SHISHIKI

Я не успела рассмотреть подетально то, что разорвало несколько этажей этого здания подряд, но я отчетливо видела какую-то металлическую текстуру, словно ввысь взлетела какая-то бомба. Если бы это была бомба, то я могла бы оправдать огненный взрыв перед нами. Но тут оно начало опускаться будто бы под действием силы тяжести, и я поняла, что это не бесконечная башня ввысь, а что-то гораздо более ограниченных размеров. Как только оно достигло земли вновь, все вокруг сокрушительно затряслось, и, подняв голову, я увидела не черный потолок, а серое небо. Свет немыми лучами пролился на нашу локацию, которая теперь больше походила на арену среди огня, чем на узкий коридор, и смешался вместе с ярким пламенем, пучками раскрывающимся вокруг нас. Ким задрожал и почти упал, как его поймал на руки Лаир, а Шиэджи и Лэй ошарашенно отодвинулись в сторону от Киры. А Кира... — Черт возьми! — она проругалась себе под нос и злобно сжала руки с пистолетом — Что это? Чьих это рук дело?! — "Чьих"? Я думала, это ты решила разрушить этот центр вместе с Рокудой!! — крикнула Лэй посреди охваченного огнем ринга. Я даже не знала, что тут горит и почему, но практически вся территория этого здания (точнее места, где мы находились) была залита огнем. Сердце пропустило удар, когда я услышала, что это сделала не Кира. Не она решила сжечь дотла это место, не она варварским способом захотела взорвать всех нас... с собой. Это должен был быть кто-то другой, и мои подозрения летали от этого мистического Доктора до самого моего... отца. Пусть даже он не мой отец, я ни за что не назову его Рокудой. — Нам нужно бежать, Шиа. Шарлотта сказала это настолько серьезно и холодно, что мои руки задрожали от страха. Но она сцепила их крепче, держала, как самое сокрытое и важное для нее сокровище на свете. Я чувствовала тепло сквозь ее руки, и даже если оно было метафорическим или вовсе мне чудилось, я не хотела его упускать. Она все еще самый теплый для меня объект во вселенной. Я хочу обнять ее и унести отсюда, спасти там, где ее не достанет огонь и не увидит никто, кроме меня. Я всего лишь хочу уберечь ее. Но Кира схватила Лаира за ошейник сзади и сжала его шею. — Если Шиа не сдастся мне сама, то я похороню вас всех заживо в этом ублюдском месте, и ваш любимый Лаир рад принять участие в этом! Да, Лаир? Кира почти шипела, она практически плевалась ядом, выхаркивая каждое слово с новой силой и злобой. Она не мыслила рационально сейчас, и я это отчетливо понимала по ее ненаигранной ненависти в теперь уже охрипшем голосе. Раньше она звучала ярко и красноречиво, словно бы ее голос был цветом красного бархата: громкий и резкий. Сейчас она звучит так, словно красный бархат превратился в бурлящую кровь, коей залито было ее горло. Лаир не двигался. Он будто был обездвижен ее действиями, но я понимала, что любое его лишнее движение приведет к тому, что Кира нажмет на ошейник и взорвет нас всех. Он выглядел обезумевшим от страха. И этот его взгляд обострился тогда, когда к нему выскочил Ким. — Нет!! — Ким выбежал, игнорируя страх от готовой к нападению Киры — С-слушайте, мы же все в одной ситуации! Везде огонь, непонятно, кто на нас напал, а значит, мы должны действовать сообща! Враг моего врага мой друг, разве нет? Ким боялся, он был готов упасть на пол в обморок от страха, но все еще говорил, дрожа, как мокрая собака. — Чушь собачья, — словно прочитала мои мысли Кира — Вы никогда не будете моими друзьями. Это решила я и только я. Я хочу навредить вам, я хочу испепелить вас всех и Шию... — Если ты заполучишь Шию, то что будет потом? — перебил ее Шиэджи. Несмотря на всю ситуацию, он выглядел не так напуганно, как остальные, даже просто взволнованно — Ты уведешь ее из этого кострища? Мы сами едва ли сможем найти выход, хотя мы тут живем, а ты подавно потеряешься и сгоришь вместе со своей заветной целью. Кира еще раз рыкнула что-то в ответ и посмотрела вбок, раздумывая над своим следующим ответом. Она так усердно думала, что это еще виднее выдавало ее нерешительность в приступе агрессии. Ее можно поставить в тупик, я так на это надеялась. — Если сгорю я, то сгорите и все вы, — она прижала Лаира ближе к себе и показала на красную кнопку на его ошейнике, а тот уже был готов задохнуться от ее хватки — Я в любой момент могу нажать эту кнопку, и вы все подохните! Чего вы ждете?! — Кира, не теряй себя, — Лэй тоже подключилась к разговору, но она уже выглядела даже не то, чтобы напуганной или взволнованной, а не на шутку рассерженной и возмущенной — Ты же знаешь, что стоишь гораздо выше этого дешевого шантажа. Да даже если бы я осталась в Альянсе, я бы просто от стыда сгорела видеть, какую херь ты несешь! — Замолчи!!! — голос Киры подорвался, словно она была готова заплакать — Я хочу умереть достойно, похоронив вместе с собой Шию. Это моя мечта, это... — Да забудьте вы про эту "мечту", еще ничего даже не кончено! Мы можем забрать Шию, ты можешь забрать Шию, да кто угодно сможет это сделать потом! Потом, а не сейчас, когда мы стоим посреди огня!! — Ким начал кричать и развел руки в сторону в агрессивной манере, чего я никак не ожидала и от чего вздрогнула — Вы относитесь к этому как к концу света, но на деле мы же просто можем объединиться на пару минуток и сбежать, а дальше уже делать, что вашим соперническим душам угодно!! От его слов Лаир немного расслабился, даже если боялся за него и был готов испустить дух от напряжения. Он был горд за него, так горд, что мне стало страшно, если эта гордость когда-нибудь погубит их обоих. А Кира все еще металась. Но теперь она полноценно колебалась от одного к другому, от мира к войне, и не могла выбрать между тем, чтобы предавать собственную гордыню или чтобы окончательно убить их всех вместе с собой. Ей не хотелось умирать. Я понимала ее, я видела это в ее кровавых глазах. Слишком много крови она напилась, чтобы теперь спокойно уходить на покой. В этом я не могла с ней согласиться. — Выстрели. Шарлотта протянула мне пистолет. Грязно-зеленый и короткий, прямо как тот, что держал странный мужчина в шляпе, спасший меня. Но на этот раз в нем была колба с зеленовато-красной жидкостью. Шарлотта говорила мне выстрелить в Киру. Она говорила мне убить ее, застрелить и покончить со всем этим адом, наконец-то завершить свою истинную цель и воплотить в жизнь кровавую мечту о свержении. Но почему я не могла этого сделать? Почему мои руки тряслись, а лицо скривилось в испуганную морду зверя? Почему? Она превратила мою жизнь в сплошные руины, она убила Шарлотту. А сейчас Шарлотта предлагает мне отомстить за нее. Почему я не могу просто взять и выстрелить? Неужели я видела в Кире что-то близкое мне? Что-то кровавое и теплое, даже жаркое, прямо как бьющееся сердце. Мы были похожи с ней. Мы были импульсивными и эмоциональными, колебающимися, как только нас загонят в правильный угол. Нами двигали одни силы, одни мечты и желания убить друг друга. Я ее понимала. Сейчас, когда она не прикрывается антагонистической собой, когда она полностью впитала в себя ненависть и злость, я ее понимала. Но почему, если я так похожа на нее, я не могу выстрелить? Шарлотта смотрит на меня обнадеженными глазами, но постепенно этот свет в них потухал и она разочаровывалась во мне. Я дрожала, не в силах даже прикоснуться к этому пистолету. Но ее глаза внушали мне страх за то, что если я не сделаю это сейчас, то не смогу уже никогда. Я могу убить того, кто мне ненавистен, наконец-то попробовать на вкус чужую жизнь и насладиться этим триумфом. Поэтому я взяла пистолет и нацелилась. — ...