Broken

Бывший инспектор, ведущий это дело, нашла его. Серхио не знал, почему он удивился. Конечно, она бы это сделала. — Иди к черту! — Металл зазвенел, когда Ракель дернула цепи, сковывающие ее запястья, и ударила ногой назад. Он отошел от нее, поймав взгляд одного из своих людей. Тот стоял рядом и подозрительно смотрел на Ракель, как будто думал, что она может каким-то образом вырваться. Серхио кивнул подбородком, и тот ушел в туннель, бросив последний взгляд назад. «Профессор, у нас мало времени», — предположил он, что сказал бы его человек, если бы инспектора не было там. — Что это за блядская БДСМ-херня? — Ракель дернула цепи и оскалила на него зубы. Под ее глазами были измученные впадины. — Ты чертов извращенец. Тебе веревок мало?» — Наоборот. Я думаю, что их мало тебе. — Серхио отвернулся от нее и осмотрел окружающее пространство. В углах потолка были установлены скрытые камеры видеонаблюдения, которые он установил для наблюдения за выходами из туннеля. Их разрешение было не идеальным, но его хватило бы, чтобы разглядеть лицо Ракель. Мужчина, который занимался любовью с Ракель, хотел их выключить. Профессор знал, что камеры можно использовать в своих целях. Он оставил их работать. Она шипела и извивалась на месте, а потом успокоилась, вероятно, чтобы сэкономить силы. Когда она была в таком состоянии, было удивительно легко не обращать на нее внимания. Он погрузился в работу, распределяя задания своим людям в ангаре и дописывая последние штрихи своего плана. Здесь он был в своей стихии. Через десять минут, после того как он повесил трубку, она наконец обрела голос. — Эй, пожалуйста. Он повернулся к ней. Она стояла, бессильно свисая с цепей, и моргала затуманенными глазами. Возможно, она не спала всю ночь. А может, она пыталась вызвать у него жалость. Если это было второе, то у нее получалось. Ее поза подчеркивала изгибы ее тела, изгибы ее груди. Он занимался сексом с этой инспекторшей. Он знал, каково это — быть внутри нее. Он знал ее семью. Он любил ее. Она приставляла пистолет к его голове. Теперь она знала, кто он такой. Она никогда больше не позволит ему прикоснуться к себе. Он мог смотреть на нее так, как мужчина смотрит на женщину, как Профессор смотрел на инспектора, или как любовник смотрит на свою бывшую любовницу. Он не мог позволить себе все три варианта. Он задался вопросом, было ли то же самое и для нее. Вероятно, нет. С тех пор, как она обнаружила его обман, он был для нее просто Профессором, врагом. Она слабо подняла подбородок. — У меня кружится голова. Конечно. Ее поиски его, должно быть, измотали ее. Он проигнорировал тот факт, что если бы она была мужчиной, он бы не стал обращать на нее внимания. Профессор не гнушался использовать уязвимость женщины-инспектора из-за ее пола и прошлого, но он все же был мужчиной и подчинялся тем же рыцарским традициям, что и любой другой мужчина. Итак, он взял стакан, наполнил его, принес ей вместе с таблеткой, покормил ее, выполняя первобытные действия мужчины, заботящегося о своей женщине. В мгновение ока ее зубы оказались в его руке, а стакан разбился об пол. Ее лицо исказилось от ярости, когда она уставилась на него. Он закричал от боли и инстинктивно попытался схватить ее за челюсть другой рукой, но она отпустила его, прежде чем он смог до нее дотронуться, оскалив зубы. На его руке была кровь. Он поднес ее ко рту, не успев дважды подумать, и высосал кровь, встретив ее взгляд. Ее взгляд дрогнул. — Ты думаешь, я рад этому? — Это ты приковал меня цепями. Он попытался рассказать инспектору свою историю, их историю. Он задался вопросом, не было ли это напрасным, не была ли это личность, которая никогда не покинет ее. Сначала она покачала головой и отказалась его слушать. Он попытался ее научить. Он взял банкноты и измельчил их на ее глазах, а она следила за их траекторией до пола, как будто ее мир рушился вместе с ними. В ее опустошенном выражении лица он нашел надежду. — Ты не понимаешь? Зазвонил ее телефон. Он попытался заставить ее ответить, и был ошеломлен, когда она сказала ему, что телефон прослушивается. Ракель плакала, когда разговаривала с Анхелем. Когда выяснилось, что он хочет, чтобы она пошла в больницу, Серхио отступил и покачал головой. Это было слишком. Он не мог ей доверять. Не в таком важном деле. Независимо от того, как сильно он хотел верить в ее перемену — Нет. — Пожалуйста. Серхио, я с тобой. Он повернулся к ней. Она смотрела на него серьезно. Но кровь все еще была на уголке ее губы. — Минуту назад ты кусалась и кричала, как животное. Даже если она любила его, она не могла простить его. Конечно, нет. Она говорила что угодно, чтобы он отпустил ее. — Подойди. Он подошел к ней. Цепи звенели, когда она шевелилась, сначала тихо, потом громче, когда он подошел ближе, и тогда она поцеловала его. Страстно, горячо, губами, языком и зубами, и он обнял ее и прижался губами к ее губам, позволяя ей сделать его таким же животным, как она в этот момент. Это был последний раз, когда он видел ее. Целовал ее. При этой мысли боль пронзила его грудь, напоминая, что он никогда больше не будет с ней. Ее тело было теплым и мягким. Ее руки были свободны, и он мог прикасаться к ней, и когда он провел руками по ее телу, она застонала, издавая горловой звук, и обхватила его лодыжку ногой. Кровоточащая рана на его руке заныла. Он был возбужден. Не успев дважды подумать, он уже держал руки на поясе ее джинсов. Он почувствовал, как она напряглась, но не перестала его целовать. Он расстегнул ее молнию, и она отвернулась от него, бросив взгляд по комнате. Не туда, где были его люди, а на