугающей степени: он предугадывал желания Чонгука, замирал в ожидании его шагов за дверью и плакал, если альфа задерживался на работе, потому что его тело буквально требовало присутствия хозяина.
Чонгук видел, что Чимин превращается в живую куклу, и это одновременно пугало его и доставляло извращенное удовольствие. Он уничтожил в Чимине человека, чтобы оставить себе только омегу.
— Скажи мне, — прошептал Чонгук однажды ночью, удерживая Чимина за волосы и заставляя смотреть в зеркало на их отражение. — Кто ты?
Чимин посмотрел на себя — бледного, с горящей меткой на шее и потухшим взглядом — а затем перевел глаза на Чонгука. В его зрачках отразилась бесконечная, болезненная преданность.
— Я... ваша вещь, господин Чон, — прошептал он, прижимаясь щекой к его ладони. — Ваша... и только ваша.
Чонгук удовлетворенно улыбнулся, цепляя на шею Чимина тонкую золотую цепочку — изящную, но прочную, как и его власть. Теперь он был спокоен. Ни Тэхён, ни весь мир больше не могли дотянуться до его сокровища.
***
Тишина в особняке стала оглушительной. Золотая клетка, которую Чонгук так тщательно выстраивал, начала душить его самого. Он получил абсолютную власть, но потерял то, ради чего всё это затевал: живую душу Чимина.
Вместо смеха или искренних слез он видел лишь пустой взгляд. Чимин перестал просить, перестал спорить, он просто увядал, как жасмин, запертый в склепе без солнечного света. Чонгук ловил себя на том, что часами сидит в кабинете, прокручивая старые записи с камер из офиса, где Чимин — еще тот, прежний, живой — неуклюже разливал кофе или смущенно улыбался.
Однажды вечером, когда Чонгук вошел в спальню, он нашел Чимина у окна. Омега не пытался открыть его — он просто прижался лбом к холодному стеклу, глядя на далекие огни города.
— Чонгук... — тихо произнес Чимин, не оборачиваясь. Его голос был бесцветным, но в нем впервые за долгое время послышалась воля. — Отпусти меня.
Чонгук замер, его пальцы невольно сжались в кулаки.
— Ты снова хочешь сбежать? К нему?
— Нет, — Чимин медленно повернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, но глаза блестели от подступающих слез. — Мне некуда бежать. Твоя метка на мне, я чувствую тебя каждую секунду. Я просто хочу... жить. Джиху скоро начнет задавать вопросы, почему его папа никогда не выходит за порог. Я хочу гулять с ним в парке, видеть небо, а не только этот потолок.
Чимин сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, которую Чонгук сам создал своей жестокостью. Он осторожно взял руки альфы в свои.
— Дай мне шанс увидеть внешний мир. Я не уйду. Мой мир — здесь, с тобой и нашим сыном. Но если ты не дашь мне дышать, я просто умру внутри. Ты ведь этого хочешь? Владеть трупом?
Чонгук смотрел на него, и внутри него происходила страшная борьба. Собственнический инстинкт кричал: «Запри его! Спрячь!», но сердце, которое всё еще помнило запах настоящего жасмина, разрывалось от боли. Он видел, что Чимин говорит правду — он на грани.
— Ты будешь под охраной, — хрипло произнес Чонгук, касаясь шрама на шее омеги. — Каждое твоё движение будет фиксироваться. Если ты хотя бы посмотришь в сторону...
— Я знаю, — перебил его Чимин, прижимаясь щекой к его груди. — Просто дай нам жить как люди. Не как хозяин и вещь. Пожалуйста.
Чонгук рискнул. Первый выход в свет был обставлен как государственная операция: парк был перекрыт, вокруг — десятки людей в штатском. Но когда Чимин ступил босыми ногами на настоящую траву и поднял Джиху на руки, показывая ему лебедей в пруду, Чонгук впервые за три года увидел на его лице ту самую улыбку.
Это была не маска покорности. Это была искра жизни.
Чонгук стоял поодаль, наблюдая, как его омега и его сын радуются солнечному свету. Он понял, что никакая метка и никакие замки не дали бы ему того, что дал этот короткий миг свободы.
Однако мир за стенами особняка не забыл их. Тэхён, наблюдая за этим «семейным выходом» через объектив снайперской оптики, не собирался стрелять. Он видел, что Чонгук начал «оттаивать», и это было самым уязвимым моментом для удара.
— Ты открыл клетку, Чонгук, — прошептал Тэхён, убирая палец со спускового крючка. — Теперь я посмотрю, как ты будешь удерживать его, когда он снова вспомнит, какова свобода на вкус.
Слова Чимина прозвучали в тишине роскошной гостиной тише вздоха, но для Чонгука они стали сокрушительным ударом. В тот вечер Джиху уже уснул в своей комнате, и они остались вдвоем. Чонгук принес Чимину чай, стараясь быть внимательным, но омега не прикоснулся к чашке.
— Я скучаю по прежнему тебе, Чонгук, — Чимин поднял на него глаза, в которых отражалась вся боль последних лет. — Ты сделал мне безумно больно. Ты не просто запер меня. Ты выжег во мне всё, что я любил в жизни и в тебе самом.
Чонгук замер. Он хотел возразить, хотел сказать, что защищал их, но, глядя на шрам от метки на шее Чимина, он замолчал. Его собственнические инстинкты медленно отступали перед осознанием того, какое чудовище он взрастил в себе.
Чонгук начал меняться не в один день. Это был болезненный процесс «снятия кожи».
Чонгук убрал большую часть охраны из внутренних помещений. Он дал Чимину доступ к его собственным счетам и позволил самому выбирать, куда они поедут в выходные.