Хорошо. Я... Кира почти согласилась и стала выпускать ошейник Лаира из руки, как я выстрелила в нее. По ее шее и груди полилась алая кровь. Она рухнула на пол, немая и бессильная. Я ее убила. Я ликовала? Нет. Я была рада? Нет. Это было ужасно. Я хотела умереть за то, что лишила ее жизни. За то, что она почти сдалась. Она могла измениться, я находила в ней себя и могла помочь ей стать лучше, чем я, но я ее убила. Я заставила ее голову излиться кровью. Это не было так же кроваво, как она убивала Шарлотту, в ее теле просто застряла пуля и она упала на колени. Но мне так плохо, так больно от ее смерти. Больше нет, ради чего стремиться. Больше нет моей цели, больше я никого не захочу убить так же, как и ее. Больше никто не вызывал у меня таких чувств, такого пламенного желания, как она. Нет, это было неправильно. Я не могу жить без нее, я не могу жить без желания, без жгучего и больного желания, без боли и ненависти. Она - убийца, но теперь я ничем не отличаюсь от нее. Я чувствую, как забрала с собой все души, которые унесла она, и Шарлотту тоже погубила я. Но больнее всего умерло мое желание вместе с Кирой. Ошейник Лаира начал издавать короткий писк с интервалом в несколько секунд. Писк сопровождался красным сигналом, и я увидела страшную картину, как ошейник сжимался на шее Лаира все больше и больше. Частота писка учащалась. Кира нажала на кнопку. Теперь Лаир обречен на смерть. Я запаниковала. В моих глазах потемнело, мне было страшно, я дышала с невероятной скоростью. Я чувствовала прозрачное, но мокрое, склизкое и противное ощущение крови на своем теле, на своих руках, ногах, лице, глазах и во рту. Лаир искривлялся и рвал с себя одежду вокруг воротника, царапал шею и ключицы, подобно псу, которого душит противный ошейник. Он выл и рычал, носился из стороны в сторону, я потеряла грань, где начинается волк, а где Лаир. Он стал одним целым с этим образом, и я уже не могла отличить его от настоящего, царапающего цепи волка. Лаир страдал, Лаиру было больно, но почему я не могла ничего сделать? Неужели он тоже умрет? Неужели я виновна в его смерти? Я убью всех, кто находится в этой комнате, и останусь одна. У меня больше нет ничего, чтобы терять. Не обращая внимания ни на кого другого, я нацелилась на шею Лаира и выстрелила.

***

Ах, моя дорогая подруга, что стучала мне в дверь. — Привет. Вот и я - Шарлотта!! — говорила она приятным голосом. От ее милоты я словно проглатываю язык! Шарлотта - моя давняя подруга, которая всегда ходила за мной по пятам. Она очень часто приходила ко мне домой и тащила меня гулять с ней, а я никогда не была против. Потому что гулять с ней было всегда весело! Тем более мы покупали мороженое и ели его практически всегда, а значит, сегодня мы тоже поели. — П-привет! — наконец, после минуты молчания говорю я — А зачем ты сюда пришла? — Чтобы вытащить тебя погулять! — отвечала она, взяв меня за руку. Я, конечно, радуюсь, но хотелось бы выманить из нее гораздо больше информации, поэтому я притворяюсь дурочкой. — Почему ты не написала мне? — спрашиваю я, пока неловко переступаю с ножки на ножку. — Потому что видеться вблизи гораздо интереснее! Хмпф! — Шарлотта хмыкнула и повела меня из дома, а я быстро закрываю дверь квартиры на ключ — У нас мало времени!! Уже темнеет, а тебя родители всегда забирают под вечер! И магазин с мороженым скоро закроется, бежим!! Будучи очарованной, я будто ее рабыня сразу же бегу за ней. На улице уже поздновато, поэтому небо выглядело уж совсем темным. Только желтые фонари на улицах и люди на дорогах с телефонами освещают местность. Такая атмосфера всегда окутывала меня атмосферой праздников и Рождества. Я совсем забыла про остальные заботы и про воронов, поэтому совсем беззаботно бегу с Шарлоттой. Нам надо успеть добежать до магазинчика с мороженым и купить то самое-самое вкусное мороженое на свете! По крайней мере, Шарлотта так любила это мороженое, что его полюбила и я. Вот так вот просто - уважать чужие вкусы и любить то, что любят ваши друзья! Я без лишних вопросов следую за Шарлоттой, потому что лишь один короткий вопрос крутится в моей голове - что же такое "Ворон"?! Если не книжный, то хотя бы подоконный! Когда мы вместе достигнули магазинчика, то Шарлотта уже начала доставать из кармашка пару золотых монеток. — А вот и магазин, — счастливо сказала Шарлотта. Она была такой счастливой и энергичной, будто бы сейчас не вечер, а утро. На верхушке этого магазина висит табличка с неоновой подписью, но какой именно я никогда не разглядывала. Потому что там опять что-то на непонятном мне языке, так еще и очень высоко. Ночью эта подпись светится розоватым свечением и, в отличие от смешанных желтых огней от фонарей неподалеку, освещает маленькую область под собой прямо под входом. Внутри магазинчика вроде как нет света, но мы всегда покупаем мороженое снаружи у прилавка с доброй тетей, поэтому никогда туда не заходим. — М-мои родители будут переживать, куда я делась так поздно... — прошептываю я сквозь легкое беспокойство. — Нет! Ну тогда напиши им, что ты покупаешь мороженое со мной! — она говорила это так насмешливо, что мне самой стало смешно. А действительно - я же просто вышла купить мороженое со своей подружкой! Я в безопасности. Но тут я нащупываю, что на платьишке, в котором я хожу, не было ни кармана, куда бы поместился телефон. А значит, что я не смогу написать родителям о своем местоположении, если они заволнуются! — У меня нет с собой телефона!! — воскликаю я и хватаюсь руками за голову. — Ой, ну тогда давай я сбегаю и предупрежу их, а ты пока купи мороженое!! — Еще чего! Они не будут обращать на тебя внимание и не откроют тебе! — злобновато возражаю я. — Я подкараулю твоего братика и скажу ему, что ты в безопасности!! — А я буду стоять здесь и ждать в темноте, когда ты ему это скажешь?! Ни за что! Шарлотта выглядела горящей на энтузиазме и счастье, когда предлагала бежать к моему брату, но внезапно потухла, стоило мне запретить ей этого делать. Если бы у нее был хвост, то мне кажется, она бы непременно им завиляла в разные стороны. — Ну ладно, неважно! Давай посмотрим, какие тут есть мороженки! Она подбежала к прилавку с мороженым и начала рассматривать все холодеющие за стеклом баночки и пакетики. Мороженое здесь всегда продается в баночках, и оно в таких мизерных количествах, что мне становилось обидно каждый раз, как мы брали три такие банки и выходили совсем без денег! Зато счастливые и