Уязвимость

***

taylor swift — father figure

      Свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, мягко касаясь плеча Джеймса. Его тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь, а в груди сидело странное предчувствие, будто завтра должно случиться что-то очень плохое. Нора мирно спала рядом, и шатен не мог понять, почему чувство тревоги не отпускало.       Аккуратно выбравшись из постели, чтобы не разбудить Хейл, Барнс направился в душ. Ещё в юности бабушка Джеймса говорила ему, что вода — это лекарство, а ему очень нужно вылечить свою голову от навязчивых и ядовитых мыслей. Горячая вода стекала по его телу, обжигая кожу. В голове хаотично вертелись мысли: вчерашний ужин в ресторане, страстный танец, ночь, Элеонор, запах жасмина, её нежные руки и тревога, сжимавшая грудь. — Джеймс, — послышался тихий голос женщины. Он повернул голову и увидел Нору, которая стояла у дверного проёма и улыбалась ему своей лучшей улыбкой. — Я люблю тебя.       Эти слова отразились эхом в его голове. Барнс знал: женщина ничего не ждёт взамен и не просит обещаний, но что-то засосало под ложечкой. Мужчина закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, который шептал: «За это придётся платить». — Я… — начал Джеймс тихо, но Нора с улыбкой покачала головой и сказала: — Я знаю, — прошептала блондинка. — Ты не должен говорить ничего в ответ.       Странным образом признание Элеонор, которое так легко срывалось с её манящих губ, вводило Барнса в ступор. Уязвимость, которую он ощущал в последнее время всё чаще и чаще, была чувством, которое он никогда не сможет контролировать при всём своём желании.       Но на душе скребли кошки, которые словно были предвестниками чего-то, что Джеймс никогда не выкинет из головы.

***

      Нора заваривала кофе, готовила лёгкий завтрак и параллельно рассказывала мужчине какие-то новости, и вроде всё шло привычно, но Джеймс сидел напротив и витал в облаках. — Ты странно тихий, — сказала блондинка, аккуратно раскладывая на тарелках фрукты.       Барнс только кивнул, а его пустые глаза скользнули по столу, не встречаясь с её взглядом. Обычно он был внимателен, улавливал её предпочтения и замечал каждую деталь, но сегодня… сегодня мужчине хотелось тишины. — Всё в порядке? — осторожно спросила Нора, перемешивая кофе. — Да, — лишь коротко ответил Барнс.       Но внутри него бушевало чувство, которое он редко позволял себе признавать, и вдруг Джеймс вспомнил тот самый урок от соседа из детства: кто ударит первым, тот выживет.       Нора, как и много раз до этого, уловила напряжение, но не стала настаивать. Хейл поставила чашку с ароматным кофе перед ним и села напротив, нежно улыбаясь. Барнс же слушал шум за окном. У него перед глазами промелькнул весь прошлый год, как кадры из фильма, где он сам был и режиссёром, и зрителем.       Мужчина вспомнил, как однажды ему пришлось отменить сделку, потому что Элеонор заболела и за ней нужно было ухаживать. Как он сам не поехал на встречу с партнёрами, когда её нужно было отвезти к матери в Бостон, а поезда уже не ходили, — маленькие жесты, которые вызывали неудобство и раздражение его людей.       И сколько раз он выбирал эту женщину вместо работы?       Каждый раз, когда кто-то угрожал его делу, когда ставили ультиматум, — он откладывал, переносил, придумывал обходные пути, и каждый раз цена была ясна: что-то неуловимо ускользало сквозь его пальцы. — Ты о чём-то думаешь, Баки? — Да, — признался шатен, не поднимая взгляда. Это был один из немногих моментов, когда Джеймс Барнс не знал, как сказать своей женщине о том, что любить её всегда будет стоить ему чего-то, а чем дольше он остаётся с ней рядом, тем выше цена.       Джеймс почувствовал, как тревога снова сжимает грудь: если он позволит себе быть рядом с Норой, он станет уязвим. И что хуже — эту уязвимость не сможет контролировать никто, кроме него самого.       Барнс поднял голову и невольно задержал взгляд на окне, вспомнив о вчерашних фотографах, которые подловили их во время прогулки после ресторана — ставки росли. Слухи, пересуды, даже среди его людей кто-то тихо называл Элеонор Хейл его ахиллесовой пятой, а его самого — «слабым».       «Дон Барнс, у любого есть уязвимость. Главное — чтобы о ней никто не знал», — вспомнил он слова одного из своих старших людей, когда они обсуждали последствия «случайных» кадров. Каждый раз, когда он выбирал её вместо работы, каждое уступленное мгновение — теперь это всё стало публичным, а фотографии были символом того, что его личное стало уязвимым. Теперь мужчине оставалось понять: кто первым заплатит за эту уязвимость — он или она?       Джеймс опустил взгляд на чашку с кофе и понял, что ему не хватало сигареты. Он хорошо знал одну истину: любовь — это долг, и кто-то должен его погасить.