Однажды ночью, когда Чимину снова приснился кошмар о том дне, когда его разлучили с сыном, Чонгук не просто обнял его. Он опустился на колени у кровати и впервые за всё время искренне попросил прощения, не требуя ничего.
Чонгук нашел старые картины и мольберты, которые Чимин когда-то любил, и обустроил для него светлую студию на верхнем этаже. Он больше не хотел видеть «куклу» — он хотел видеть творца.
Прошло еще полгода. Чимин перестал вздрагивать, когда Чонгук входил в комнату. Метка на его шее всё еще была там, но она перестала пульсировать страхом. Она стала напоминанием о пережитом шторме, который они всё же смогли переждать.
Однажды Тэхён снова попытался выйти на связь, прислав Чимину сообщение с предложением «настоящего побега». Чимин долго смотрел на экран телефона, а потом просто показал его Чонгуку.
— Я не побегу, — спокойно сказал Чимин. — Но не потому, что ты мне запретил. А потому, что я хочу быть здесь. Только пообещай, что больше никогда не сделаешь мне больно.
Чонгук взял его руку и прижал к своим губам.
— Клянусь нашей жизнью, Чимин. Я буду искупать свою вину до последнего вздоха.
Вечером они втроем — Чонгук, Чимин и маленький Джиху — гуляли по побережью у их загородного дома. Сын бегал по песку, смеясь и подбирая ракушки, а Чонгук осторожно приобнял Чимина за плечи. В этот раз Чимин не напрягся. Он прислонился головой к плечу альфы и закрыл глаза, вдыхая запах моря и жасмина, который наконец-то перестал быть горьким.
Они не забыли прошлое — такое невозможно забыть. Но они научились строить будущее на руинах, превращая свою «золотую клетку» в настоящий дом, где главной силой стала не власть, а прощение.
***
В глазах Чонгука, которые в последние месяцы светились лишь тихой нежностью и раскаянием, на мгновение вспыхнуло удивление. Он так долго старался быть максимально осторожным, словно Чимин был сделан из тончайшего фарфора, что эта просьба застала его врасплох.
— Второго? — прошептал Чонгук, и на его лице расплылась самая искренняя и счастливая улыбка, которую Чимин видел за все годы. — Ты правда... ты хочешь еще одного малыша от меня?
Чимин кивнул, обхватывая шею Чонгука руками. В этом жесте больше не было принуждения — только осознанный выбор.
— Я хочу, чтобы наш дом был полон смеха. И я хочу пройти через это снова, но теперь зная, что ты будешь рядом с первого дня.
Чонгук притянул его к себе, целуя так трепетно, будто Чимин был самым драгоценным сокровищем во вселенной. Он начал медленно, покрывая лицо омеги мягкими поцелуями, спускаясь к шее, к той самой метке, которую теперь он целовал с любовью, а не с жаждой обладания. Его руки скользили по телу Чимина осторожно, почти невесомо.
Но Чимин внезапно прервал эту ласку. Он впился пальцами в плечи Чонгука и притянул его ближе, глядя прямо в глаза — глубоко и требовательно.
— Не надо... не будь таким осторожным со мной, Чонгук-и, — выдохнул он в самые губы альфы. — Я соскучился по твоей силе. Я хочу чувствовать тебя всего. Пожалуйста... жестче.
Чонгук на секунду замер, всматриваясь в лицо любимого. Он увидел там не страх, а страсть и доверие. Чимин давал ему разрешение вернуть ту первобытную энергию их связи, но теперь — без тени жестокости или унижения.
— Как пожелаешь, мой жасмин, — прорычал Чонгук, и его голос сорвался на низкий регистр.
Он рывком перевернул Чимина, вжимая его в матрас и накрывая своим тяжелым, горячим телом. В его движениях появилась та самая властная уверенность, по которой, как оказалось, Чимин тоже тосковал. Это была близость двух людей, которые прошли через ад и наконец-то научились принимать друг друга полностью: и нежность, и дикую страсть.
В эту ночь в их спальне не было места призракам прошлого. Были только двое, сплетенные в едином ритме, и обещание новой жизни, которая зародится не в страхе, а в любви. Чонгук брал его властно, ставя новые, на этот раз сладкие «метки» на коже, а Чимин стонал, выкрикивая его имя, чувствуя себя наконец-то по-настоящему живым и любимым.
Прошел месяц, наполненный тихим семейным уютом. Чонгук оберегал Чимина, стараясь не давить, но внимательный взгляд альфы всё чаще подмечал перемены: то, как Чимин морщился от запаха своего любимого кофе, как его клонило в сон посреди дня и как он неосознанно поглаживал свой еще абсолютно плоский живот.
Чимин решил дождаться полной уверенности. Рано утром, пока Чонгук еще спал, он прокрался в ванную. Сердце колотилось в горле, когда он смотрел на контрольную полоску. И вот — вторая. Яркая, четкая, неоспоримая.
Вечером, когда Чонгук вернулся домой, его ждал праздничный ужин. Маленький Джиху крутился рядом, чувствуя общее приподнятое настроение.
— У нас сегодня какой-то особенный повод? — с улыбкой спросил Чонгук, обнимая Чимина за талию и вдыхая его запах, который стал еще слаще.
Чимин молча протянул ему небольшую коробочку, перевязанную лентой. Чонгук открыл её, и его дыхание перехватило. На дне лежал тест. Тот самый предмет, который когда-то стал началом их разлуки, теперь был символом их нового начала.
— Мы ждем ребенка, Гук-и, — прошептал Чимин, сияя от счастья. — Наше ожидание уже в пути.
