Ubi tu Gaius, ego Gaia

Запах жжёной вербены и овечьей шерсти наполнял атриум дома Иориев, смешиваясь с душным ароматом ранней римской весны. Утахиме сидела на табурете с прямой спиной, пока рабыни суетились вокруг неё, готовя к церемонии. Её волосы уже были заплетены в традиционные шесть кос — seni crines, — как предписывал древний обычай для невест. На ней была белоснежная туника, сотканная на вертикальном станке, перехваченная на талии шерстяным поясом. Узел Геркулеса, которым был завязан пояс, предстояло развязать её будущему мужу. Рабыня осторожно опустила на голову Утахиме фламмеум — плотное покрывало огненно-жёлтого цвета, скрывшее её лицо мягкими тёплыми складками. Утахиме сделала глубокий вдох. Никакого волнения, присущего юным девам, она не испытывала. Ей было двадцать четыре — по римским меркам она считалась уже засидевшейся в девках, но её отец, прагматичный плебейский нобиль, сколотивший огромное состояние на поставках зерна из Кампании, не спешил отдавать единственную дочь за первого встречного. Он ждал идеальной сделки. И эта сделка состоялась. Женихом был двадцатидвухлетний Сатору из древнего патрицианского рода Годжо. Семья Годжо вела свою родословную чуть ли не от самих богов-основателей. У них было всё: древняя кровь, колоссальное влияние в Сенате, огромный домус на Палатинском холме. Но у них, а точнее у самого Сатору, стремительно делавшего политическую карьеру, была одна слабость — ему нужны были наличные деньги и стабильные поставки хлеба. Чтобы получить должность претора, а затем и консула, Сатору требовалось устраивать грандиозные гладиаторские бои и раздавать зерно плебсу. Именно поэтому он выбрал Утахиме. Их встреча, решившая всё, произошла полгода назад. Сатору пришёл в дом её отца для переговоров. Он вальяжно возлежал на триклинии, поедая виноград с раздражающей небрежностью, пока старший Иори распинался о гектарах плодородной земли. Утахиме тогда вошла в зал, чтобы принести отцу гроссбухи — учётные книги поместий, которые она вела лично. Сатору перехватил один из свитков. Вместо того чтобы отмахнуться от женской работы, он внимательно изучил колонки цифр, безупречный почерк и железную логику расходов и доходов. Он поднял на Утахиме свои пронзительные, невероятно светлые глаза и спросил всего одну вещь: — Ты сама рассчитывала логистику поставок в Остию в сезон штормов? — Да, господин, — сухо ответила она тогда. — Потери составили менее двух процентов. — Впечатляет, — Сатору вернул свиток и посмотрел на её отца. — Я беру её. Ему не нужна была трепетная патрицианка, которая будет падать в обморок от вида крови на арене и тратить его состояние на шелка из Сирии. Сатору Годжо был слишком занят политическими играми и военными походами. Ему нужна была materfamilias — компетентная, строгая управляющая, которая железной рукой удержала бы его поместья и рабов в повиновении, пока он заседает в Курии или воюет в Галлии. Утахиме была идеальным, рациональным выбором. А её приданное обеспечивало ему лояльность половины римского плебса. — Жених прибыл, госпожа, — прошептала старшая рабыня, выводя Утахиме из задумчивости. В атриуме стало шумно. Утахиме, сопровождаемая пронубой — почтенной замужней матроной, которая должна была соединить руки новобрачных, — вышла к алтарю домашних богов-ларов. Сатору стоял там, ослепительный в своей белоснежной тоге кандидата. Римская строгость странно контрастировала с его расслабленной позой. Он был высок, статен, и даже церемониальная серьёзность момента не могла стереть с его губ эту фирменную, слегка высокомерную полуулыбку. Авгур, приглашённый для гадания, уже осмотрел внутренности принесённой в жертву овцы. — Боги благосклонны! — провозгласил старец. — Знамения благоприятны. Сатору перевёл взгляд на Утахиме, скрытую под фламмеумом. — Ну что ж, раз сами боги не против, кто мы такие, чтобы спорить, верно? — тихо произнёс он, когда она подошла ближе. Утахиме мысленно закатила глаза. Даже в такой момент он не мог обойтись без сарказма. Пронуба взяла их правые руки и соединила вместе — dextrarum iunctio. Ладонь Сатору была большой, сухой и мозолистой — руками он владел так же искусно, как и ораторским искусством в Сенате. Он сжал её пальцы чуть крепче, чем требовалось. — Ubi tu Gaius, ego Gaia, — произнесла Утахиме традиционную и главную брачную клятву. Где ты Гай, там я Гайя. Где ты господин, там я госпожа. Брачный контракт, скреплённый печатями десяти свидетелей, уже лежал на алтаре. Сделка века была завершена. С наступлением