Никогда

«Это самое жестокое слово –

Никогда. Никогда».

(Flëur, «Никогда»)

Драко никогда не верил в семейные проклятия, пока не осознал, что сам стал одним из них. В поместье Малфой-мэнор всегда было слишком много зеркал, но в последнее время он старался в них не заглядывать. В свои двадцать три он видел в отражении не себя, а того, кем так отчаянно и болезненно восхищался с самого детства. Тот же разворот плеч, тот же холодный блеск в глазах, та же манера едва заметно кривить губы в презрительной усмешке. – Драко, Астория – прекрасная партия. Из достойной чистокровной семьи, – голос матери доносился будто сквозь слой ваты. Нарцисса сидела напротив, изящно держа в руке фарфоровую чашечку, и в её глазах читалась тихая тревога. – Род должен продолжаться. Ты – последний из Малфоев. Драко медленно перевёл взгляд на того, кто сидел во главе стола. Люциус не участвовал в разговоре. Он читал «Ежедневный пророк», и дневной свет, льющийся из высокого окна, серебрил его волосы, как всегда, идеально уложенные, несмотря на годы и пережитое. Каждое движение его пальцев, переворачивающих страницы, отзывалось у Драко где-то в области сердца тупой, тягучей болью. Как объяснить матери, что ни одна женщина в мире не сможет сравниться с этим идеалом? Как признаться, что его одиночество – это не прихоть и не следствие разгульного образа жизни, а добровольное заточение в храме, носящем имя его отца? – Я ценю твою заботу, мама, – тихо ответил Драко, не сводя глаз с профиля Люциуса. – Но я уже выбрал верность лишь одному человеку. Люциус на мгновение замер, и его ледяные глаза на секунду встретились с глазами сына. В этом коротком взгляде не было понимания, лишь бесконечная гулкая пропасть, в которую Драко падал каждый день своей жизни. Драко прикрыл глаза, и реальность гостиной Мэнора на миг уступила место запаху нагретой травы и дорогой кожи. Это было лето после окончания Хогвартса. Люциус, всегда скупой на проявление чувств, сделал подарок, достойный наследника – чистокровного вороного жеребца. «Ты вырос, Драко, – сказал он тогда, и в его голосе прозвучала редкая, почти пугающая гордость. – Пора показать, на что способен мужчина из рода Малфоев». Они выехали в поля на рассвете. Люциус на своём сером в яблоках скакуне казался Драко ожившим божеством из древних легенд. Ветер развевал их волосы, и отец смеялся открыто и легко, радуясь свободе движения и успехам сына. Но Драко не наслаждался азартом погони. Он был ослеплён. Он следил за тем, как крепко руки отца сжимают поводья, как напрягаются мышцы под его камзолом, как он оборачивается и, улыбаясь, бросает короткие, одобряющие фразы. Весь мир сузился до этого идеального силуэта впереди. Драко ловил каждый звук его голоса, забывая дышать, забывая о контроле. Когда Люциус пришпорил коня, призывая к галопу, Драко тут же последовал за ним. Мир слился в зелёно-голубое полотно. Удар сердца, неосторожное движение, потеря равновесия – и земля бросилась навстречу. Он упал неудачно, содрав ладонь и плечо об острые, скрывающиеся в траве камни. Боль была резкой, но тут же померкла, когда топот копыт затих и послышались быстрые шаги. – Драко! Ты цел? – Люциус оказался рядом мгновенно. Он опустился на колени прямо в пыль, отбрасывая в сторону аристократическую сдержанность. Его сильные руки подхватили Драко за плечи, притягивая к себе. – Глупый мальчишка, слишком сильно перетянул поводья... – ворчал он, но при этом его пальцы осторожно касались лица сына, убирая прилипшие к щеке пряди и травинки. Драко замер, не смея пошевелиться. Его обдало теплом отцовского тела и ароматом его парфюма – сандал и горьковатая древесная смола. Эти прикосновения, почти ласка, отозвались внутри такой невыносимой радостью, что на миг перехватило дыхание. Он готов был падать из седла снова и снова, готов был разбиться насмерть, лишь бы эти руки не отпускали его как можно дольше. В тот момент он почти умер от счастья, задыхаясь от близости, которая для Люциуса была лишь проявлением родительской тревоги, а для