Чонгук на мгновение замер, не в силах поверить, что судьба подарила ему этот шанс — пройти через всё правильно, с любовью и заботой. Он подхватил Чимина на руки, кружа его по комнате, а затем бережно поставил на пол и впился в его губы долгим, полным благодарности поцелуем.
— Папа! Отец! — Джиху подбежал к ним, дергая за край рубашки Чонгука. — А почему вы такие радостные?
Чонгук присел на корточки, притягивая сына к себе и Чимину, создавая один неразрывный круг.
— Джиху-я, скоро у тебя будет братик или сестренка. Ты будешь самым старшим и самым сильным защитником.
Малыш радостно закричал и обнял их обоих за шеи. В этот вечер в особняке Чонов не было теней прошлого. Был только теплый свет, детский смех и двое людей, которые наконец-то обрели свой настоящий рай.
Стекло в гостиной разлетелось вдребезги под градом пуль. Радостный смех Джиху сменился пронзительным криком ужаса. В один миг атмосфера любви и тепла превратилась в зону боевых действий.
Чонгук среагировал мгновенно. Его инстинкты альфы, отточенные годами опасного бизнеса, сработали на опережение. Он накрыл Чимина и сына своим телом, увлекая их за массивный мраморный стол.
— Вниз! Оба вниз! — прорычал Чонгук, закрывая их собой.
Двери особняка вылетели от направленного взрыва. В дом ворвались вооруженные люди в масках, а следом за ними, не спеша и переступая через осколки дорогого фарфора, вошел Тэхён. В его руках был пистолет, а на лице — маска безумия, сменившая его прежнюю сдержанность.
— Хватит играть в семью, Чонгук! — выкрикнул Тэхён, и его голос сорвался на хрип. — Ты думал, я забуду ту ночь в спальне? Ты думал, я оставлю его тебе после того, как увидел его таким?
Чонгук попытался достать свое оружие, но трое наемников тут же прижали его к полу, вырывая Чимина и ребенка из его рук.
— Нет! Отпустите их! — взревел Чонгук, борясь с превосходящей силой. — Тэхён, ты трус! Решай это со мной, не трогай их!
Тэхён подошел к Чимину, который отчаянно брыкался и пытался закрыть собой плачущего Джиху. Ким схватил Чимина за волосы, заставляя его посмотреть на себя.
— Ты пойдешь со мной, Чимин-а, — Тэхён улыбнулся жуткой, перекошенной улыбкой. — Я ждал этого слишком долго. Я годами наблюдал за тобой, пока ты был просто секретарем Чонгука. Я ждал, пока он наиграется, но он решил тебя присвоить. Теперь всё закончится.
— Я ненавижу тебя! Слышишь?! — закричал Чимин, плюнув ему в лицо. — Я люблю его! Я ношу его ребенка!
Лицо Тэхёна мгновенно потемнело. Он перевел взгляд на живот Чимина, а затем на Джиху, которого охранник держал за шкирку.
— Это поправимо, — ледяным тоном произнес Тэхён. — Я убью этого щенка и того, кто внутри тебя. Ты очистишься от его крови. Мы поженимся, и ты забудешь имя Чонгука. Я силой заставлю тебя полюбить меня, раз ты не понял нежности.
— Увозите его! — скомандовал Тэхён своим людям.
Чимина потащили к выходу. Он отчаянно звал Чонгука, его крики разрывали сердце альфы, который лежал на полу, прижатый тяжелыми ботинками наемников.
— Чонгук-и! Спаси нас! — это было последнее, что услышал Чонгук перед тем, как рукоятка пистолета опустилась на его затылок, погружая мир во тьму.
Тэхён ушел, оставив после себя разрушенный дом и раненого врага. Он забрал то, что считал своим по праву многолетнего ожидания, и теперь он был готов превратить жизнь Чимина в новый, еще более страшный ад.
Тэхен привез Чимина в свой загородный бункер — холодное, бетонное место, где крики не слышны снаружи.
Чимин привязан к металлической кровати. Его запястья стерты в кровь от тугих кожаных ремней, а на шее всё еще алеет метка Чонгука — то, что Тэхён мечтает срезать ножом. Напротив кровати установлена камера высокого разрешения.
В это время Чонгук, придя в себя в разгромленном доме, видит, как его ноутбук оживает. На экране — лицо Тэхёна, а за его спиной — распятый на кровати Чимин и маленький Джиху, запертый в стеклянном вольере, где медленно начинает уходить кислород.
— Смотри внимательно, Чонгук, — Тэхён улыбается в камеру, поглаживая холодную сталь пистолета. — Сегодня ты увидишь, как рушится твоя империя. Ты увидишь, как твой наследник задыхается, а твой омега произносит клятву верности мне.
Чимин видит Джиху за стеклом. Малыш плачет, бьет маленькими кулачками по прозрачной стене, его дыхание становится тяжелым. Вид страдающего сына ломает Чимина быстрее, чем любые пытки.
— Нет... Тэхён, остановись! — кричит Чимин, захлебываясь слезами. — Хватит! Пожалуйста!
Тэхён подходит к Чимину, берет его за подбородок и заставляет смотреть прямо в объектив камеры, чтобы Чонгук видел каждую его слезу.
— Соглашайся, Чимин-а. Стань моим мужем. Прямо сейчас, перед ним. Скажи, что ты отрекаешься от него, и я открою клапан. Джиху вернется к отцу. А ты останешься со мной. Навсегда.
Чимин видит, как Джиху слабеет. Он смотрит в камеру, зная, что на другом конце Чонгук кричит от бессилия, разбивая экран монитора.