камеры. Конечно, она их видела; она была копом. Но она не сказала ему остановиться. — Они только для меня, — сказал он, остановив руки на ее бедрах. — Сейчас здесь никого нет. — Мы действительно будем трахаться? — Она дернула цепи, глядя на него темными глазами. — Так? Это тебя возбуждает? Его возбуждала мысль о том, что у него останется запись их секса. Вместо ответа он спустил ее брюки с бедер до лодыжек. Он почувствовал ее запах, который к этому моменту стал для него знакомым, густым и тяжелым. Он встал, расстегнул ширинку и спустил брюки, затем взял ее ногу и подтянул ее к своей талии. Затем он приставил свой член к ее входу и вошел в нее. Она была влажной, узкой и теплой, и она запрокинула голову назад, когда он вошел в нее, закрыв глаза. Когда она снова открыла глаза, в них блестели слезы, отражая несколько лучей солнечного света, проникших через окно, а ее карие радужные оболочки блестели золотом. Когда она моргнула, слезы скатились по ее щекам, и она скривила лицо, как будто злясь на себя за это. Он обхватил ее щеку ладонью, поцеловал ее и почувствовал соленый вкус ее слез на губах. Он сказал себе, что она плачет, потому что знает, что это прощание. - Я буду скучать по тебе, — сказал он, прижавшись к ее губам. Она не ответила, но продолжала плакать. Когда он наконец отпустил ее, она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло столько эмоций, что он не смог их назвать. Ненависть и любовь, горе и уважение, презрение и праведность, поражение и смирение. Он почувствовал, что его проникли. Никогда еще он не чувствовал себя таким, каким был в тот момент, отраженным в ее взгляде, — и Профессором, и Серхио Маркиной. ________________________ Две недели спустя Ракель нашла в своем почтовом ящике флешку с ее именем. На флешке было одно видео. Звука не было. Только ее лицо и его лицо, и его тело, прижимающееся к ее телу, вид ее бледных обнаженных ног, выглядевших непристойно на грязном складе. Она все время остро ощущала присутствие камер. Она видела их по всему потолку, когда пробралась внутрь с намерением арестовать Профессора и отвезти его в участок. Когда его люди надели на нее цепи — он сам даже не смог этого сделать! — она почувствовала удовлетворение от того, что ее борьба была запечатлена на камеру, что ее коллеги увидят, как она сопротивлялась. Но когда он говорил с ней о банкнотах и коррупции и — черт его подери — о том, что он никогда больше не увидит ее, с болью в глазах, но все же сохраняя самообладание, она поняла, что пути назад нет. Она не могла этого сделать. Она верила в него. Да, она любила его — если она все еще любила его, то об этом она не хотела думать — и да, ее гордость была разбита вдребезги, и да, она хотела спасти свою карьеру и репутацию, посадив его за решетку, но в общем и целом он был прав. Одно восстание против мира не разрушит его. Оно принесет надежду, даст возможность выступить против всего, что было не так. Ее совесть не позволила бы ей уничтожить его и всю его работу, как бы она ни хотела спасти себя. Это был прекрасный план. Он был бы идеальным, если бы не она. Она смотрела это видео столько раз с тех пор, как он ушел. Слишком много раз, чтобы признаться в этом. Она и раньше смотрела, как занимается сексом. Еще в академии она сняла секс-видео с одним из своих бывших. Это было глупо и опрометчиво, потому что тот мужчина не смог держать язык за зубами, но, по крайней мере, ей было весело. И в течение многих месяцев и лет это было ее любимым пособием для мастурбации — смотреть, как она трахает мужчину и как ее трахают. Но это было другое. Наблюдая, как Серхио ласкает ее тело, она думала о нем. В его уме было что-то безжалостное и ужасное, что он мог так красиво лгать ей в лицо, затаскивать ее в постель и позволять ей влюбиться в него, зная, как сильно это разбило бы ее, когда она узнала бы, кто он на самом деле, а затем позволить своим людям избить ее и заковать в цепи, чтобы он мог работать без отвлекающих факторов. Она никогда не чувствовала себя так далекой от него, как в тот момент, когда ее отставили в сторону, чтобы она наблюдала, как он отдает приказы по телефону, с растрепанными волосами и в неряшливой одежде, но с непоколебимым взглядом. Но, наблюдая за его работой, она также почувствовала неохотное уважение. Да, он был безжалостен и ужасен. Но в его представлении это было не более безжалостно, чем когда военный хирург берет скальпель и режет тело человека, кричащего от боли, зная, что ему будет еще хуже, если он не будет лежать на операционном столе. Это было не более бесчувственно, чем необходимо было ученому, прижимающему маленькую, беспомощную, дрожащую мышь и разрезающему ей череп, чтобы наблюдать за ее мозговой активностью, пока ее безумное сердце еще бьется, и все это ради великой цели открытия. Она предполагала, что он, должно быть, глубоко в душе ненавидел ее за то, что она была полицейской, и, как минимум, считал, что цель оправдывает средства, и знал, что он прав, так же как она признала его моральное превосходство. И с ней было что-то не так, потому что она смотрела это видео снова и снова и возбуждалась, глядя, как она целует его и трахается, будучи прикованной цепями, зная, что не смогла отказать ему, что, как бы он ее ни любил, он отпустил ее только потому, что у него не было выбора, что после этого он оставил ее, покрытую его семенем. С ней было что-то не так, раз она знала все это и все равно тосковала по нему. В конце концов, она была такой же сломанной, как и он. Поэтому, когда она нашла координаты, которые он оставил для нее, ей не пришлось долго думать над своим выбором.