Смотри в глаза

Я терпеть не могу, когда на меня слишком пристально смотрят. Я имею в виду не те мимолетные взгляды, которые я фильтрую как статику, а пронизывающие, внимательные, будто кто-то пытается взломать мой код. Гуратин. Мы вдвоем ошивались в блоке управления и мониторинга. Все потому, что кто-то (не я) запустил ложное срабатывание сигнализации у дрона-снабженца. Была бы у меня возможность, отобрал бы допуск к каналу связи и вывел из комнаты этого (надоедливого человека (Гуратина)). Его место — спальный отсек. Но люди… (а особенно, модифицированные) нервничают, когда ты начинаешь лишать их доступов или вести себя так, словно у тебя отказал управляющий модуль. Я продолжил ковыряться в панели, смирившись с присутствием человека (он думал, я занят) и его взглядами. Один был особенно раздражающим: внимательный, будто диагностировал целостность моих органических компонентов, хотя во мне было гораздо больше занимательных пластиковых и металлических частей. Я изучал разобранный пульт управления вот уже двадцать минут.   — Я не трогал его, — наконец обронил Гуратин голосом, полным холодного вызова. Должно быть понял, что я что-то заметил. Я не стал отвечать. Он продолжил сверлить взглядом мою лицевую панель. Возможно, он в очередной раз фантазировал о тысяче способов, которым я мог причинить ему вред. А может, просто искал, к чему бы еще придраться. Мне не нравилось, когда он на меня вот так, молча, пялился. Но я продолжал терпеть. Он сложил руки на груди. — Ты не настолько скрытен, как тебе кажется, — наконец сказал он, в этот раз мягче и тише, — я знаю, ты тоже за мной наблюдаешь. Я попытался расслабиться. Да, наблюдаю. И что? — Это моя работа, — выдавил я в ответ. Его губы дрогнули и сложились в кривую почти улыбку. — Работа? Я думал, ты делаешь это от скуки. От скуки я смотрел сериалы вообще-то. Но в его замечании не было злости, только здоровое любопытство. Непонятно, что хуже. Я продолжил ковыряться в дроне, взгляд Гуратина ложился помехами на мои сенсоры.

***

Если честно, Киллербот — сплошное противоречие. Он стоял, прислонившись к стене блока, вроде бы в расслабленной позе, но на самом деле выглядел слишком правильно, слишком нарочито. Как будто специально разыгрывал передо мной «образцового киборга». Я не верил ему ни на йоту.   Он, с одной стороны, выдавал безразличность. Будто все, что он делает — всего лишь работа, которая, если ему верить, заключается в том, что он нянчится с персоналом, пока мы пытаемся себя уничтожить. Так себе достижение. Но, с другой стороны — он следил, смотрел тысячью глаз разбросанных по периметру камер, отмечал каждое незначительное движение, любой взгляд и эмоцию. Он интересовался мной. Я не против. Ведь это у нас обоюдное. Все замеченное мы записывали, каждый — в свой собственный внутренний лог. Сегодня наше соседство казалось особенно тесным, он не дышал, не пытался сойти за человека, просто стоял возле стены, слегка склонив голову, пока я просматривал записи провалившего миссию дрона-снабженца, пока он просматривал меня. Насквозь. Наконец он пошевелился, сделал пару шагов и сел … нет, не то слово… сложился бесшумно, органико-карбоновой кучей… в кресло, стек ниже и ниже и еще ниже, вытянул длинные ноги, одетые в тесную, облегающую броню. Он закрыл глаза, его веки слегка подрагивали, он умел врать для машины весьма убедительно, и я почти верил, что он впал в подобие сна. Но я знал, что он смотрит, его выдавала слишком нервная поза и то, как он слегка барабанил пальцами по ручке кресла. Ритм ускорялся, когда я поворачивался к нему. Я всегда жил рука об руку с паранойей и здоровой, звериной настороженностью. Я предвижу, что однажды его шестеренки окончательно перегреются, но пока что он просто молчал и разыгрывал вымученное, кроткое повиновение. — Я знаю, что ты за мной наблюдаешь, — мой голос прозвучал неуверенно, досадно испуганно. — Я чувствую. По его лицу прошла едва заметная рябь. Его голос звучал монотонно, ровно и без капли эмоций: — Я не могу не смотреть. Я фыркнул. — Сериалы? Его плечи слегка напряглись, и на мгновение мне показалось, что это конец, что я нарушил хрупкий баланс, тончайшие контуры расчерченной между нами границы, перешагнул через невидимую черту. — Это так, — тихо признал он. Я не нашелся с ответом и снова уставился в бесконечную ленту трансляции, стараясь не думать о том, каково это — жить в мире, где не можешь закрыть глаза. Он продолжал изображать безразличие, развалившись в неудобном кресле. Его работа — следить за нами и убивать врагов и тех, кто подходит к нам слишком близко. Убивать без тени смущения. Ничего личного. Я уверен, он так бы мне и ответил, если бы я спросил. Я задумался — было ли в нем что-то, хоть немного напоминающее человечность, где заканчивается программа и начинается… может, я на него себя проецировал? Меня пробрало до самого сердца, до места, где чувства сливаются с механическим, и я начал думать: а может, он — не герой, не чудовище, не спаситель, не предатель. А может, он тот, кем нам казался? Может, он такой, какой есть?   Я следил за ним краем глаза, чуть повернув голову. На его прекрасном лице смешались осторожность и напряжение, его выдавала морщинка, залегшая между бровей, разрушающая его напускную беспечность. Он следил за мной через тысячи камер бесконечных коридоров, кают и отсеков, но отворачивался при встрече. Он боялся смотреть в глаза.