наевшиеся... Шарлотта наклоняется над витриной и в ее глазах блестят искринки восторга. Я стою подальше от нее, поэтому увидеть, какое мороженое она выбирает, я не смогла. Но меня заинтересовало кое-что другое... Пока Шарлотта не смотрит, я медленно подхожу к магазину и заглядываю внутрь. Интересно, но дверь в него всегда была открыта, несмотря на то, ночь сейчас или день. Тем не менее, там всегда было темно. Но мое любопытство втянуло меня внутрь только сейчас, и я машинально иду все глубже и глубже во тьму... Внутри нет ни единой души, но что еще хуже - там нету никакого света вообще! Но это не останавливает меня от моих храбрых похождений. Я двигаюсь вперед ровным шагом, немного подрагивая от страха. Единственным светом тут выступает очень приглушенный синий сумеречный свет с улицы, однако стоит заметить, что смотря в окна, я не вижу ни одного проходящего мимо человека вообще. Фонари тоже не горят... Как странно, думаю я и врезаюсь в какую-то полку с чем-то. Я почти падаю на пол, но мои руки все-таки успевают поймать меня и в движении, аккуратно, как кошку, приземлить на землю. От такой внезапности я глупо тру затылок рукой и осматриваюсь, кабы я что не задела. Но тут мое внимание привлекает сама полка, в которую я втемяшилась. На ней стоят всякие разные пластиковые побрякушки в виде пластиковых на вид мини-улиточек, ручек, выглядящих так, словно их обгрызли, разных наклеек на телефон и прочие вещи, находящиеся где-то между словом "побрякушки-игрушки" и "разваленный храм". А ведь снаружи магазинчик выглядит таким веселым, почему же внутри такой отврат? Я рассматриваю детальки у каждой из стоящих на этой полке вещиц, и с каждым новым взглядом на них мне становится не по себе. Будто бы в них есть что-то такое, что меня безумно отталкивает, вызывает у меня такие негативные эмоции, что блевать хочется! Например, у этой улитки треснувший панцирь, а внутри какая-то странная розовая и упругая масса. "Что за чушь!" — думаю я, а потом читаю название этой штуки: "жвачка в форме улитки". Жвачка?! И это должны есть люди и дети?! Моему возмущению нет предела! Но стоит мне из любопытства взять эту жвачку в рот... Как я чуть не плюнула на пол от ужасного вкуса панциря! Но я разгрызаю его, и на моем языке играет такой чудесный вкус... Будто бы клубнично-банановый, похожий на сладкое и тающее на языке мороженое, но недостаточно талое, чтобы стать совсем жидкой жижей. Этот вкус был похож на то, словно бы мороженое заточили в оболочке из-под жвачки и положили в такое ужасное существо, как улитка. Она даже выглядит побито и ранено! Почему же делать такую непривлекательную форму для таких привлекательных внутренностей? Может, это какой-то маркетинговый ход? Я читаю названия на всех этих стоящих предметах на полке, и оказывается, что все они - это какие-то конфеты! Я бесцеремонно беру по штучке к себе в карман и предварительно надкусываю сначала кусок от конфетной ручки со вкусом арбуза, потом кладу в рот потрепаную наклейку, которая была жвачкой со вкусом бабл-гам. И все это было так вкусно! Хотя меня на секунду, конечно, задевает какой-то стыд за то, что я просто так ем сладости с какого-то закрытого (а может и открытого) магазина, так еще и не заплатив ни копейки. Но мне на это как-то все равно. Тут я уже хочу пойти дальше, но вижу, что полка с этими вкусными вещами стоит очень горизонтально по отношению к каким-то другим полкам, а недалеко от нее в другой полочный отсек ведет розовая пушистая арка с розовыми и бирюзовыми шариками. Вместе с общей хмурой обстановкой дома эти шарики создают какой-то пугающий контраст, но это меня не особо волнует, и я быстро прошмыгиваю через нее в этот же другой отсек. Только я проникаю туда, как сверху сразу загорается свет и откуда-то начинает звучать веселая музыка. Но сколько бы я ни осматривалась, нигде нет источников ни звука, ни света! Это серьезно пугает меня, хотя я все еще остаюсь в этом маленьком уголке полок... Вокруг меня на полках сидят огромные плюшевые игрушки: синие, белые, розовые, красные, желтые и даже черные! Какие-то из них коты, какие-то - голуби, вороны, рыбки, волки и милые змейки... Там так много плюшек, и все они абсолютно разные. Но больше всего было огромных розовых лисичек. Я аж ахаю от восторга и берусь за сердце от такой красоты. Но почему же тут так розово и мило, а все, что было вне этого маленького, уютного места, такое странное и страшное? Я подбегаю к одной из полочек и беру в руки розового лисенка размером с меня саму. Он такой мягкий и воздушный, что я едва-едва могу его удержать в ручках! Это так восхищает меня, что я личиком закапываюсь в его макушку и провально падаю на пол вместе с ним. Но нет, это никак меня не удручает, а только наоборот смешит, и я смеюсь вместе с лисой в руках, закрыв глаза и лежа на полу. Меня будто бы больше не волновало ничего, кроме этого маленького розового места и сладкого лисенка. Почему именно он меня заинтересовал? Почему я вообще пошла в этот магазин и бросила свою подругу одну? Меня это абсолютно никак не тешило, я просто лежала на полу, который, наверное, должен был быть холодным, и ни о чем не думала. И не хотелось думать. Хотелось закрыть глаза и полежать так еще несколько лет, несколько столетий, до тех пор, пока я не проснусь. Должно быть, Лаир уже жив. Пора просыпаться. Внезапно я вспоминаю про Шарлотту. Про то, что она стояла там и выбирала мороженое, а я просто беру и прячусь от нее... А ведь мы могли бы покушать и гулять целый вечер! Как, например, было в какой-то из зимних вечеров, когда Шарлотта купила мороженое, а мой брат запретил нам его есть, потому что мы бы заболели... И мы весь день просидели у нее дома. Если честно, то это — первый и единственный раз, когда я была у нее дома. Я даже не помню ни единой детали оттуда, там было так пусто и тоскливо, что мне хотелось поскорее оттуда пойти. Но сейчас мне и вправду интересно, что же там такое было, что никак мне не запомнилось. И плохо ли это, быть настолько непримечательным, чтобы тебя запоминали по этому самому отличительному признаку? И тут мне в голову приходит идея: а что, если в этих плюшках тоже есть что-то вкусное, как, например, в тех пластиковых улиточках, которые тоже кажутся мне какими-то нарочито непримечательными? Например, сахарная вата или большая булка. Такое вполне может подходить тем серым вещицам, но вот внутрь мохнатой игрушки как-то странно класть сладкие вещи, они ведь слипнутся и тоже будут мохнатыми. Хотя с такими пушистыми и хорошенькими лисичками никакие сладости их пушистость уже не испортит. Поэтому я встаю и принимаюсь за поиск канцелярского ножа по всему магазину. Я бегаю из угла в угол в поисках чего-либо острово, будь то канцелярский нож или ножницы. На секунду мне в голову пытаются побраться мыслишки, что это вообще не очень-то и необходимая мера, и что мне бы желательно вернуться поскорее к Шарлотте, но они почему-то меня так сильно не теребят. Я прыгаю по магазину, смотрю на каждый его отдел, ужасаюсь