Опасная близость

Дорога к побережью стала для них персональным чистилищем. Без машины, без связи, лишенные защиты стен «Монархии Ночи», Понд и Пхувин превратились в тени, бредущие сквозь бесконечные лесные массивы и заброшенные промзоны, которые отделяли сгоревший склад от солёного дыхания океана. Шел второй день их исхода. Понедельник сменился серым, бесцветным вторником. Дождь не прекращался. Он превратил лесную подстилку в скользкое месиво, которое чавкало под ногами, высасывая последние силы. Пхувин шёл первым, механически переставляя ноги. Его куртка была серой от грязи и бурой от засохшей крови. Он не чувствовал холода. Внутри него воцарилась странная, пугающая пустота, которую мозг пытался заполнить обрывками прошлого. К вечеру вторника туман сгустился настолько, что стволы деревьев казались колоннами в полуразрушенном храме. Пхувин остановился, тяжело дыша. Его зрачки были расширены от истощения и лихорадочного блеска в глазах. — Пхувин, не останавливайся, — голос Понда за спиной звучал хрипло, надтреснуто. — Нам нужно пройти еще три мили до ручья. Но Пхувин не слушал. Он смотрел в густую чащу слева от тропы. Там, между двух вековых сосен, мелькнуло что-то неестественно светлое. Тонкий силуэт, слишком хрупкий для этого мрачного леса. — Мина? — прошептал Пхувин. Его сердце пропустило удар. Силуэт качнулся и начал удаляться в глубь чащи. Пхувину показалось, что он слышит её смех — тот самый, заливистый, из их детства, когда они прятались от Мадам в саду. — Мина, стой! Подожди меня! — Пхувин сорвался с места. Он бежал через колючие кусты, не чувствуя, как ветки царапают его кожу. Он спотыкался о корни, падал в грязь, поднимался и снова бежал, выкрикивая имя сестры. Ему казалось, что если он сейчас догонит этот белый проблеск, то всё вернется назад: склад не сгорит, Кин не уйдет, а на руках не будет этой несмываемой крови. — Пхувин! Стой, черт тебя дери! — Понд настиг его у самого оврага. Он повалил врача на землю, прижимая его спиной к мокрому мху. Пхувин бился в его руках, рыдая и указывая пальцем в пустоту тумана. — Она там! Понд, отпусти, она зовет меня! Она замерзла, ей страшно одной! — Там никого нет, Пху! — Понд встряхнул его так сильно, что зубы врача клацнули. — Мина в земле. Под дубом. Слышишь меня? Её больше нет! Это просто туман и твоя голова, которая хочет сойти с ума! Смотри на меня! Пхувин сфокусировал взгляд на лице Понда. Тот выглядел ужасно: бледный, с тёмными кругами под глазами, по лбу катился холодный пот. Постепенно безумие в глазах врача сменилось осознанием. Он обмяк, уткнувшись лицом в плечо Понда, и зашёлся в беззвучных рыданиях. — Она уходит, Понд... она уходит, а я не могу за ней пойти, — шептал он, вцепляясь в куртку мужчины. Понд просто держал его, баюкая как ребенка посреди этого враждебного леса. Он был его единственным якорем, последней нитью, связывающей его с реальностью. К ночи они добрались до охотничьей хижины — полуразрушенного сруба с прогнившей крышей. Как только они оказались внутри, Понд рухнул на пол, не в силах больше притворяться сильным. Его дыхание стало свистящим, а кожа — обжигающе горячей. Пхувин, мгновенно переключившись в режим врача, разрезал рубашку Понда на плече. Он замер, подавив возглас ужаса. Рана от пули, полученная при штурме, превратилась в багровый, пульсирующий нарыв. — Понд, почему ты молчал? — Некогда было... жаловаться, — выдавил Понд, его глаза закатывались. Пхувин посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он уже поклялся, что больше никогда не возьмет в руки скальпель. Он ненавидел медицину, ненавидел Сомбатов, ненавидел