— Я согласен... — шепчет Чимин. Его голос дрожит, но в нем звучит сталь. — Я выйду за тебя, Тэхён. Я буду твоим. Только отпусти его. Открой стекло и позволь моим людям забрать малыша к Чонгуку. Мы уедем с тобой... я сделаю всё, что ты хочешь. Только дай моему сыну жить!
Тэхён взрывается безумным смехом. Он нажимает кнопку, и заслонка в вольере открывается. Джиху жадно хватает воздух, падая на колени.
— Ты слышал это, Чонгук?! — Тэхён орет в камеру, хватая Чимина за волосы и впиваясь в его губы жестоким, триумфальным поцелуем прямо на глазах у мужа. — Он выбрал меня, чтобы спасти твоего щенка! Забирай своего выродка, он мне не нужен. А Чимин... Чимин теперь принадлежит закону Кима.
Чимин закрывает глаза. Он чувствует, как внутри него бьется вторая маленькая жизнь — ребенок, которого он теперь должен будет скрывать и защищать в логове врага. Он принес себя в жертву, надеясь, что Чонгук сможет забрать Джиху и когда-нибудь... когда-нибудь спасти и его самого.
Тэхён наслаждался каждой секундой своего триумфа. Он видел, как на экране монитора, через который шла трансляция, Чонгук буквально сходит с ума, круша мебель и захлёбываясь в бессильной ярости. Это было слаще любого вина.
— Ты всё еще чувствуешь его, да? — Тэхён провёл кончиком холодного ножа по багровому шраму на шее Чимина. — Эта метка жжёт тебя, связывает с этим ничтожеством. Я не хочу ждать алтаря, чтобы стереть его след.
Тэхён отбросил нож и грубо впился в шею Чимина губами, прямо поверх метки Чонгука. Чимин закричал, выгибаясь на кровати. Это была физическая боль — когда чужой альфа пытается перекрыть чужую метку своим запахом без согласия омеги, тело буквально разрывается на части.
— Нет! Прекрати! Убей меня лучше! — рыдал Чимин, чувствуя, как его тошнит от чужого, навязчивого запаха Тэхёна.
Чонгук на другом конце экрана орал, разбивая окровавленные кулаки о стол:
— Тэхён, я вырву твой хребет! Я сожгу тебя заживо! Не трогай его!
Тэхён оторвался от шеи Чимина, на которой теперь красовались уродливые синяки, и посмотрел прямо в объектив камеры. Его взгляд был абсолютно пустым, лишенным остатков человечности. Он медленно положил ладонь на пуговицы рубашки Чимина, собираясь сорвать их.
Чимин замер, его дыхание перехватило. Внутри него бился второй ребенок Чонгука, и он в ужасе думал, что Тэхён может сделать.
Но в последний момент Тэхён остановился. Он увидел, как Чимин зажмурился, ожидая самого страшного, и это доставило ему еще больше удовольствия.
— Нет... — Тэхён отстранился, поправляя свои манжеты. — Слишком быстро. Слишком милосердно. Свадьба уже послезавтра, Чимин-а. Ты наденешь белое, ты скажешь «да» перед богом и законом.
Он снова повернулся к камере, обращаясь к Чонгуку:
— Слышишь, Чон? Послезавтра он официально станет Кимом. И вот тогда... тогда я сниму нашу первую брачную ночь на эту самую камеру. Я пришлю тебе каждое мгновение того, как я буду брать его, как он будет кричать моё имя вместо твоего. Я заставлю тебя смотреть это по кругу, пока ты не выстрелишь себе в голову.
Тэхён выключил трансляцию, оставляя Чонгука в полной тишине и темноте его собственного офиса.
Джиху был возвращен людям Чонгука у ворот больницы — Тэхён сдержал слово, потому что теперь ему нужен был только Чимин как трофей. Чимина же перевели в самую глубокую комнату бункера, где не было окон, а только свадебное платье, висевшее на манекене в углу, как саван для его заживо погребенной души.
Чимин лежал на полу, обхватив живот руками.
— Чонгук-и... найди нас... пожалуйста... — шептал он, чувствуя, как внутри него теплится крошечная жизнь, ставшая его единственной надеждой.
У Чонгука есть менее 48 часов до того, как Чимин станет собственностью Тэхёна навсегда. Чонгук больше не был человеком. В те сорок восемь часов, что отделяли его от потери Чимина, он превратился в воплощение первобытного гнева. Он не ел, не спал и не вел переговоров. Он поднял все свои теневые ресурсы, вооружил лучших наёмников и отдал один единственный приказ: «Пленных не брать. Тэхёна оставить мне».
Тэхён стоял у алтаря в белоснежном костюме, выглядя как безумный принц. Чимин, бледный как полотно, едва держался на ногах. Его заставили надеть шелковое платье-рубашку, а на шее, поверх багровых синяков, сверкало тяжелое золотое колье — ошейник от нового «хозяина».
— Согласны ли вы, Пак Чимин… — начал священник, чей голос дрожал от страха, так как он видел нацеленные на него стволы людей Тэхёна.
Тэхён победно смотрел на Чимина, ожидая его сломленного «да». Чимин открыл рот, его глаза были полны слез, но в этот момент тишину собора разорвал оглушительный взрыв.
Главные витражи разлетелись на миллионы острых осколков. В помещение ворвался дым, а за ним — черные тени. Чонгук шел первым, стреляя с двух рук. Он не прятался за колоннами. Его ярость была его щитом.
— ВСЕХ УНИЧТОЖИТЬ! — взревел Чонгук.
Началась бойня. Люди Чонгука действовали как слаженный механизм смерти. За считанные минуты роскошный зал собора окрасился в красный. Телохранители Тэхёна падали один за другим, не успевая даже вскинуть оружие.