его темноте и потрясаюсь обилию всего самого разного. Теперь тут появляются и животные в клетках как из зоомагазина (правда они почему-то молчали), и какие-то коктейли в абсолютно несочетаемой новогодней или итальянской раскраске, и даже какие-то прикольные металлические инструменты и детальки! Правда, я совсем не понимаю, для чего это все используется и почему продается в одном магазине. Сам он тоже становится все мрачнее, но ярче по мере того, как долго я в нем нахожусь. А может, мои глаза просто привыкают к темноте. Впрочем неважно! Ведь я уже нашла канцелярский нож! И тут я возвращаюсь к плюшевым розовым лисятам, как вдруг... Хм. Ничего не произошло. Удивительно! Я беру в ручки одну из пушистеньких игрушек и сажусь на пол. Это был нежненький, хорошенький лисенок с бирюзовыми глазками и розовой шерсткой. У него была милая мордочка, которая будто бы просила меня не делать это с ним. Тем не менее, он улыбался мне, улыбался так отчетливо, что мне было в какой-то степени грустно на это смотреть. Я не хотела этого делать. Пожалуйста. Одной рукой я хватаюсь крепкой хваткой за его шею, а другой крепко держу ножик. Мне так не терпится узнать, что находится внутри! Но внутри ничего не было. Когда я разрезала ткань мягкого, пушистого животного, ничего внутри не оказалось. Там была пустота. Точнее, черная пустота. Лишенная какой-либо жизни и духа, там не было абсолютно н и ч е г о. Словно они. Словно весь этот розовый, наивный мир, который я выстраивала вокруг себя. Словно это дерьмо, в которое я заманила сама себя, в котором меня оставили бесцельно гнить. Но почему? Неужели я настолько бесполезна, что не имею ни капельки шанса исправиться, посмотрев на темную оболочку мира? Я сама думала, что не хочу вылезать за пределы этой аккуратно сшитой фантазии, но это больно. Оставаться здесь больнее, чем лицезреть смерти всех моих друзей, всей моей семьи и тех, кого я любила. Я бы хотела посмотреть на них, на их убитые лица, на их бездыханные тела еще в тот самый момент, когда они только начали потухать, словно лантерн мертвого светляка. Но я была здесь и обманывала себя. Теперь у меня нет ничего. Теперь я сама нахожусь в пустоте, не представляя из себя ничего. Кто я? Почему мне снятся плохие сны, в которых мои друзья умирают, а папа относится ко мне равнодушно? Почему я никогда не знала, кто такая "мама", почему я не могла вылезти из этого мирка гораздо раньше? Я знаю, что "я" существует в неограниченных количествах, и кто-то жил с рождения в пустоши, в гнилом городе, в рабстве, в обстоятельствах куда хуже, чем эта потешная милая фантазия дурного ребенка. Так почему я не могла? Почему я потушила саму себя? Но в конце концов она смирилась. Значит, пора просыпаться. Я держала в руке нож и вспарывала шею плюшевому волку.

***

В моей голове что-то оглушительно гудело. Что я, черт возьми, только что видела? Я ничего не понимала, за исключением того, что стою сейчас в полуразрушенной комнате, вокруг меня огонь, а я держу в руках пистолет, и мои глаза прикованы к нему. По бокам было горячо, обжигающе горячо, что я вспомнила, как выглядел пылающий огонь вокруг меня. Но я его не видела. Вокруг моего поля зрения будто бы образовалась черная дымка, из-за которой я не могла обратить внимание ни на что другое, кроме пистолета. Я даже не слышала ничего, но отчетливо чувствовала застывший в моих ушах бывший звук выстрела, жаль, что я совершенно не понимала, куда был направлен этот выстрел. Но что-то в моей голове отдаленно напоминало о произошедшем. Например, мои руки, ощущаемые так, словно я окунула их в кровь. Я убила Киру, которую ненавидела столько времени, сколько я помню себя в этом алчном мире. Я убила человека. Некогда живого человека, дышащего, чье сердце пульсировало, а теперь оно не будет биться больше никогда. Но я ведь не ограничилась одной лишь Кирой, правда ведь? Пистолет был нацелен на Лаира. И я выстрелила в него, не колебаясь даже половину от того, сколько колебалась с Кирой. Но я не видела, как он умер, и это зазвонило в моей голове новым, чистым звоном. Это было как тогда, в том видении, когда я слышала собственный голос из своих уст, но я понимала, что это не я говорила за себя. Мой друг умер, а я даже не смогла лицезреть его смерть. — ...Шиа, какого черта?! ...Но я услышала голос Лаира, возмущенного и яростного, но не от злости, а от удивления. И поэтому я испугалась еще сильнее, настолько, что смогла вылезти из этого прикованного к пистолету взгляда и наконец посмотреть просто вперед. Лаир и вправду был жив, он стоял на большом расстоянии от меня и всех нас, но он был жив. Он дышал и смотрел на меня своими разъяренными соколиными глазами, пока я тряслась от ужаса и страха от всего произошедшего. От того, что я только что видела, от страха перед смертью близкого мне человека, от моего нахождения в таком опасном месте. Я хотела плакать. Мне страшно, я не знаю, как двигаться и куда идти. Я чувствую себя такой нерешительной. Но когда я обернулась, взгляды Кима и Лэй в мою сторону выражали невероятное облегчение. Такое, что его можно назвать даже радостным и восхищенным, будто я сделала какой-то великий подвиг. Но я выстрелила в Лаира без каких-либо задних мыслей, без раздумья и по первой же прихоти, почему они так смотрят? Почему Лэй подбежала ко мне и положила руку мне на плечо, а Ким ринулся к Лаиру и помог ему полноценно выпрямиться и встать... Неужели что-то произошло, пока я была в этой уже второй раз за эту трагедию отключке? Да просто невозможно. Все такого рода происходит без моего ведома, а отчитывают и хвалят за это меня. Я заметила кое-что необычное на Лаире. Сначала меня пронзило чувство, что чего-то в его образе не хватает, но тут я увидела, что на его шее отсутствует тот ошейник. Тут сковывающий и несколько секунд, как я вспомнила, пищащий и мигающий ошейник, который грозился взорваться уже через несколько секунд. Неужели я магическим способом его обезвредила, прострелив насквозь? На земле он лежал прямо на... мертвом теле Киры. Точнее, почти мертвом. Ее бока все еще резво поднимались и опускались в меру дыхания, а рот был открыт, судорожно вдыхая как можно больше воздуха. Но руки ее и ноги не двигались, пусть все тело и подрагивало слегка от предсмертных судорог от боли. Я не знала, как она еще была жива, когда ее голова была практически прострелена насквозь. По крайней мере издалека это выглядело так. Из раны на ее макушке сочилась кровь, такая ярко-красная и насыщенная. Другая, не как у людей. Она была словно неоновой, похожей на самую яркую красную гуашь в банке. Я пыталась сыскать в этом оправдание своим действиям, что может быть она действительно была не человеком, если не в прямом, то в переносном смысле, но я попросту не могла это сделать. Мои самые теплые чувства самого слезного эмпата взыграли тогда, когда я свергла свою наизаклятейшую противницу. Это было мерзко. Мне было мерзко от самой себя. Но Шарлотта отвлекла меня, схватив за руку и посмотрев мне в лицо. Таких