запах антисептика. Но сейчас на кону была жизнь единственного человека, который остался у него в этом мире. Он достал из сумки остатки медикаментов, которые оставил Кин. Немного спирта, один зажим и два стерильных лезвия. — Мне нужно вскрыть это, Понд. Анестезии нет. Только спирт и твои зубы. Понд кивнул, сжимая в зубах запястье второй руки. Пхувин облил лезвие спиртом, его лицо стало ледяным, как у того самого «боевого хирурга» на складе. Он сделал первый разрез. Гной и темная кровь хлынули наружу. Понд выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в земляной пол, но он не издал ни звука. Пхувин работал быстро, методично. Он чистил рану, удаляя омертвевшие ткани, а по его щекам текли слезы. Он ненавидел каждый свой точный жест, каждое знание анатомии, которое сейчас спасало Понда. Когда всё было кончено, он наложил тугую повязку и вколол Понду последний антибиотик. — Всё... — прошептал Пхувин, отбрасывая окровавленное лезвие в угол. — Последний раз. Больше никогда. Утром в среду они вышли к побережью. Воздух стал тяжелым, пахнущим солью и гниющими водорослями. В маленькой бухте, скрытой за скалами, стояла покосившаяся хижина на сваях (над поверхностью земли или над водой). Там их ждал Чай. Это был старик с лицом, похожим на сушеный фрукт, и глазами, видевшими слишком много контрабанды и смертей. Он посмотрел на изможденного Понда, которого Пхувин практически тащил на себе, и молча кивнул в сторону двери. — Понд, — прохрипел старик. — Ты выглядишь как покойник, который забыл лечь в гроб. — Ещё не время, Чай, — ответил Понд, опускаясь на лавку. Старик бросил им связку одежды. — Снимите это тряпье. От него пахнет гарью и Сомбатами за милю. Наденьте это. Теперь вы — рыбаки из южной провинции. У вас нет имен, только номера на миграционных картах. Пхувин подошел к разбитому зеркалу, висевшему над умывальником. Он не узнал себя. Из зазубренного стекла на него смотрел человек с ввалившимися щеками, заросшим лицом и глазами, в которых выгорело всё живое. Это не был доктор Пхувин. Это была оболочка, пустой сосуд. Он медленно снял свою одежду и бросил её в печь. Ткань вспыхнула, пожирая его прошлую жизнь. Когда стемнело, Чай вывел их к старой моторной лодке. Море было неспокойным, черные волны с белыми гребнями бились о борта. — Лодка выведет вас на нейтральные воды. Там подберет торговое судно под панамским флагом. Дальше — сами, — старик толкнул лодку в прибой. Понд усадил Пхувина на корму и сам сел за руль. Когда берег начал медленно отдаляться, превращаясь в тонкую полоску огней, Понд впервые за три дня достал свой пистолет и положил его на дно лодки, рядом с бочками из-под рыбы. В этом жесте было много усталости. В лодке пахло солью, старой чешуей и надеждой. Пхувин подвинулся ближе к Понду и положил голову ему на здоровое плечо. — Мы правда уезжаем? — тихо спросил он. — Да, Пху. Мы мертвы для этой страны. Мы начинаем с нуля. Пхувин достал из кармана свой последний инструмент — маленький складной скальпель, который он хранил как талисман. Он посмотрел на него, вспоминая лаборатории, больницу, Кина, Мину. А затем резким движением разжал пальцы. Скальпель блеснул в лунном свете и исчез в чёрной пучине океана. — Всё, — сказал Пхувин. — Больше нет никаких докторов. Он закрыл глаза, слушая мерный рокот мотора. Они плыли в полную неизвестность, без денег, без документов, без семьи. Но впервые за долгие годы Пхувин не чувствовал страха. Только свинцовую тяжесть в груди и тепло плеча Понда под своей щекой. Они были свободны. Но эта свобода была похожа на глубокий шрам, который никогда не перестанет ныть к дождю.