Неправильный

      Достоевский угрюмо шёл впереди Николая, который, выведав у Фёдора его адрес, теперь каждое утро поджидал того у подъезда.       Сперва Фёдор пытался надевать наушники и игнорировать рядом идущего Гоголя, но вскоре стало ясно, что тот достанет тебя, даже будь ты глухим. Постоянные вопросы наподобие: «Что ты слушаешь?», «Какой у тебя любимый исполнитель? А песня?» и «Поделишься наушником? Я тоже хочу послушать?» осточертели уже на первый совместный поход в школу. Сегодня был второй.       Коля поравнялся с Достоевский и начал свой лепет. Фёдор же всматривался в лицо Николая, пытаясь понять, что изменилось со вчерашнего дня. Необычно впалые щёки, чересчур бледная, сухая кожа, какой-то непривычно обессиленный, не смотря на попытки излучать энергию, замедленная реакция...       — Я послушал твоих радиохед, и ты реально не человек, потому что я скорее усну, чем дослушаю хотя бы одну песню до конца! Серьёзно, меня хватает максимум наполовину, всё так медленно, растянуто.       Достоевский слушал Radiohead на протяжении многих лет и находил эту группой идеально олицетворяющей его личность. Он редко получал удовольствия от музыки, предпочитая ей церковные колокола, однако в песнях radiohead ему нравилось всё: от инструментала до вокальных партий.       — Я похож на человека, слушающего реп?       Коля посмотрел на него и, улыбнувшись, ответил:       — Не слишком.       Какое-то время они шли молча, но, задумавшись над словами Николая, поинтересовался уже Фёдор:       — А ты что слушаешь?       — А ты угадай.       — Ну... ты выглядишь как тот, кто слушает типичную попсу с первой страницы любого приложения для прослушивания музыки.       — Наверное, ты прав.       Подходя к школе, а шли они через дворы, Гоголь остановился, шатаясь, и облокотился на стену дома, пытаясь прийти в себя. Вечные потемнения в глазах давно были его спутником и усилились после выпитого вчера слабительного, с которым Николай явно перебрал. Попытавшись последовать дальше и сделать вид, будто ничего не произошло, голова Коли закружилась сильнее и тот, зажмурившись, вновь прижался спиной к стене пятиэтажки.       Фёдор, заметив, что друг снова отстал, остановился и обернулся. Придя в недоумение и пытаясь сопоставить внешний вид Николая с его самочувствием, Достоевский произнёс с некоторым опозданием:       — Ты в порядке?       Ответ последовал тоже не сразу, прежде чем Гоголь отозвался на вопрос Фёдора, он несколько раз поморгал, пытаясь прийти в себя. Николай что-то промычал, досадуя, что такое произошло при ком-то (и при ком!), и юноши двинулись дальше.       На уроке Достоевский, не сильно интересуясь предметом, всерьёз задумался, что же, всё-таки, происходит в жизни друга, как он уже смел мысленно называть Николая, который постоянно, как хвост, вертится где-то позади.       Перемены в настроении Гоголя напрягали, то, что он постоянно то набирал вес, то худел, на взгляд Достоевского, до истощения, настораживало. Сегодняшний случай не был бы необычен, случись он с кем-нибудь другим, но Фёдор давно заметил, что Николай ведёт себя порой странно, странно выглядит, странно реагирует на некоторые фразы, сам он странный... он вдруг перестал общаться со всеми, с кем общался до сближения с Фёдором.

«Зачем ему именно я?»

      Таковы были весьма неокончательные и неопределённые выводы Достоевского на этот счёт.       При том следует заметить, что если в начале этой, так называемой, дружбы (или, вернее сказать, даже в начале соседства) Достоевского очень сильно напрягало постоянное присутствие Николая поблизости: тот всегда был где-то рядом, всегда давал о себе знать. И неважно, молчит он или неумолкает. Разговоры быстро надоедали, Фёдор игнорировал и отвечал кратко. Сейчас же всё несколько переменилось: Достоевский порой сам заводил беседу, зная, что Гоголь поддержит её или хотя бы будет просто поддакивать, даже если ничего не смыслит в том, что ему говорит друг. Фёдор, может, не любил слишком долгие разговоры, но находиться с Гоголем было в разы приятнее, утопая в потоке слов, чем в полнейшей молчании.       Теперь их почти всегда можно было застать за беседой, а порой случалось и так, что увлечённо рассказывал что-то именно Фёдор, а Николай слушал. Зачастую Гоголь терял нить разговора еще в самом начале, но всегда дослушивал и пытался задать какой-то встречный вопрос.       Таковы были их отношения. Фёдор может и не желал заводить эту дружбу, но она, пожалуй, приносила ему удовольствие. Гоголь слушал без предубеждений. Достоевский Гоголя не слушал вовсе, но роль фонового шума Николая больше, чем устраивала. Однако они говорили лишь на нейтральные темы, не касаясь того, о чём, возможно, догадывались. Они никак не посвящали друг друга в свои проблемы: Фёдор утопал в религии с горя о матери, Николай утопал в расстройстве с горя о своём некогда лучшем друге. Позвольте напомнить.