ярких, но не беспричинно радостных, а решительных и серьезных глаз я давно в ней не видела. И это вселило в меня некую уверенность тоже, такой взгляд от нее сразу развеял весь мой страх и мои сомнения насчет того, правильно ли я поступила или нет. Шарлотта так тепло сжимала мою руку, моя добрая, хорошая Шарлотта... — Дорогуша, скажи, ты всегда знала, что эти модные чокеры снимаются одной пулей? Лэй приобняла меня за плечи и улыбнулась мне, а Шарлотта недовольно хмыкнула, потому что ее отодвинули от меня одним движением. Шиэджи тоже встал рядом и невесомо, почти невидимо улыбнулся, а я в это время обессиленно бросила пистолет на пол. Я чувствовала какое-то кратковременное умиротворение от них, от их облегченных лиц и вздохов, от того, что самый главный источник наших проблем, Кира, лежит обездвиженно на полу. Это чувство прогревало мой холодный страх изнутри и мягко обволакивало острую и колкую боль, будто теплое одеяло накрыло мешочек с иголками. Ким крепко держал Лаира за предплечье и повел его в нашу сторону, пока мы не собрались все в одной группе вместе. Лаир выглядел все еще каким-то... измученным. Нет, я прекрасно понимаю, почему он измучен, но он выглядел так, словно обижен на меня за что-то. И это я тоже прекрасно понимаю, потому что я и вправду в него выстрелила. Пусть это и спасло его жизнь... — Шиа, что это, черт его дери, только что было? Лаир огромной горой нахлынул на меня и оскалился, как агрессивный волчара. В ряду его зубов, которые он плотно сомкнул в ярости, я увидела один длинненький клычок, и меня это странно умилило. Но я же была еще слаба в своей позиции и чувствовала, как от малейшего крика у меня подкашивались колени. Хотя этот темный тип заставляет меня хотеть стоять на месте ровно и стойко. — Я выстрелила в ошейник, чтобы он не взорвался. Какие-то вопросы? — безразлично ответила я с пофигистичным лицом. Это разозлило его только больше. — Если бы не какое-то чудо, которое спустилось к нам с небес и свалило с меня ошейник, то мы бы все просто взорвались вместе с ним. — Да? Разве он не взрывается в любом случае, стоит только его активировать? Лаир глубоко вздохнул и отошел от меня, отходя от гнева. Судя по всему, я была его гневом. На его место пришел Ким, который начал балаболить об устройстве этих странных ошейников. Лэй посмотрела на него косым взглядом. — Вообще-то нет! Ошейник взрывается только тогда, когда его пытаются снять с внешней стороны. Перед пересечением предела боли, когда человек может ее вытерпеть, ошейник автоматически вводит в кожу шеи яд, заставляющий терять управление над телом. Таким образом носитель теряет возможность сдереть его будучи в приступе агонии и... — Слушай, мальчик-гений, — неласково обратилась к нему Лэй, опираясь рукой на мое плечо — Мы тут горим вообще-то, нам немного не до твоих балаболок. — Она права. — выдвинул мой брат, и все обратили внимание сразу на него — Нам нужно уходить как можно скорее. Это здание долго не протянет... — Э-э, а что делать с этим... странным "объектом", который проломил нам пол этажа? Когда Ким упомянул этот странный объект, Шарлотта неподалеку от меня съежилась. Ее глаза сразу забегали и она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на эту огромную махину, которая до сих пор никуда не делась. Я догадывалась, что появление этой штуки может быть тесно связано с самой ней, а может и с ее таинственной просьбой о помощи кому-то. Кому я не знала, но почему-то мысли наталкивали меня на того самого Доктора... В конце концов, она дала мне именно его пистолет. И если он все же на нашей стороне и поддерживает нас... — У меня плохое предчувствие — кратко высказался Лаир. — Почему? — я спросила, посмотрев ему в глаза. Он выглядел не менее обеспокоенным, чем Шарлотта, что еще больше наводило на смутные мысли. — Это странное нечто проломило пол прямо снизу, будто бы оно вырвалось из-под земли. У нашего комплекса не было никаких установок прямо в земле, а со стороны врага устроить такую засаду предоставляется невозможным. Мне это напоминает только о... Лаир не договорил, как Шиэджи взял меня и Шарлотту за руки и повел к выходу. Ким последовал за ними, поэтому потащил Лаира за собой, из-за чего тот совсем сбился с мысли. — Нам нужно покинуть здание как можно быстрее, идем! Только мы добежали до победного конца, выхода из здания, как я вспомнила. Где отец? С тех пор, как мы начали драться с Кирой, его нигде не было. Он сбежал как подлая крыса, скрылся от нашего взора тогда, когда мы были готовы к этому меньше всего. Я знала, что он этого и хотел. На минуту я даже хотела обвинить Доктора в содействии, но поняла, что это будет уж слишком абсурдно. А может, я просто слишком сильно хотела верить этому доктору и не хотела думать о чем-либо хорошем про... отца. Отец ли он? Будет ли корректнее называть его новым именем "Рокуда"? Не новое ли это имя только для меня, которая тут среди всех словно с дуба рухнула? Я и сама не хочу называть его своим отцом, но что-то внутри говорит мне продолжать это делать. Словно бы какая-то часть меня знает, что он мой отец, и пытается вернуть это ощущение близости с ним, к которому я, увы, уже никогда не приближусь. Я встала посреди прохода, который вел куда-то в другой, более целый коридор, и смотрела на этот горящий ад. Я не пыталась высмотреть своего отца, я не пыталась найти его среди горящих фигур и радоваться, если бы я его нашла. Теперь я уже не вижу смысла искать его силуэт где либо, потому что я знаю: где бы он ни прятался, как бы он ни выглядел и что бы с собой не делал, он никогда не ответит на все мои вопросы о себе. Потому что мне суждено оставаться в тайне, словно само мое существование мне не подвластно. Я уже испытывала судьбу два раза, и оба я выжила, а это значит, что раскрыть все свои же секреты я никогда не смогу окончательно. В том числе и секрет, что же будет после смерти. Меня ранее уже интересовала эта тема, но теперь я смотрю на нее совсем иначе. Какие бы события происходили в мире, если бы меня не существовало? Кира бы все равно пыталась убить всех, Лаир бы работал на Рокуду, а Кен и Шираи просто занимались своими делами поодиночке? Наверное, их история бы правда поменялась, если бы меня просто не существовало в одном мире с ними. Что бы делал Кен? Он бы учился, как обычный мальчик, и не влюблялся ни в каких Ший. А Шираи? В таком случае я даже не уверена, что он бы существовал. В конце концов я не уверена, что без меня они бы все существовали. А Кира, может, никогда бы никого не убивала, не будь меня у нее на прицеле... Но тут я увидела Киру, стоящую на краю огненной пропасти. Из ее плеча все так же лилась кровь, стекая прямо по ее шее и одежде, которая была изодрана в хлам. На ее голове больше не было вычурной шляпы, а на штанах красовались извилистые раны и рядом лежащие древние шрамы. Она стояла спиной ко мне, держась левой рукой за правую, и смотрела куда-то вниз. Даже когда она стояла спиной ко мне, я могла чувствовать ее отчаянный взгляд в горящую бездну. Потому что в ней больше не было ни той перманентной резвости движений, ни уверенной стойки, ничего. Она была готова спрыгнуть, и я машинально подошла к ней. Кира не оборачивалась. Я не знаю, каким чудом она выжила после того выстрела, но судя по ее ранению в голове, я удачно попала так, чтобы кратковременно лишить ее возможности двигаться, но не убить окончательно. В таком положении я бы тоже предпочла самоубийство попыткам выкарабкаться, потому что они практически нулевые. Но что-то кричало внутри меня ей, что-то не давало мне пропустить это мимо глаз. Я должна была что-то сказать, хотя бы сделать что-то! — ...