сумерек началась самая шумная часть — процессия к дому жениха. Толпа рабов, клиентов семьи Годжо и просто зевак высыпала на узкие улицы Рима. Факелы коптили небо, флейтисты выдували пронзительные мелодии. Мальчики из благородных семей несли перед Утахиме факелы из боярышника, а толпа распевала фесценнинские стихи — грубые, пошлые песни, призванные отпугнуть злых духов и пожелать молодым плодовитости. Сатору шёл рядом с носилками, слушая, как толпа в стихах обсуждает его мужское достоинство и выносливость его невесты. — Какие поэтичные у нас граждане, — усмехнулся он, наклонившись к Утахиме. — Я и не знал, что обо мне ходит столько захватывающих слухов на Субуре. Надеюсь, ты не принимаешь их похабщину близко к сердцу? — Я принимаю близко к сердцу только отчеты о налогах, Сатору, — невозмутимо ответила она из-под покрывала. — Пусть поют. Это традиция. Он тихо рассмеялся. Ему определённо нравилась её практичность. Никаких слез, никаких истерик из-за грубости толпы. Наконец, процессия достигла Палатина. Домус Годжо возвышался над городом, сверкая мраморными колоннами. Входная дверь была украшена шерстяными нитями и смазана животным жиром — Утахиме сделала это сама, как требовал обычай, чтобы принести в новый дом удачу. Теперь оставалось последнее. Сатору подошёл к ней. Толпа затихла в ожидании. Римский обычай строго запрещал невесте самой переступать порог нового дома — споткнуться в этот момент означало навлечь страшный гнев богов. Муж должен был перенести её на руках. Сатору легко, почти играючи, подхватил Утахиме на руки. Несмотря на тяжёлые ткани её наряда, для него она казалась почти невесомой. — Постарайся не уронить меня, — сухо прошептала она, когда её лицо оказалось в опасной близости от его шеи. — Это плохая примета. И мой отец отзовёт зерновые корабли. Сатору хмыкнул, переступая через мраморный порог в прохладный, освещённый масляными лампами атриум своего дома. — Обижаешь, жена. Я никогда не роняю то, что принадлежит мне по праву, — ответил он. В его голосе на секунду промелькнула сталь истинного римского патриция, привыкшего властвовать. Сатору аккуратно опустил её на мозаичный пол атриума. Шумная толпа снаружи продолжала петь и кричать, но внутри дома Годжо атмосфера мгновенно стала торжественнее. К ним подошла старшая рабыня, с почтением держа в руках серебряную чашу с водой и зажжённый факел. По древнему римскому обычаю, муж должен был передать жене огонь и воду — два главных элемента, символизирующих жизнь и очищение, знак того, что теперь она полноправная хозяйка этого очага. Сатору взял факел и чашу, протягивая их Утахиме. Пламя отбрасывало танцующие тени на его лицо, делая черты ещё более резкими и хищными. — Прими воду и огонь, Гайя, — произнёс он ритуальную фразу, но в его глазах плясали смешинки. — И постарайся не спалить мой дом в первый же день. Эти фрески стоили мне целое состояние. Утахиме символически коснулась воды кончиками пальцев и приняла факел, невозмутимо ответив: — Если фрески сгорят, Сатору, я вычту их стоимость из твоего бюджета на гладиаторские бои. Сатору усмехнулся — открыто, искренне. Он знал, что она не шутит, и именно это приводило его в восторг. Обернувшись к распахнутым дверям, где толпились гости и зеваки, Сатору зачерпнул из поднесённого рабом блюда пригоршню грецких орехов. Традиция требовала от жениха разбросать орехи — nuces — в знак того, что он прощается с детскими забавами и вступает во взрослую жизнь. — Ловите! — крикнул Сатору, с размахом швыряя орехи в толпу мальчишек. — И пусть боги будут свидетелями, что с детством я расстаюсь исключительно по принуждению Сената! Толпа взревела от восторга, бросившись собирать угощение. После этого начался cena nuptialis — свадебный пир. Столы в триклинии ломились от жареного мяса, устриц, медовых пирогов и фалернского вина. Сатору возлежал на главном ложе, окружённый влиятельными сенаторами и магистратами, очаровывая их своей харизмой, плетя политические интриги прямо за свадебным столом. Утахиме, как и предписывали строгие традиции старых семей, сидела рядом на стуле. Она не пила неразбавленного вина и молча наблюдала за происходящим. Пока Сатору обсуждал с префектом поставки оружия для легионов, Утахиме мысленно оценивала стоимость серебряной посуды, мастерство поваров и количество рабов, обслуживающих пир. Дом был богат, но она уже видела, где Сатору переплачивает, а где слуги откровенно ленятся. Работы здесь предстояло много. Ближе к полуночи, когда гости уже изрядно захмелели, почтенная