Неправильный

Достоевский молча решал задачу по геометрии, согнувшись в три погибели над тетрадью. Он, с явным увлечением, перечерчивал себе в тетрадь фигуру из учебника, в то время как Гоголь смотрел на Фёдора каким-то оскорблённым взглядом, но молчал. Фёдор, почувствовав на себе взгляд соседа по парте, повернулся к Николая и, увидев его тяжелый взгляд, поднял бровь. — Ну? — Глухо раздалось в почти пустом классе. — Что — «ну»? — Ты пялишься. — А ты молчишь. Фёдор окинул взглядом внешний вид Гоголя и, какое-то время помолчав, с сомнением ответил: — Так и ты, вроде, не разговариваешь. Николай разочарованно отвёл взгляд в свою пустую тетрадку и стал черкать что-то на полях, задумавшись. За партой позади этих двоих сидели друзья Гоголя, с которыми он раньше проводил достаточное время. Они с недоверием смотрели на него. Один произнёс другому что-то наподобие: «Он странный теперь. И долго. Раньше проходило быстрее». А второй поддакивал и тоже смотрел на Колю. Достоевский наслаждался тишиной, создаваемой ими двоими, и тихо выкладывал всю свою тихую радость этой идилией в геометрическую задачу. Гоголь наблюдал за ним, хмурясь. Плавные и размеренные движения Федора, его сосредоточенный взгляд, непроницаемое выражение лица и аккуратный почерк раздражали Николая. Не столько они, конечно, сколько молчание и полное безразличие Фёдора к тяжелой атмосфере за партой бесили Гоголя, но тот отказывался себе в этом признаваться. — Ты меня бесишь, — раздражённо произнёс Николай, нервно теребя длинную косу в практически белых пальцах. — Я молчу, — обычно парировал Фёдор, глядя Николаю в глаза. — Вот именно! — воскликнул Гоголь, с вызовом смотря в глаза Достоевскому. — ты меня игнорируешь! Достоевский устало выдохнул. Какое-то время он молчал, разглядывал ручку, разглядывал самого Николая. В конце концов он произнёс: — Ты молчишь — я молчу. В чём проблема? Не знаю, в чем заключается твой кризис, но я мало чем к нему причастен. — Почему ты не поинтересуешься? — А должен? — Я всегда интересуюсь, если у других что-то случается! — громче, чем хотелось бы, сказал Николай, смотря на Фёдора. — Я похож на тебя? Это окончательно заткнуло рот Гоголю, и тот до конца учебного дня не произнёс больше ни слова. Дом. Входная дверь за Николаем закрылась. Снова никого дома. Лучше бы были. Гоголь закрылся на два щелчка и прошел внутрь. Переодевшись в домашнюю одежду, первым делом он направился в ванную. Сейчас цифры на весах будут определять его настроение на этот день — весело, когда твой прием пищи определяет какая-то цифра, правда? Обычно это происходит сразу после подъема, но утром Николай не нашел в себе силы духа, чтобы встать на проклятую платформу. Значит, пришло время сейчас, не так ли? Он осторожно ступил на весы, но тут же сошел, закрыв глаза. Еще раз. Почему-то видеть эту цифру всегда страшно. Почему?

«Плюс восемь... нет, восемь до минимума было неделю назад. А две недели назад до минималки было четыре. А месяц назад была минималка. А сейчас...»

Но минимум отдаляется. На восемь, на девять... И дальше. И, увы, совсем не из-за принятия себя. О, как же такая догадка далека от истины, если она пришла вам в голову. Ремиссия. Николай даже боялся мысленно произносить это слова.

«Ремиссия — это возвращения веса. Странно, он возвращается, но... не так, будто бы ты воспринимаешь своё тело и начинаешь есть нормально. Это вообще не так. Я не... нет, не должно! Ремиссия — это страшно. Это кошмар.»

Но кошмар — это когда ты убежден, что ремиссия — враг. Когда ты тонешь в болоте и благодарен болоту за это. Когда ты уверен, что захлебываться в грязной воде лучше, чем дышать кислородом. Кошмар — это когда ты связываешь ремиссию лишь с возвращением «лишнего», а не со здоровым восприятием себя. Это — кошмар. Николай опустошенными глазами смотрел на цифры в надежде, что они поменяются. Он медленно сошел и облокотился на стену, уже мысленно составляя план диеты. Диеты, которой придержаться не даст то, что заставляет эти диеты придумывать.