***

      — Николай, подойти сюда, — мамин строгий голос раздался откуда-то из кухни. Сглотнув, двенадцатилетний Коля направился к матери.       Гоголь подошёл и встал перед ней, машинально пытаясь скрыть руками живот. Мать поморщилась, заметив этот жест, но не прокомментировала.       — Мне кажется, в последнее время ты слишком много времени проводишь дома у этого Павла.       — Ты думаешь? — дрожащим голосом спросил он мать. Она проигнорировал этот неловко всунутый вопрос и продолжила властным тоном:       — Я говорила, что тебе нужно похудеть. Слышишь? Ты ни во что не ставишь мои слова, я, твоя мать, желаю тебе лучшего. Ты спасибо мне скажешь, когда в семнадцать твои ровесники будут круглыми и закомплексованными, а ты стройным и уверенным в себе.       Коля сглотнул, желая вставить слово, но мама продолжала:       — Но для этого нужно начать сейчас. А вы, насколько я могу судить по твоему внешнему виду, только и делаете там, у Павла, что едите.       — Я же выгляжу обычно, мам... — слабым голосом попытался возразить Гоголь и тут же пожалел.       — Ты не веришь глазу матери? Которая помнит, как ты выглядел до дружбы с Павлом, которая видит, как ты выглядишь теперь? Так пошли, может цифры убедят тебя.       — Я верю, мам! — воскликнул Коля, вспоминая прошлый унизительный раз, когда мама заставляла его становиться на весы на протяжении часа, чтобы он всё время видел число и почувствовал стыд, что при таких цифрах он ещё и ест. Стоит заметить, что цифры были отнюдь не ужасающие. Причиной стало то, что он положил себе добавку, вернувшись поздно после школы.       На глазах Коли выступили слёзы, он больше всего боялся, что тот вечен когда-то повторится. Пришло это время. Мать брезгливо фыркнула, увидев, что сын уже готов заплакать. Она усмехнулась и произнесла едким голосом:       — Да нет уж, пошли.

***

      — Мама переводит меня в другую школу. Мы не сможем больше дружить.       — Как не сможем? — тупо уставился на него Павел, не понимая, в чём проблема продолжать общение, — у нас же есть номера друг друга, мы в одном городе, можем видеться когда нам только угодно...       Гоголь окинул друга ледяным взглядом и попытался изобразить безразличный вид, будто бы не специально встал у стены: его колени подкашивались. Он резко перебил Павла:       — Я не хочу дружить с тобой.       Павлуша недоверчиво взглянул на Колю, но, поняв, что он не шутит, с обидой развернулся и пошёл прочь. Вероятно, со временем он понял, в чём дело, но оставаясь в блоке во всех месенджерах, встречи он так и не смог с Гоголем отыскать. С того дня они не виделись.