матрона-пронуба подошла к Утахиме и мягко коснулась её плеча. Время пришло. Под пение флейт и одобрительные, сальные выкрики гостей, женщины увели невесту во внутренние покои — cubiculum. Комната была освещена лишь несколькими масляными лампами. В центре стояло высокое супружеское ложе, покрытое пурпурными тканями. Рабыни помогли Утахиме снять тяжёлые украшения, оставив её только в тонкой шерстяной тунике, перехваченной на талии тем самым узлом Геркулеса, который она завязала утром. Женщины вышли, оставив её одну. Утахиме села на край кровати, сложив руки на коленях. Сердце всё-таки забилось быстрее. Она была прагматиком, она знала, как устроена жизнь, биология и римские браки. Консуммация была юридической и физической необходимостью. Без неё брак мог быть оспорен, а Сатору нужны были законные наследники не меньше, чем её приданое. Дверь тихо скрипнула. Сатору вошёл в спальню. Он оставил свою тяжёлую, душную тогу кандидата где-то в атриуме. На нём была только простая льняная туника, открывающая сильные руки, покрытые шрамами — следами его военных кампаний на северных границах. Без толпы льстецов и политиков он выглядел иначе. В нём исчезла та нарочитая расслабленность, осталась лишь хищная грация патриция. Он задвинул железный засов на двери, отсекая шум пира. — Наконец-то, — выдохнул Сатору, проводя рукой по белым волосам. — Я думал, старик Флавий никогда не заткнётся со своими рассказами о походах в Галлию. Он подошёл к кровати и остановился напротив неё. В полумраке его светлые глаза казались почти прозрачными. Он смотрел на Утахиме не как на трофей, а как на равного партнёра, с которым ему предстояло разделить не только управление землями, но и эту постель. — Ты устала? — неожиданно мягко спросил он. — Я привыкла к долгим дням, — ровным голосом ответила Утахиме, хотя её пальцы чуть сильнее сжали ткань туники на коленях. — Долг есть долг. Сатору чуть склонил голову набок, уловив её скрытое напряжение. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. — Оставь свои гроссбухи и цифры за этой дверью, Утахиме, — тихо сказал он, делая шаг вплотную к ней. Он опустился перед ней на одно колено. Традиция требовала, чтобы муж своими руками развязал узел Геркулеса на поясе жены. Этот сложный, тугой узел символизировал силу и нерушимость их союза, а также девственность невесты. Крупные, горячие пальцы Сатору легли на её талию. Утахиме инстинктивно задержала дыхание, когда его руки нащупали грубую шерсть пояса. — Говорят, чем сложнее развязать этот узел, тем крепче будет брак, — пробормотал Сатору, глядя ей в глаза снизу вверх. Его пальцы ловко, но без излишней спешки начали распутывать хитросплетение нитей. — Посмотрим, насколько крепко ты решила привязать меня к себе, Гайя... Жесткая шерстяная нить наконец поддалась под напором его пальцев. Узел Геркулеса, призванный хранить её непорочность, распустился, и пояс с тихим шорохом скользнул по бедрам Утахиме, упав на мозаичный пол. Сатору не стал медлить. Едва туника ослабла на её талии, он подался вперед, заставляя Утахиме потерять равновесие. Она инстинктивно уперлась руками в матрас, когда его тяжелое, мускулистое тело навалилось на неё, вжимая в мягкие пурпурные покрывала супружеского ложа. Воздух выбило из её легких. Она попыталась сохранить на лице выражение холодного спокойствия — ту самую маску идеальной римской матроны, которую так тщательно репетировала. Но когда тяжесть чужого тела пригвоздила её к кровати, а грубая льняная туника Сатору царапнула её обнажающуюся кожу, Утахиме выдала себя прерывистым вздохом. Каждая мышца в её теле натянулась, как тетива лука. Сатору навис над ней, опираясь на локти. В неверном свете масляных ламп его глаза мерцали холодным, завораживающим льдом. От него пахло фалернским вином, оливковым маслом и едва уловимым запахом железа и пыли — запахом человека, привыкшего к триумфам и крови. — Ты дрожишь, Гайя, — его голос звучал обманчиво бархатно, почти ласково. Его большая, мозолистая рука скользнула по её бедру, бесцеремонно задирая подол туники. Пальцы сжали её кожу — собственнически, крепко, оставляя после себя бледные следы, которые к утру превратятся в синяки. — Меня часто не будет дома, — заговорил он, продолжая свое неспешное, но грубое исследование её тела. Его ладонь переместилась на живот, очерчивая линию талии. — Политика, Сенат, флот... Рим не терпит промедлений. Скоро я отбываю в Остию. У меня нет времени на долгие ухаживания и игры в стеснительных влюбленных. Утахиме стиснула зубы. Ей