Зачем ты это сделала? Красная женщина, которая лишь секунды назад была мне так ненавистна, сказала только эти слова, даже не оборачиваясь ко мне. Я искренне не находила в себе смелости и слов, чтобы ответить. Она спрашивала у меня, зачем я выстрелила тогда, когда она уже была готова сдаться. Я сама не знаю. Если я не убила, то я хотя бы пыталась убить человека, уже решившего, что настало время меняться. Ее голос был другим, жалобным и скорбящим, словно все время моего соперничества с ней я на самом деле ненавидела другого человека. Ее распущенные, потрепанные волосы потеряли форму, а концы иссохли и обгорели, ее одежда практически небрежными кусками покрывала тело, исцарапанное и без того ущербное и жалкое. Но в этом состоянии она была такая, какой мне нужно было ее увидеть хотя бы один раз. Обнаженная от своей агрессивной и притворной формы злодейки, освобожденная от постоянного желания причинить кому-то вред. Только сейчас я начала понимать, что вероятно, это было не просто прихотью. Я чувствовала искренность в ее вопросе, как и в том коротком согласии перед финальным выстрелом. — Потому что мне было страшно. Я подошла ближе к ней. Мой ответ был искренним, даже если он казался глупым и ни капли не оправдывал меня. Мне не нужно было оправдание. Мне казалось, что огонь вокруг тоже угас, будто подстраиваясь под наш диалог. Если бы мы стояли у берега моря, волны бы тоже стихали и прекращали свое буйство, как и если бы мы говорили посреди пустоши, даже единственный слабый ветерок прекращал свое рвение. Может быть, это то, что чувствуют люди, стоит их бесконечной ненависти к чему-то угаснуть в один момент. Я знала, что для нее это чувство тоже было не чуждым. В тот момент, когда она держала Лаира за ошейник и едва была готова отпустить его, она пыталась понять нас. И я не была исключением, Кира хотела предать свою цель ради нас, отвернуться от своих эгоистичных амбиций, только потому что кто-то смог ее единожды убедить в том, что сейчас еще не поздно. Но только сейчас я поняла, что было действительно поздно. Она всегда чувствовала отчаяние и была готова лишиться чего угодно, если это приблизит ее к своей цели. — Страшно? Она лишь наполовину повернулась ко мне, глядя в пустоту. Но с такого угла я уже смогла увидеть ее обезнадеженные глаза, из них высосали всю ту красную игривость, какой Кира была наполнена доверху прежде. — Да... Я знаю, каково это. Убивать людей из-за страха. Я онемевшим уколом почувствовала, как сильно эта фраза влияла на ее восприятие этого мира. А ведь я даже не знаю, что стоит за ее действиями, за ее мотивами и прошлым. Какие события заставили ее стать таким человеком, каких людей она убивала, боясь за что-то. Мне было любопытно, это был нездоровый интерес к тому, что же она представляет из себя. — Чего ты боялась? Я спрашивала эти вопросы у нее аккуратно, но в глубине души мне было до боли в сердце страшно, что я делаю что-то не так. Это были такие глупые вопросы, что мне хотелось самой уйти с головой в землю, лишь бы она не отвечала на них и не пыталась посмотреть в мою сторону. Но вот она слушала, о чем я говорю, и, кажется, ее мои слова даже не смущали. Кира колебаясь переступила с ноги на ногу прежде, чем ответить на мой вопрос. — Того, что я снова останусь одна. И у меня больше не будет цели жить дальше. В моем горле будто бы встал ком от того, насколько же жалким и на грани плача звучал ее голос. Но я пыталась продолжить говорить, медленно и верно проделывая путь к ней. — Неужели в этом мире больше не осталось ничего, кроме меня, что вызвало бы у тебя интерес к жизни? Мне показалось, что спрашивать у нее вопросы с более агрессивной интонацией поможет ей вернуться к прежнему яркому пылу. Но Кира продолжила говорить прискорбно, чем разочаровала меня еще сильнее. — Мне никогда не нужна была ты. Мне нужно было прошлое, в котором я бы не боялась остаться одна. И... не убивала никого. Мое сердце пропустило удар. Я знала, абсолютно прекрасно понимала, что я, как человек, ни в коем случае ей не сдалась, но почему-то эти слова будто бы задели струны в моей душе и вызвали нескладный, рваный шум. Мне было плохо не от того, что она нуждалась не во "мне", а от того, что она желала не убивать никого в прошлом. Когда-то я подпускала к голове сомнение, выставляющее ее хоть немного в лучшем свете, что она не спроста осмелилась убивать людей и рушить чужие жизни, но я отвергала его и самовнушала, что она просто порочный человек. — И почему ты не можешь не убивать никого сейчас? Тогда, когда идет настоящее, а не прошлое. Кира наконец повернулась ко мне, но ее лицо сменилось с прискорбно-отчаянного на агрессивное, злобное отчаяние и обиду. — Потому что я никто. Потому что у меня не было ничего, но как только оно появилось, я взяла и уничтожила это своими руками! ...Ах, как же мне знакома эта история. Как же мы все-таки были похожи с Кирой. С моей стороны было бы глупо доверять всем ее словам сразу, но я просто не видела сейчас причины врать мне. Она говорила с обидой, но с такой искренней, которая была невероятно знакома мне самой. Я будто чувствую ее слова в горле и на собственном языке. Мне не хватало выговорить это все ей, но вот она говорит эту же историю за меня, просто с другой завязкой. Она тоже лишилась того, что вот-вот обрела, но в отличие от меня и Шарлотты, она убила это сама. — Я знаю, как это бывает. Ты сама отобрала у меня то, что подарило мне впервые чувство эмпатии и любви к людям. И за это я хотела тебя убить, да. В ее лице перемешалась расстерянность с недопониманием и обидой. Это и есть правда, которую я только что огласила, поэтому я не буду это от нее скрывать. Но ее лицо снова погрузилось в тоску в мгновение ока. — Я мечтала о том, чтобы все чувствовали такую же боль, как и я. Сначала мне было страшно и неприятно, когда я застрелила того, кем дорожил мой родной брат. Я потеряла его раз и навсегда, но это помогло мне понять, что больше у меня нет ничего. И после этого... страх прошел. На последних словах она улыбнулась и посмотрела мне в глаза. Словно бы это облегчение от прошедшего страха был ее спасением, и освободилась она по-настоящему только тогда, когда смогла убивать без зазрения совести. Я даже не знала, что отвечать на такое признание. — Скажи, Шиа, — голос Киры был наполнен искренним, маниакальным интересом — А что ты почувствовала, когда выстрелила в меня? — Я... — Ты почувствовала облегчение? Или тоже страх? Убивала ли ты до меня людей? Ах, знаю, что не убивала, поэтому я... — Мне было страшно. Она замерла, будто не ожидала такой ответ. Сама я не ожидала, честно. — ...