***

      Однажды Николай пошёл после школы в церковь вместе с Фёдором. Николай никогда не верил в бога, в какого то ни было, хотя и был крещеным. Когда он рассуждал об этом вслух, Фёдор ничего не сказал, но нахмурился, мысленно осудив Гоголя за это.       Достоевский заглянул в церковную лавку, оставив Николая ждать на улице. Вернулся он со свечами в руках и пакетиком с маленьким хлебушком.       — Пошли внутрь. Ещё на службу успеем.       Николай странно взглянул на Фёдора. Фёдор лишь вопросительно выгнул бровь на этот взгляд и последовал в храм.       По окончании молитвы, звучащей из уст священника уже приличное количество времени, Фёдор перекрестился и протянул Николаю просфору. Гоголь тупо уставился на Достоевского и спросил:       — Зачем?       — Это богослужебный хлеб, его едят после службы, почитая Господа Христа.       Здравый смысл подсказывал Николаю, что от небольшого церковного хлебушка ничего не произойдёт. Болезнь убеждала его в обратном. Он не решался взять просфору из рук Фёдора.       — Возьми, — настаивал Достоевский. Отказ Гоголя оскорблял Фёдора не меньше, чем если бы тот начал сейчас выкрикивать проклятия в сторону Иисуса.       — Я...       — Какая разница, веришь ты или нет? Ты сам пошёл за мной в церковь, уважай традиции, — раздражённо произнёс Достоевский в полголоса. Вероятно, будь они за территорией храма, он бы уже вспылил.       Николай виновато глядел на Фёдора, который, в своб очередь, смотрел на Гоголя с разочарованием и упрёком. Николай успел прикипеть сердцем к Достоевскому, посему не хотел ссориться из-за такой ерунды. Поколебавшись, он, сглотнув, принял просфору и, подобрав момент, когда на него никто не смотрел, съел.       Ему хотелось скорее уйти, он почувствовал тревогу и панику, которые будто сжимали ему грудь. Однако он последовал за Фёдором, стараясь не выдавать своего беспокойства. Ему казалось, что пока Достоевский молился и ставил свечи, прошла целая вечность.       Парни вышли из церкви, перекрестясь, и Гоголь поспешил поскорее покинуть территорию храма.       — Ты чего нервный такой сегодня? Тебе нездоровится?       Николай промолчал, желая поскорее попасть домой. Съеденное внушало ужас, он хотел одного: поскорее от этого избавиться.       Фёдор вспомнил тот случай с потемнением в глазах, отказ идти в столовую с некогда друзьями Гоголя. Ту нездоровую бледность., медленные движения, будто у Николая не хватало сил даже на базовые движения. Фёдор вспомнил ту реакцию на его слова в магазине. Наконец, эта сегодняшняя просфора, после которой Николая будто паника взяла. Всё это вставало в какой-то пазл, значение которого Достоевский не мог понять. Он никогда не видел людей с подобным поведением.       — Что происходит, Коля?       Гоголь вздрогнул, услышав такую форму своего имени из уст Достоевского.       — Что именно? — мрачно задал встречный вопрос Николай.       — Ты сам должен объяснить, — пожал плечами Фёдор, серьёзно смотря другу в глаза. — Ты будто бы стыдишься человеческой потребности в еде. Может, это связанно с чем-то другим, но твоё поведение правда странное. Ты то говоришь без умолку, то впадаешь в апатию и молчишь. Тебя то шатает, то ты еле двигаться, то ты полон энергии. Что происходит? — повторил вопрос Достоевский.       Как бы ни сильна была привязанность Гоголя к Фёдору, узами времени она все ещё закреплена не была, поэтому лучшим решением Николай нашёл обиду.       — Не твоё сраное дело.       Холодно произнёс Гоголь. Он злился на Фёдора и сам не понимал, за что. За то, что сказал правду? Было глупо полагать, что он не поймёт. Фёдор очень умен.       Гоголь развернулся и пошёл прочь. В какой-то момент ему хотелось развернуться и нагнать Достоевского, который тоже в недоумении отправился своей дорогой, но странная обида остановила его этого.       Благоразумнее ли было сказать правду и попросить помощи? Вероятно, что так. Больной ум уверен в обратном.       В минуты, когда здравый смысл возвращался к Николаю, тот до боли хотел, чтобы кто-то заметил его проблему. Но встретив человека, взаправду заметившего, Гоголь лишь сказал не лезть не в своё дело.       Вернувшись домой, он сделал своё грязное дело с помощью двух пальцев во рту. Он занимался этим так долго, что чтобы вызвать порыв хватало лишь слегка надавить на язык, а кожа на кисти правой руки всегда шелушилась и время от времени кроовоточила. Он горько усмехнулся, подумав, как у него ещё не сгнили зубы и поднялся с пола, почувствовал угрызение совести.       Зайдя в мессенджер он отправил одно сообщение: Фёдор не любит, когда ему строчат по одному слову в смс.       «Прости. Мне правда нездоровилось, вот и повёл себя странно. Со мной всё в порядке».       И всё же он не удержался, чтобы отправить глупый стикер после сообщения.