Тэхён в панике схватил Чимина, прижимая пистолет к его виску.
— Назад! Назад, Чонгук, или я вышибу ему мозги!
Чонгук остановился в десяти шагах. Его лицо было забрызгано чужой кровью, глаза горели диким, нечеловеческим светом.
— Ты думаешь, я боюсь твоей пули, Тэхён? — Чонгук медленно опустил пистолет. — Ты уже мертв. Ты сдох в ту секунду, когда коснулся его.
Чимин, видя решимость в глазах Чонгука, внезапно резко ударил Тэхёна локтем в живот и рванулся в сторону. Тэхён нажал на курок, но пуля ушла в потолок. В следующую секунду Чонгук уже был рядом.
Он выбил пистолет из рук Тэхёна и сбил его с ног. Это не была дуэль — это была казнь. Чонгук наносил удары один за другим, ломая кости человека, который посмел тронуть его семью.
— Это за Джиху! — удар.
— Это за метку! — удар.
— Это за его слезы! — Чонгук схватил Тэхёна за горло, приподнимая над полом. — Ты хотел снять это на камеру? Смотри в мои глаза, мразь. Это последнее, что ты увидишь.
Чонгук не нажал на курок. Он просто свернул ему шею голыми руками, чувствуя, как уходит жизнь из того, кто посмел бросить ему вызов.
Вокруг воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Чонгук обернулся к Чимину. Омега стоял у алтаря, прижимая руки к животу, весь дрожа.
Чонгук подошел к нему. Его руки, еще секунду назад убивавшие, теперь коснулись лица Чимина с бесконечной нежностью. Он сорвал с его шеи золотой ошейник и отбросил его в сторону.
— Всё кончено, Чимин-а. Я здесь. Я забрал тебя, — прошептал Чонгук, подхватывая омегу на руки.
Чимин уткнулся ему в шею, вдыхая родной запах мускуса, который теперь означал только одно — безопасность.
— У нас... у нас будет ребенок, Гук-и. Я так боялся за него...
Чонгук замер, а затем еще крепче прижал его к себе, выходя из разрушенного собора в лучи заходящего солнца.
— Теперь никто и никогда не встанет между нами. Я сожгу весь мир, если понадобится, но ты и наши дети будете в безопасности.
Чонгук сдержал слово. Тэхён и его наследие были стерты из истории. Семья Чон вернулась в свой загородный дом, который теперь охранялся так, что ни одна чужая тень не могла проскользнуть мимо.
***
Прошло полгода. Чимин, чей аккуратный живот уже был отчетливо виден под дорогим кашемировым костюмом, выглядел по-особенному мягко и сияюще. Но в его глазах всё еще горел тот самый огонь, который когда-то покорил Чонгука.
На закрытом благотворительном вечере семья Чонов была в центре внимания. Чонгук, статный и властный, ни на шаг не отходил от своего омеги, пока не отлучился на минуту к инвесторам.
Мия, которая после краха Кимов потеряла всё — статус, деньги и влияние, — появилась на приеме как тень своего прошлого. Она жаждала реванша. Увидев Чонгука одного, она, вихляя бедрами, подошла к нему, бесстыдно коснувшись его плеча.
— Чонгук-и, ты всё так же хорош... — промурлыкала она, игнорируя нормы приличия. — Тебе не надоело возиться с этим «домашним» омегой? Ты ведь знаешь, что я могу дать тебе гораздо больше драйва.
Чимин, заметивший это издалека, не стал звать охрану. Он подошел медленно, с достоинством истинной первой леди империи Чон.
— Драйва? — перебил её Чимин, вклиниваясь между ними. — Мия, ты кажешься жалкой. У Чонгука есть семья. У нас есть сын, и через три месяца родится второй. Твоё время истекло вместе с твоими счетами в банке. Пошла вон, пока я не попросил мужа вышвырнуть тебя лично.
Чонгук стоял рядом, скрестив руки на груди. На его губах играла самодовольная, дерзкая улыбка. Он наслаждался. Видеть Чимина таким — собственническим, дерзким и защищающим свою территорию — было для него высшим удовольствием.
— Остынь, жасмин мой, — тихо рассмеялся Чонгук, приобнимая Чимина за талию. — Ты же знаешь, она для меня — пустое место. Твоя ревность тебя так заводит?
Чимина задела эта легкая ирония. Ему показалось, что Чонгук слишком самоуверен. «Ах, тебе нравится моя ревность?» — пронеслось в голове омеги.
— Ах так? Значит, тебе весело? — Чимин сверкнул глазами и резко отстранился от руки Чонгука. — Раз ты такой «мудак», что позволяешь всяким шавкам крутиться рядом и смеешься над моими чувствами, поищи себе другую компанию на этот вечер.
Чонгук не успел опомниться, как Чимин развернулся и направился в сторону высокого, статного альфы — одного из иностранных партнеров. Чонгук замер, его улыбка мгновенно сползла с лица.
Чимин подошел к незнакомцу и, демонстративно обхватив его за локоть, прошептал достаточно громко, чтобы муж услышал:
— Мой альфа — настоящий мудак, вы не находите? Весь вечер портит.
Иностранец, ослепленный красотой Чимина, не растерялся. Он накрыл ладонь Чимина своей и почтительно склонился.
— Такой яркий и прекрасный омега не должен скучать. Если ваш муж не ценит такое сокровище, я с радостью исправлю эту ошибку. Вы — самое прекрасное, что есть в этом зале.
Альфа осмелел и притянул Чимина чуть ближе, его рука скользнула к пояснице омеги.