него, Драко, – смыслом всей жизни. – Я не женюсь на Астории, мама, – голос Драко дрогнул, срываясь на опасную высоту. – Вообще ни на ком. Хватит предлагать мне суррогаты. Нарцисса замерла, её вилка едва слышно звякнула о край тарелки. Люциус медленно отложил газету, и этот звук в мёртвой тишине столовой прозвучал как выстрел. – Суррогаты? – Люциус приподнял бровь, его голос был обманчиво спокойным. – Ты выбираешь странные слова, Драко. Семья – это долг, а не вопрос личного предпочтения. – Мой долг? – Драко резко встал, отодвинув стул с неприятным скрежетом ножек по полу. – Мой единственный долг – это быть похожим на тебя! Ты хотел, чтобы я стал твоей копией. Ты этого добился. Но ты не учёл одного: копия не хочет никого другого, кроме оригинала! Я не могу смотреть на этих женщин, потому что в каждой из них я ищу твои черты, твою силу, твой ум, твою стать!.. Слова повисли в воздухе, пылающие, невозможные. Драко стало трудно дышать. Сердце колотилось, как бешеное. Он осознал, что только что перешёл черту, за которой – бездна. Он выдал себя. Признался в своём безумии. Тело будто налилось свинцом и отказывалось двигаться. Он ждал крика, проклятия, изгнания. Но Люциус лишь внимательно посмотрел на сына, и в его взгляде не было ни гнева, ни понимания – ни-че-го. Лишь стылая бескрайняя пустота. Он поправил манжет своего безупречного пиджака. – Ты переутомился в Министерстве, Драко, – ровным, безэмоциональным тоном произнёс отец. – Эта работа дурно влияет на твою способность ясно выражать мысли. Нарцисса, дорогая, кажется, суп немного остыл. Мать, бледная как полотно, тут же подхватила эту спасительную ложь. Её пальцы дрожали, когда она коснулась колокольчика, чтобы вызвать эльфа. – Да, Люциус… Ты прав. Драко просто расстроен из-за неудачного отчёта. Садись, дорогой. Мы не так тебя поняли. Тебе просто нужно отдохнуть. Драко стоял, глядя на них, и чувствовал, как внутри всё выгорает и превращается в труху. Они не собирались его наказывать. Они просто решили, что этого разговора не было. Он медленно опустился на стул. Схватил салфетку, сжимая её так, что побелели костяшки пальцев. – Простите, – выдавил он с трудом, глядя в свою тарелку. – Да. Я… я просто устал. Он взял ложку и начал есть, не чувствуя вкуса. В столовой снова воцарилась идеальная тишина, нарушаемая лишь изредка вежливым стуком столового серебра. Малфои снова победили реальность, превратив катастрофу в «плохое настроение». И это было самым страшным наказанием из всех возможных. Драко методично отправлял еду в рот, ощущая себя абсолютно опустошённым. Он понимал: это молчание – самая прочная печать в мире. Отец не просто проигнорировал его слова, он их стёр, лишив права на существование. Люциус сидел всего в метре от него, такой же величественный, безупречный и недосягаемый, как в тот день на конной прогулке, но сейчас Драко осознал страшную истину. Его никогда не обнимут, как тогда, снова. Тот короткий миг слабости и нежности в поле был возможен лишь потому, что Люциус видел в нём ребёнка. Но теперь, когда Драко стал мужчиной и посмел заговорить о своей страсти, он навсегда останется для отца лишь «переутомившимся наследником». Он будет приходить на эти обеды год за годом. Будет смотреть, как седеют виски Люциуса, как стареют его руки, всё так же безупречно держащие столовые приборы. Он будет стареть сам, превращаясь в тень себя прежнего в стенах этого поместья, храня верность человеку, который не то, что не принял, но даже не признал его жертвы. Драко поднял глаза и встретился взглядом с отцом. Люциус едва заметно кивнул, одобряя его послушание и тишину. – Завтра, будь добр, навести Асторию, – ровным тоном произнёс Люциус, возвращаясь к чтению газеты. – И передай, что мы ждём её на чай в воскресенье. – Да, отец, – ответил Драко, и этот ответ окончательно захлопнул крышку его гроба. В Мэноре всегда было слишком много зеркал. И теперь в каждом из них Драко видел лишь одно: своё медленное, добровольное умирание под холодным и безразличным взглядом своего бога.