***

Николай вытащил из шкафа все сладости, подаренные ему когда-либо, которые долгое время хранились в отдельном месте и которые он никогда не разрешал себе есть. Он достал их, развернул. Дрожащими руками он выкинул обертки и, принеся из ванной жидкое мыло, начал поливать еду мылом. Лицо его не выражало эмоций. Оно было бледным, как мел, и страшно отсутствующим.

«Я полью их мылом, выброшу. Их не будет. Тогда я точно не сорвусь. Не на что будет срываться».

Но вот ты уже сидишь, облокотившись на стену, и жуешь мыльную еду, которую несколько мгновений назад поливал химией, лишь бы не съесть. И всё равно ешь. Ты давишься горькой едой, но игнорируешь горечь. Ты не хочешь есть — или, может, всё таки хочешь — и не можешь остановиться. Ты ненавидишь себя за то, что ешь, и всё равно продолжаешь. Это и делал Николай. Сотрясаясь всем телом, он сидел и в ужасе смотрел на пустые обёртки. Половина еды, залитой былом, была съедена. Другая валялась недалеко. Мыло не останавливало. Гоголь вскочил и в ужасе, собирая обертки и оставшиеся сладости собрал в кучу и, глотая слёзы от собственной беспомощности, выкинул все в мусорное ведро. Вернувшись в комнату, ему пришлось обнаружить следы своей слабости: разлитое по столу и полу мыло, бумажки от батончиков, которые он не заметил, пока убирал всю оставшуюся еду в истерике, крошки, рассыпанные по полу. Николая охватил больший ужас. Он, пошатываясь подошел к столу и медленно рассмотрел все результаты «катастрофы». По щекам текли ручейки слез, которые через несколько секунд должны были превратиться в громкую истерику.

***

Мыльный шоколад, может, страшно. Но мыльный шоколад из мусорки — вещь страшнее в разы. Ужасно, что люди, сталкивающиеся с подобным, редко осознают весь масштаб беды. Они воспринимают это как, максимум, отсутствия контроля и силы воли, в то время как проблема сидит глубже. Плохо не то, что они сделали, плохо то, что они убеждены в том, что сделали что-то плохое. И это убеждение ведёт к худшему. Гоголь затравленно смотрел на мусорку, в которой уже не осталось остатков еды. Он отшатнулся, будто его ударили. Он прижался к стене и медленно сполз на пол.

«Это мерзко. Я никогда не смою с себя этот жир. Это отвратительно. Я для этого существую — для еды из мусорки?»

Глотая слезы, он старался не прикасаться к себе, будто был грязным. Николай сотрясался от тихих рыданий и мечтал, чтобы его тело никогда ему не принадлежало. Волосы были раскинуты по плечам, и ему хотелось взять и отрезать их ко всем чертям. Ему хотелось изуродовать себе лицо и съесть еще — чтобы испортить и так давно непригодное. Ему... он не был уверен, чего ему хотелось, ведь чувство желания притупляется с вечным желанием похудеть.

***

— Привет, мам, — произнёс Гоголь, встречая мать поздно вечером после работы. Он чувствовал себя большим и неправильным. Слова звучали непривычно тихо, а взгляд казался затравленным, хотя Николай старался это спрятать. Женщина средних лет, его мать, окинула его странным взглядом. — Привет. Как день в школе? Ты ужинал? Гоголь тупо уставился на неё, а потом, будто проснувшись, ответил: — А, да. Ну, то есть, нет. Нет, мам, не ужинал. — М. Ну, верно делаешь. Я еще пару дней назад хотела сказать. Ты, это, не объедайся. Вон как разнесло. Не видишь? Николай проглотил это замечание, ничего не произнеся в ответ, но побледнел. Пошатываясь, он побрел в комнату, а зайдя в комнату и закрыв за собой дверь, прижался к ней и закрыл рот ладонью, чтобы не закричать. От ужаса? От ненависти к себе? К матери? От беспомощности? От цифр на весах или на сантиметровой ленте? Вкус мыла всё ещё стоял поперек горла, а в голове звучало одно:

«Мерзко».