Это было последней каплей. Воздух в зале мгновенно стал тяжелым и ледяным — феромоны Чонгука ударили по присутствующим, заставляя людей невольно втягивать головы в плечи.
Чонгук оказался рядом за долю секунды. Он не стал тратить время на слова. Одним резким движением он схватил чужого альфу за воротник и с сокрушительной силой впечатал его в ближайшую колонну.
— РУКИ УБРАЛ! — прорычал Чонгук.
Раздался глухой удар — Чонгук прибил наглеца, впечатав кулак прямо рядом с его головой, отчего декоративный камень треснул. Иностранец побледнел, осознав, что заигрывал со смертью.
— Еще раз коснешься моего мужа — и ты не уедешь из этой страны живым, — процедил Чонгук.
Он рывком развернул Чимина к себе, его глаза горели диким огнем. Он собственнически прижал омегу к себе, накрывая его живот ладонью, помечая его перед всеми.
— Поиграли и хватит, — хрипло сказал Чонгук, глядя Чимину в глаза. — Мы едем домой. Сейчас же. И там ты мне расскажешь, кто здесь «мудак».
Чимин, увидев эту вспышку первобытной ярости, почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от осознания того, насколько сильно этот человек всё еще одержим им. Он победно улыбнулся, обнимая Чонгука за шею.
— Ну пойдем, ревнивый ты мой, — прошептал Чимин. — Посмотрим, как ты будешь извиняться.
Дома атмосфера была накалена до предела. Едва дверь особняка захлопнулась, Чонгук сорвал с себя галстук, его дыхание было рваным. Он зажал Чимина между дверью и своим телом, тяжело нависая над ним.
— Ты хоть понимаешь, что ты устроил? — прорычал Чонгук, его глаза потемнели от ревности. — Ты специально провоцировал его. Ты специально позволил ему коснуться себя!
Чимин, ничуть не испугавшись, дерзко вскинул подбородок. Его глаза блестели вызовом. Он положил ладони на грудь Чонгука, чувствуя, как бешено колотится сердце альфы.
— О, неужели великий Чон Чонгук испугался конкуренции? — Чимин усмехнулся, медленно проводя пальцами по лацкану пиджака мужа. — Тебе стоит привыкнуть. Я беременный, но я всё еще Пак Чимин. И все альфы в том зале хотели меня. Чего стоил один Тэхён — он годы ждал шанса, чтобы обладать мной.
Чонгук стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Упоминание покойного врага в таком контексте было подобно искре в пороховом погребе.
— Пока твоя Мия будет из кожи вон лезть, чтобы просто привлечь твой взгляд, — продолжал Чимин, понизив голос до опасного шепота, — я смогу заставить тысячу альф кончить, просто пройдя мимо них. Ты думаешь, ты единственный, кто видит во мне сокровище?
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Чонгук резко схватил Чимина за запястья, прижимая их к двери над его головой. Его феромоны заполнили пространство, подавляя и подчиняя.
— Ты переходишь грань, Чимин, — голос Чонгука стал пугающе низким и вибрирующим. — Ты слишком заигрался в свою власть надо мной. Ты думаешь, что раз я стал мягче, то я забыл, как усмирять своего омегу?
Чимин прикусил губу, глядя на него с вызовом:
— И что ты сделаешь, «мудак»? Снова запрешь меня?
— Нет, — Чонгук прижался к нему вплотную, так что Чимин почувствовал всю мощь его возбуждения. — Я накажу тебя прямо сейчас. Я заставлю тебя забыть, что в мире существуют другие альфы. Ты будешь выкрикивать моё имя до тех пор, пока у тебя не закончатся силы. Ты вспомнишь, чья ты «собственность», и кто единственный имеет право касаться этой кожи.
Чонгук рывком подхватил Чимина под бедра, заставляя его обхватить свою талию ногами, и направился в сторону спальни.
— Ты хотел внимания, жасмин мой? Ты его получишь. Но завтра ты не сможешь даже смотреть в сторону других мужчин — у тебя просто не останется на это мыслей.
Чимин обхватил шею Чонгука, победно улыбаясь в его плечо. Он получил именно ту реакцию, которой добивался — он пробудил в своем альфе того самого дикого зверя, который принадлежал только ему одному.
Чонгук ногой распахнул двери спальни и, не церемонясь, бросил Чимина на широкую кровать. В его движениях больше не было той деликатности, к которой Чимин привык за последние месяцы. Сейчас перед ним был не заботливый муж, а альфа, чей инстинкт собственника был растоптан на публике.
— Ты хотел напомнить мне о других? — Чонгук навис сверху, рывком сбрасывая пиджак. — Ты хотел, чтобы я вспомнил Тэхёна? Поздравляю, Чимин, у тебя получилось.
Он схватил шелковый галстук, валявшийся на кресле, и коротким, резким движением привязал руки Чимина к изголовью кровати.
— Чонгук... — выдохнул Чимин, и в его голосе смешались испуг и острое, запретное возбуждение.
— Молчи, — оборвал его Чонгук. — Теперь говорить буду я. Точнее — моё тело.
Он не стал раздевать его медленно. Он просто рванул тонкую ткань рубашки, так что пуговицы градом рассыпались по полу. Чонгук грубо припал к шее Чимина, кусая его прямо в то место, где под кожей пульсировала метка. Он не просто целовал — он клеймил его заново, заставляя омегу выгибаться и хрипло стонать от смеси боли и наслаждения.
— Ты сказал, что заставишь тысячи альф кончить? — Чонгук переместил свои губы к уху Чимина, обжигая его горячим дыханием. — Я сделаю так, что ты даже дышать не сможешь без моего позволения. Ты будешь чувствовать только мой запах, только мой вкус.