Но почему? — Потому что я выстрелила тогда, когда ты была готова меняться. Фактически я отобрала у тебя то хорошее, что только-только появилось... Так что я отомстила. Кира поникла и сложила руки, пятясь назад к огню. Напротив ей я стала подходить ближе. — Но ты не убила меня. Ты ведь хотела убить меня... А я здесь, стою и говорю с тобой. Разве на то, чтобы я умерла, нужны какие-то другие причины, кроме мести? — Нет. Ты сделала достаточно, чтобы умереть, но почему-то я не хочу, чтобы так было. Кира удивилась. Она подняла брови в удивлении и обрывочно вздохнула, а ее глаза сузились. Теперь она была похожа на неподвижную и трогательную статую, сложив руки на груди около сердца и пораженно охая. Неужели она так удивлена тому, что я не хочу, чтобы она умирала? Да я и сама, честно, никогда бы не подумала о таком развитии событий. Так что я абсолютно понимаю ее. — Как так, не хочешь? — она искренне, но безумно спросила это у меня прежде, чем снова улыбнуться — Разве я недостаточно испортила тебе жизнь, чтобы заслужить смерть сама? — Ты мне интересна. Я не хочу, чтобы ты умирала, потому что хочу узнать, почему ты стала такой. Она улыбнулась мне, но неискренне, а как-то машинально, будто это спровоцировали ее нервы, а не желание счастливо улыбаться. Ее руки обхватили друг друга, словно бы она пыталась согреть себя. — Тогда я расскажу тебе и убью себя сама, хорошо? Я вздохнула. — Если подойдешь ближе, то хорошо. Кира поддалась мне и начала плестись, едва-едва перебирая ноги по полу. Удивительно, как мы еще не сгорели и не умерли среди этого огненного ада, и еще более удивительно, как я вру, чтобы спасти женщину, которую сама и застрелила. Едва слышимым голосом она начала говорить, все так же улыбаясь мне в глаза. Но краткость ее рассказа поразила меня еще больше. — Я стала такой потому, что мной движет одна единственная цель. И в ходе нее ты умрешь. Поэтому я была помешана на этом... на заполучении тебя в свои руки. Я вздрогнула, но продолжала смотреть на нее твердым и холодным взглядом. Ее улыбка была настолько отлична от улыбки, какую она обычно носила при истеричном хохоте или ликовании, что мне было просто неловко на нее смотреть. — И что это за цель? — Шиа... Какая уже разница? — мягко и будто весело проговорила Кира — Она все равно невыполнима. Я больше никогда не сделаю этого... — Мне все равно. Может и сделаешь, кто знает, что будет после того, как ты выживешь. Я сжала кулаки и говорила настолько уверенно и даже чуть-чуть нахально, насколько вообще могла в данной ситуации. Я мигом забыла и про своего потерянного в этом здании отца, и про остальных моих товарищей, про Шарлотту, про все. Естественно я держала их в голове, я волновалась по их поводу, но именно сейчас, именно в разговоре с Кирой, с которой я хотела поговорить так много времени, я обязана забыть это. — Значит... ты специально хочешь оставить меня в живых, чтобы я продолжила гоняться за тобой? — Наверное, да. Мне будет этого нехватать. Кира улыбнулась и закрыла глаза, с которых вылилось по две слезинки. Они не выглядели как слезы грусти, ее лицо выражало счастье и умиротворение, будто я первый человек, коттрому она смогла так выговориться. И в каком-то смысле мне стало жаль ее за это, ведь если она действительно держала в себе всю свою бурю эмоций так долго, что невероятно рада показать ее даже заклятому врагу, то я представляю, каким же хаотичным и разломанным представляет из себя ее внутренний мир. Но я не смогла сдержать себя от того, чтобы улыбнуться в ответ. Мне было приятно, что она все еще здесь. Я не знаю, что в этом хорошего, но будто бы то, что она до сих пор стоит, означает некое спокойствие и стабильность в моей жизни. Я не особо люблю перемены, а в последнее время их так много, что голова идет кругом. И когда Кира исчезнет, когда она перестанет гоняться за мной и я одержу победу... Все определенно станет лучше. Но сейчас Кира уже является другой, открытой и просторной, свободной и истинно счастливой, а это уже большая перемена как для нее, так и для меня. Значит в попытках что-то изменить попросту нет смысла. Мы уже изменили многое, и если она умрет, все станет еще лучше, но смотреть, как она меняется сама гораздо приятнее. — Правда...? Неужели ты так привязалась к этому вечному соперничеству, что больше не хочешь меня отпускать? Кира хихикнула, пусть это и было слышно где-то внутри нее самой, а я лишь увидела ее слегка посмеивающийся рот. Может она и шутила, я не знаю. Но что-то в этом было теплое... Что-то странное. Я отдаленно понимала, что испытывать тепло к человеку, которого я всей душой ненавидела и хотела растерзать, очень неправильно, но это было необъяснимо. — Я привязалась не к соперничеству с тобой, а к тому, что ты просто... есть где-то. Мне будет достаточно вспоминать, что ты существуешь, чтобы снова ощущать то злобное и теплое покалывание, которое я чувствовала все это время. Внезапно она слегка изменилась в лице, будто мои слова стали огорчением для нее. Но не таким, чтобы стать горькими и грустными, а будто ее уверенность в собственном ничтожестве была подорвана. — Но почему? Почему, Шиа? Почему ты относишься так ко мне? Ты хотела меня убить, мне так нравилось это... Внезапно для меня Кира начала подходить все ближе и ближе. Ее глаза горели странным азартным непониманием, что словно было вновинку и для нее самой. Она изучала свое любопытство и осматривала его с таким же усердием, таким же ненормальным интересом, как я изучала ее слова, как она изучала меня саму. Мне самой было интересно, до чего же докатилась я как человек, если радуюсь и сею умиротворение в нынешний момент, говоря о своей непрекращающейся ненависти. Может быть она не только похожа на меня, но и на Шарлотту для меня. Как и любовь, вместе с Кирой я впервые ощутила настоящую, кровавую ненависть и желание прогрызать свой путь к чему-то. Она дала мне почувствовать желание мести, настолько сильное, едва ли выносимое, чтобы продолжить стоять, сносящее с пути, словно песчаная буря и гневный шторм. Кира определенно была штормом в море, а я - песчаной бурей. Потому что пустыня ограничена морем, и стоит мне перестать видеть обжигающие пески, как я сразу наткнусь на ливень, на молнии и бушующие волны. Но в отличие от пустыни, в море у меня уже будет цель. Пересечь его. — Мне так нравилось, как ты говорила со мной. Как ты ни разу не упомянула, что хочешь убить меня, но при этом никогда не старалась держать со мной дистанцию. Это восхищает меня, Шиа. Я чувствую, что обрела смысл, когда стала твоей целью. Ее голос начинал звучать все более и более радостным, наполненным счастьем и восхищением. Оно пугало меня, но совершенно не отталкивало. Наоборот, я чувствовала, что мы сошлись в одной точке с ней, и сейчас - тот