***

      Барнс закрыл дверь кабинета за последним из своих людей и обошёл стол. Сделка, над которой он старательно работал неделями, рухнула в одно мгновение. Контракты, цифры, влияние — всё оказалось пустым, и это было личное оскорбление. — Баки, — позвала его Элеонор, тихо зайдя в его кабинет, — всё в порядке?       Стоило ему увидеть её, как глаза загорелись яростью, которая пеленой застилала всё перед ним. — «Всё в порядке?» — повторил он резко, усмехаясь. Нора сделала шаг ближе, но Джеймс, не думая, сорвался. Он схватил женщину за плечо и отчеканил: — Это мой мир, Элеонор! И каждый раз, когда кто-то рушит то, что я строил… каждый раз, я теряю часть себя, понимаешь? — блондинка замерла, затаив дыхание, а гнев дона повис в воздухе, как грозовой фронт. — Я не могу быть слабым, — продолжил он шёпотом.       Хейл вздохнула и, мягко касаясь его руки, тихо сказала: — Я знаю, Баки, но я здесь.       Каждое мгновение с Норой теперь было роскошью, которую Джеймс больше не мог себе позволить. Шатен медленно отстранился, на секунду встретив её взгляд, и холодно произнёс: — Это было приятно, Нора, и даже слишком… — женщина замерла, но Джеймс продолжил так, словно говорил о случайной знакомой, а не о женщине, с которой уже год жил и делил постель, планируя отпуск в Италии: — Но между нами всё кончено, и мне жаль, если ты думала, что это что-то серьёзное, хотя я никогда не давал тебе обещаний… Это больше ничего не значит.       Элеонор смотрела на него и хотела что-то возразить, что-то сказать, но Джеймс, поправив пиджак, вышел из кабинета, оставляя дверь за собой открытой, чтобы Хейл тоже могла выйти. Внутри он чувствовал боль, но умело прятал её. Для всех остальных он был доном, сильным и хладнокровным, для Хейл — он создавал иллюзию того, что она была просто ещё одной женщиной, игрой в его холодной жизни.       Это было самое трудное решение, которое он когда-либо принимал.

***

      Месяц спустя Джеймс Барнс снова вернулся к привычным ритуалам — к сигаретам и к бесконечным деловым звонкам. Кабинет Хейл опустел: не было там больше её белого халата, не было её тепла, её ароматов и её тихих слов.       Мужчина время от времени проходил мимо местного цветочника, привычно поглаживая руками карманы, и понимал: больше он никогда не купит здесь лучшие ранункулюсы, ведь их запах теперь не значил ничего. А жасмин, который раньше ненавязчиво проникал в его кабинет и его жизнь, больше не существовал, словно его мир снова стал строго чёрно-белым без мягких оттенков.       Сигарета между пальцев больше не казалась случайной привычкой. Дым поднимался к потолку, растворялся в воздухе, и вместе с ним растворялось то ощущение близости, которое он когда-то позволил себе с Элеонор.       Иногда Барнс сам себя не узнавал…       Временами мужчина сидел в своём дорогом автомобиле, скрытый за тёмными стёклами, и наблюдал за Норой. Он видел её — лёгкую, улыбающуюся и с чашкой кофе в руках. Элеонор смотрела на мужчину напротив, который, казалось, не понимал, что рядом с ним — ахиллесова пята дона Нью-Йорка. Что-то всегда кололо в груди Джеймса, когда блондинка смотрела на незнакомого ему мужчину с радостью, с которой раньше смотрела только на него.       Домой он всегда возвращался молча. Барнс заходил в дом, снимал пальто, оставлял ключи на столе, заходил в стерильный кабинет Норы, доставал сигарету и затягивался. Дым растворялся в воздухе, оставляя после себя лишь знакомый, горьковатый вкус — вкус одиночества.       Он опускался в её кресло, сжимая в руках сигарету, вспоминал её звонкий смех, её взгляд и её руки — всё это теперь было чужим, как свет, который больше никогда не коснётся его тёмной комнаты. — Дон Барнс, — позвал его однажды новый врач, осторожно ставя перед ним маленькую стеклянную ампулу, — вот тот самый «чудо-витамин», но с новой формулой, чтобы улучшить и ускорить восстановление.       Джеймс взял ампулу в руку, всмотрелся в прозрачное стекло и вновь вспомнил Хейл, жасмин и ночи, которые теперь казались чужими и невозможными. Воспоминания, которые медленно его убивали, — вот цена, которую он заплатил. Шатен поднёс ампулу к свету, а затем медленно положил обратно на стол, иронично улыбаясь. — Благодарю, — сказал дон с едва заметной усмешкой. — Но я уже знаю, как действует настоящее чудо.       Врач кивнул и сосредоточился на ранах босса, а Джеймс позволил себе закурить ещё одну сигарету. В любом случае, цена за уязвимость была слишком высокой, а Барнс больше не был готов платить.