Чонгук действовал жестко, почти на грани. Его ладони властно сжимали бедра Чимина, оставляя на нежной коже покраснения. Он намеренно игнорировал мольбы Чимина о ласке, дразня его, доводя до исступления, но не давая того, чего омега так отчаянно требовал.
— Пожалуйста... Гук-и... — Чимин метался по простыням, его затуманенный взор искал взгляд мужа. — Я не... я только твой...
— Теперь ты это вспомнил? — Чонгук резко вошел в него, заставляя Чимина громко вскрикнуть и зажмуриться. — Смотри на меня!
Он заставил Чимина открыть глаза, удерживая его лицо своими ладонями. Это был дикий, первобытный ритм. Чонгук брал его так, словно в последний раз, вкладывая в каждый толчок всю свою ярость, ревность и ту безумную любовь, которая граничила с безумием.
Чимин стонал, срывая голос, его пальцы судорожно сжимали ремни, которыми были связаны руки. Он просил о пощаде, но в то же время прижимался к Чонгуку еще сильнее, поглощая эту жестокую нежность. Каждый удар Чонгука стирал из памяти Чимина лица других мужчин, взгляды в зале и даже тень прошлого. Оставался только этот мужчина, его запах мускуса и эта невыносимая, обжигающая связь.
Когда финал накрыл их обоих, Чимин обессиленно обмяк, его тело всё еще содрогалось от мелкой дрожи. Чонгук тяжело дышал ему в плечо, постепенно приходя в себя. Он медленно развязал руки Чимина и прижал его к своей груди, укрывая одеялом.
— Ты — моя жизнь, Чимин, — хрипло прошептал Чонгук, целуя его в мокрый от пота лоб. — Но никогда больше не играй с моим терпением. Я могу уничтожить любого, кто на тебя посмотрит, но я не вынесу, если ты сама позволишь им это.
Чимин, едва дыша, лишь крепче обнял своего альфу. Он получил свой урок. Клетка снова захлопнулась, но на этот раз — он сам отдал ключи Чонгуку.
***
Прошло несколько недель, но Мия, доведенная до отчаяния своим падением, не собиралась отступать. Она знала, что офис Чонгука когда-то был местом их первых встреч, и решила, что старая обстановка поможет ей вернуть его расположение.
Чонгук сидел за своим массивным столом, изучая графики, когда дверь без стука распахнулась. Мия вошла в кабинет, выглядя вызывающе: короткое платье, яркая помада и тот самый парфюм, который Чонгук когда-то считал приятным.
— Чонгук-и, ты всё работаешь? — она мягко обошла стол и положила руки ему на плечи, наклоняясь так, чтобы он чувствовал её близость. — Ты выглядишь таким напряженным. Тебе нужно расслабиться... со старым другом.
Чонгук даже не поднял глаз от документов. Его голос был холодным и ровным:
— Убери руки, Мия. Я занят.
— Ой, брось, — она прикусила губу, проводя ладонью по его груди. — Ты ведь помнишь, как нам было хорошо здесь до того, как этот мелкий секретарь влез в твою жизнь. Ты любил меня. Я была твоим идеалом. Неужели ты действительно променял меня на омегу, который вечно плачет и требует внимания?
Чонгук резко перехватил её руку и отстранил от себя. Он медленно встал, возвышаясь над ней, и в его глазах не было ни капли того тепла, на которое она рассчитывала.
— Ты права в одном, Мия: я действительно думал, что любил тебя. Когда-то ты была удобной. Но ты ошибаешься в главном.
Он подошел к окну, глядя на город, который теперь принадлежал ему и его семье.
— Когда Чимин ушел от меня... когда я потерял его в первый раз, мир просто перестал существовать. Я понял, что ты была лишь красивой картинкой. А Чимин — это моя кровь, моё дыхание. Он значит для меня больше, чем весь этот бизнес, больше, чем ты когда-либо могла значить. У меня есть муж, у меня есть сын, и через пару месяцев родится второй ребенок. Ты для меня — просто шум.
Мия покраснела от ярости. Её лицо исказилось в злобной гримасе. Она не могла поверить, что её, великолепную Мию, променяли на «домашнего» омегу.
— Ты лжешь! — закричала она, переходя на визг. — Ты всё еще безумно любишь меня! Ты просто злишься, что я ушла тогда к Тэхёну! Ты наказываешь себя, живя с ним! Посмотри на меня! Я — та, кто тебе нужен!
— Ты — та, кто мне не нужен даже в качестве воспоминания, — спокойно ответил Чонгук. — Охрана!
В кабинет тут же вошли двое сотрудников безопасности.
— Выведите её. И аннулируйте её пропуск навсегда. Если я еще раз увижу её в радиусе километра от моей семьи или офиса — последствия будут фатальными.
Мию буквально вытащили из кабинета. Она брыкалась и выкрикивала проклятия, утверждая, что Чонгук еще приползет к ней, но двери захлопнулись, отрезая её голос.
Чонгук сел в кресло и выдохнул. Он достал телефон и посмотрел на заставку: Чимин, спящий в их кровати, свернувшись калачиком. Он набрал номер мужа.
— Привет, жасмин мой... Да, всё хорошо. Просто соскучился. Я скоро буду дома. Купить тебе те кислые ягоды, которые ты хотел?
Он улыбнулся, слушая сонный и ворчливый голос Чимина. Теперь он знал точно: никакие призраки прошлого не смогут разрушить то, что он строил на руинах своих ошибок.