самый маленький момент, когда мы можем поговорить о чем-то другом, не пытаясь убить друг друга как в умных высказываниях, так и в опасных движениях. У нее не было с собой ни пистолета, ни смелости убить меня здесь и сейчас. Почему я была так уверена в ней? Потому что я чувствовала то же самое. Она тоже должна была быть напугана этой ситуацией, ей было не до того, чтобы воплощать свои фантазии о моей смерти в реальность. А я в свою очередь выполняла роль слушателя, я не возражала и не говорила ничего, что отвлекло бы ее от мысли. В конце концов Кира подошла ко мне вплотную и взяла мое лицо в свои руки. Шершавые и обожженные, такие горячие, как расплавленная сталь. Она подняла мою голову и смотрела на меня, исследовала мое лицо огненно-красными глазами, пылающими маниакальным интересом и восхищением. Да, это было именно восхищение, а не просто радость по пустому поводу. Но ее хватка была в каком-то смысле даже нежной. Она не удерживала меня так сильно, как держала Лаира за ошейник, ее ладони просто облегали мои щеки и слегка придерживали, позволяя мне так же неотрывно смотреть ей в глаза, как она смотрит в мои. Ее зрачки были будто бы обведены белым цветом, сами будучи не черными, как это бывает у нормальных людей, а глубокими красными. Узоры на ее радужке расползались вокруг зрачка, формируя такое дивное представление из красных и оранжевых извилин и всплесков, какое не нашлось бы ни на одном другом человеке. — Ты воссоздала меня, Шиа! Ты родила меня заново, заставила меня стать другим человеком и бороться, бороться за свою единственную цель, которой я стала одержима. Ты взросла во мне крылья и я смогла вылезти из своего кокона благодаря тебе, Шиа. Я так отчаянно пыталась достать до тебя, я так хотела жить ради тебя, Шиа, ради того, чтобы заполучить тебя и наконец исполнить свою мечту! Но... Кира в миг отпустила мое лицо, а я машинально взялась рукою за щеку и попятилась. Я была... скажем, в легком испуге от этого, но особых эмоций, кроме глубоких размышлений, эта ситуация у меня не вызывала. Я была бы не против, если бы она продолжила так держать меня. Но теперь я обеспокоена тем, как изменился ее тон, и она стала гораздо более грустной, чем была прежде. Хоть и не сломленной, не разочарованной, а просто грустной. — ...Если я достану тебя, если бы я даже убила тебя или использовала в своих целях, что будет потом? Кира смотрела в пол, не отходя от меня, но и не приближаясь тоже. Мне подумалось, что сейчас она размышляет и представляет картины из будущего, где она все же смогла совершить эдакое "использование меня" и достигла своего. — И ради чего же ты бы использовала меня? — Я... Она взялась одной рукой за другую и стала явно робче, в отличие от прежнего своего помешанного восторга. Кира в таком уязвимом состоянии, а я спрашиваю у нее информацию, которую использую же лично для себя. Было даже стыдно. — Я хотела вернуть человека, который умер по моей вине. Вернуться в прошлое и все исправить... Но после этого я не стану счастливой, так ведь? Теперь она подняла голову и всплакнула, ее губы дрожали от накатившего плача. — Тогда я пыталась сделать это все зря... Мне не нужно было убивать тебя или захватывать себе. Но я не могу преодолеть свое желание, свою похотливую и зверскую натуру. Шиа... Ты ведь понимаешь, что без тебя в будущем ничего не будет? Лишь некоторое время я сохраняла молчание. — Но ведь я шла по тому же пути. И сейчас, даже когда я убила тебя, ничего не кончилось. — Я - это не ты! С моей смертью ничего не произойдет, все останется таким же, как и было когда-то давно, но ты будешь жива, Шиа! Ты спасешься от моего проклятья! — Нет. Ты ведь сама подтвердила свою теорию о том, что я не могу умереть, разве нет? Когда на тебя напала Шарлотта, что же это, если не простая удача? — Леди Удача не сможет спасать тебя вечно! Когда-нибудь настанет день, когда я все-таки смогу... Н-нет... Кира замялась и отошла назад. Это меня насторожило. — Прошлое теперь бесполезно... Я ничто без тебя, Шиа... Все это время моей целью не было прошлое. Моей целью была только ты. В это мгновение она подошла так близко ко мне, как только могла, и со слезливым лицом и тоскливым голосом прошептала мне на ухо слова: — Пожалуйста, не умирай ради меня. Я вздрогнула, но все же в приоритете для меня было оставаться такой же спокойной и рациональной, насколько я могу себе это позволить. В таком случае я не могла себе позволить ни капли рациональности, а только сплошную, чистую эмпатию. — Я обещаю, что не буду умирать ради тебя. Поэтому пожалуйста, продолжай жить ради меня. Кира наконец улыбнулась так, какой я хотела увидеть эту улыбку на протяжении всего нашего диалога. Тепло и обнадеженно, так переполненно искренности и... надежды. Главное на фоне всего этого была надежда. То, что она наконец поверила в имение за собой какого-то смысла. Что я, та, кто подарила ей жизненную цель пролить чью-то кровь, попросила ее лично жить ради меня. Ради моего такого же извращенного желания убить ее, как и она хочет убить меня. Жить ради желания совершить что-то так прекрасно, разве не так? Возможно это было знакомо ей гораздо ближе, чем мне, но тем не менее, теперь я понимала ее. Я же напротив была человеком, у которого не было никаких желаний и целей, никаких амбиций, ничего, что заставляло меня двигаться вперед. Однако ради Киры я стала раскованнее, я принимала на себя огромные риски и слепо шла на верную смерть. И она делала то же самое. Но вместе мы можем выбраться из этого цикла и снова начать видеть ясно, открыть глаза и двигаться. Может быть раздельно, может быть, теперь она будет путешествовать с нами. Мне этого не дано знать. Однако я не буду мешать ей пытаться отделиться или примкнуть к нам. Я взяла Киру за руку и улыбнулась ей так же, как она мне. Против моих чувств с моих глаз стекло две слезинки. Я удивилась, но сейчас я совершенно не контролировала себя и свои эмоциональные порывы. Пусть я заплачу, пусть зарыдаю, я чувствую себя так... словно я начала доверять Кире. Это так странно и ужасно. Но что-то приятное и запоминающееся было в том, как мы держались за руки, как я подарила ей надежду и передала ее, будто тепло сквозь наши ладони. Ее руки лежали в моих так спокойно, она могла доверять мне так же, как и я ей. И это было приятнее всего. Может мы были врагами, может мы хотели убить друг друга и нами двигало безрассудное желание перерезать друг другу горло, может это желание никуда и не ушло. Но теперь это желание приобрело куда более другую окраску. Из алого, бархатного алого, оно перетекло в желтый и красный, солнечный и огненный пылающий цвет. Мы могли жить благодаря желаниям, что мы подарили друг другу при первой нашей встрече. Я повела Киру назад, к проходу из этого охваченного огнем помещения. И я чувствовала, словно веду не заклятого врага, а потерянного ребенка, лишенного света и мечты в жизни. Она держалась за меня, держалась так крепко и счастливо... ...только чтобы в один миг ее сердце пронзила алая пуля.