Вечер в особняке выдался тихим. Чонгук, как и обещал, привез те самые кислые ягоды и теперь сидел на диване, притягивая к себе Чимина. Омега удобно устроился в его объятиях, положив голову на плечо альфы, и задумчиво перебирал пальцами пуговицы его домашней рубашки.
Когда Чонгук честно рассказал о визите Мии и её попытке заявить, что он всё еще «безумно влюблен», Чимин не закатил истерику. Он лишь горько и коротко усмехнулся.
— Она действительно ничего не понимает, — тихо сказал Чимин. — Она думает, что любовь — это когда тебя «добиваются» ради статуса или картинки. Она ведь видела только ту часть тебя, которая была холодной и расчетливой.
Чимин поднял глаза на Чонгука, и в них промелькнула тень того старого страха, который когда-то гнал его прочь.
— Знаешь, — прошептал он, — я ведь тогда бежал от тебя не потому, что не любил. Я был в ужасе. Я был уверен, что ты уничтожишь меня вместе с ребенком. Ты был таким властным, таким непробиваемым... Я думал, что для тебя мы — просто ошибка, которую нужно стереть. И Тэхён... он просто воспользовался тем, что я был сломлен твоим напором. Я искал спасения от тебя, а попал в настоящий ад.
Чонгук почувствовал, как в груди болезненно кольнуло. Он крепче сжал руку Чимина, прижимая его к себе так сильно, словно боялся, что тот исчезнет прямо сейчас.
— Я совершил столько ошибок, Чимин-а, — голос Чонгука звучал глухо и искренне. — Я думал, что сила и контроль — это единственный способ удержать то, что мне дорого. Я не понимал, что любовь нельзя запереть в сейф. Когда ты исчез, когда Тэхён забрал тебя... я понял, что вся моя власть не стоит и цента, если тебя нет рядом. Я ошибался во всём. Я строил империю, но был нищим, пока не вернул тебя.
Чимин мягко коснулся ладонью щеки Чонгука, заставляя его посмотреть на себя.
— Теперь у нас есть то, чего у Мии никогда не будет. И чего Тэхён никогда бы не смог понять. Мы строим семью на обломках нашей боли. И то, что я сейчас здесь, с тобой, жду нашего второго малыша... это мой выбор. Самый верный выбор в жизни.
Чонгук накрыл ладонь Чимина своей, чувствуя тепло его кожи.
— Больше никаких «побегов», — пообещал он. — Больше никаких тайн. Пусть Мия кричит в пустоту, а призраки прошлого остаются в земле. Ты — мой дом.
Чимин улыбнулся, прижимаясь к его груди, и почувствовал, как малыш внутри него легонько толкнулся, словно соглашаясь с каждым словом отца.
***
Чонгук решил, что перед тем как их жизнь снова превратится в круговорот пеленок и бессонных ночей, он должен сделать для Чимина нечто особенное. Он арендовал старинную оранжерею, которую к вечеру превратили в настоящий тропический лес, наполненный ароматом живого жасмина и мерцанием тысяч свечей.
Когда Чимин вошел внутрь, поддерживая рукой уже тяжелый живот, он замер. Здесь не было пафоса их обычных приемов — только природа, тихая музыка и Чонгук, который ждал его в центре этого цветущего рая.
— Ты помнишь, как я называл наш дом «золотой клеткой»? — спросил Чонгук, подходя к мужу и бережно беря его за руки. — Я потратил годы, чтобы осознать: стены не делают нас семьей. Нас делает семьей то, что мы выбираем друг друга каждый день, несмотря на все шрамы.
Чонгук достал небольшую бархатную коробочку. Внутри лежало кольцо, но не с бриллиантом, а с редким голубым бриллиантом, оправленным в платину, на внутренней стороне которого была гравировка: «Мое дыхание. Моя свобода».
— Я хочу, чтобы ты носил это не как знак того, что ты принадлежишь мне, — прошептал Чонгук, надевая кольцо на палец Чимина. — А как символ того, что я добровольно отдаю свою жизнь в твои руки. Ты — единственный человек, перед которым я готов стоять на коленях.
Чимин расплакался — на этот раз это были слезы абсолютного, чистого счастья. Он притянулся к губам Чонгука, чувствуя в этом поцелуе всё: и боль прошлого, и надежду на будущее.
Прошло еще три месяца.
В загородном доме Чонов стояла необычайная суета. Джиху бегал по коридорам с игрушечным самолетиком, пока из спальни не раздался негромкий голос Чонгука:
— Тише, чемпион, ты разбудишь сестренку.
Чонгук сидел в кресле, прижимая к груди крохотный сверток. Маленькая Суён, копия своего папы Чимина, мирно посапывала, крошечными пальчиками вцепившись в домашнюю футболку отца.
Чимин, еще бледный, но с сияющим взглядом, полулежал на кровати, наблюдая за этой картиной. Он смотрел на своего альфу — того самого человека, которого он когда-то боялся до дрожи, а теперь не мог представить и минуты без его тепла. Чонгук изменился. В его движениях больше не было властной жесткости, только бесконечное терпение и обожание.
Чонгук подошел к кровати, осторожно переложил малышку в колыбель и сел рядом с Чимином, обнимая его.
— Мы справились, жасмин мой, — тихо сказал он, целуя Чимина в висок.
— Мы не просто справились, Гук-и, — Чимин положил голову ему на плечо. — Мы победили.
За окном садилось солнце, окрашивая сад в золотистые тона. Где-то там, в прошлом, остались Мия с её злобой, Тэхён с его безумием и та «золотая клетка», в которой они когда-то мучили друг друга. Теперь у них был настоящий дом — место, где метка на шее была не клеймом, а обещанием, что они пройдут через всё, рука об руку, до самого конца.