хотелось казаться непринужденной, хотелось ответить ему очередной колкостью о бюджетах и налогах, но когда его рука грубо раздвинула её колени, слова застряли в горле. Страх, смешанный с чувством абсолютной уязвимости, сковал её. — Расслабься, — шепнул Сатору, наклоняясь и оставляя влажный, обжигающий поцелуй на её ключице. Его губы были мягкими, а слова — успокаивающими, но этот странный диссонанс лишь сильнее пугал Утахиме. Потому что, несмотря на всю свою словесную нежность, Сатору действовал с пугающим эгоизмом. Ему было некогда нежничать. Ему было нужно снять напряжение после долгого дня, полного интриг и фальшивых улыбок, и закрепить этот брак физически. А что до её ощущений — его это волновало в последнюю очередь. Он вошел в неё резко, одним сильным, безжалостным толчком. Утахиме вскрикнула, до боли впиваясь ногтями в пурпурный шелк простыней. Боль была острой, разрывающей, лишающей дыхания. Её тело, не подготовленное должной лаской, ответило спазмом, но Сатору это не остановило. Напротив, чужое сопротивление словно раззадорило его. — Тише, моя идеальная жена, ты прекрасно справляешься, — промурлыкал он ей в ухо, горячим дыханием обжигая кожу. Он двигался быстро, жестко, вбиваясь в неё с первобытной силой патриция, привыкшего брать всё, что ему принадлежит по праву. Кровать под ними скрипела в такт его глухим, тяжелым выдохам. Для Утахиме это превратилось в пытку, которую нужно было просто пережить. Она закрыла глаза, отвернув голову в сторону. В этом акте не было ни капли той сладкой неги, о которой шептались рабыни в термах. Было только трение, боль и тяжесть чужого тела. Сатору брал её так же, как захватывал провинции — стремительно, не считаясь с потерями, наслаждаясь своей силой. Ему нравилась эта грубость, нравилась её беспомощность под ним, контрастирующая с её дневной деловой хваткой. Он целовал её шею, покусывал мочку уха, шептал какие-то хриплые, пошлые римские нежности, но его бедра двигались с безжалостной ритмичностью, причиняя лишь дискомфорт. Утахиме не кончила. Она даже не была близка к этому. Её разум был холоден, а тело лишь рефлекторно содрогалось от каждого его толчка, ожидая, когда консуммация брака будет официально завершена. Наконец, Сатору глухо зарычал, вжимая её в матрас. Его тело напряглось струной, и он излился в неё, тяжело дыша и навалившись всем своим немалым весом на её хрупкую грудь. Несколько минут в кубикулуме царила тишина, прерываемая лишь их неровным дыханием. Сатору лежал на ней, мокрый от пота, полностью удовлетворенный и расслабленный. Для него сделка была идеальной. Затем он нехотя перекатился на спину, оставляя Утахиме дрожать на смятых, испачканных простынях. Она попыталась незаметно поправить задравшуюся тунику, чувствуя между ног пульсирующую боль. Сатору повернул к ней голову. На его красивом лице играла сытая, довольная улыбка. Он протянул руку и небрежным, но удивительно легким жестом убрал прилипшую ко лбу Утахиме влажную прядь волос. — Ты умница, Гайя, — произнес он своим обычным, слегка ленивым тоном. — Завтра этот дом станет твоей империей. Я знаю, что со мной бывает непросто, и меня часто не будет рядом... Он чуть приподнялся на локте, глядя на её бледное, напряженное лицо. — Поэтому, чтобы ты не скучала в этих огромных пустых залах, пока я воюю с сенаторами и штормами, я приготовил для тебя подарок. Утахиме сглотнула пересохшим горлом, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне не нужны подарки, Сатору. Мне нужны точные списки твоих должников и доступ к хранилищам. Сатору тихо, бархатно рассмеялся, и этот смех отозвался эхом в тишине спальни. — О, поверь мне, жена. Этот подарок тебе точно понравится. Он прибудет прямо перед моим отъездом. Он не сказал больше ни слова, отвернувшись и почти мгновенно погрузившись в глубокий сон триумфатора. Утахиме же осталась лежать без сна, глядя в потолок, гадая, что за очередную прихоть приготовил для неё этот невыносимый человек, и пытаясь унять дрожь в ноющем теле. Утро ворвалось в кубикулум вместе с криками уличных торговцев, доносившимися с Форума, и резкими лучами солнца, пробившимися сквозь щели деревянных ставен. Для Утахиме пробуждение оказалось болезненным. Ноющие мышцы и саднящая кожа на внутренней стороне бедер служили жестоким напоминанием о прошедшей ночи. И не только о ночи. На рассвете, едва небо над Палатином окрасилось в бледно-лиловые тона, Сатору разбудил её властным, требовательным прикосновением. В нём снова бурлила та неукротимая, хищная энергия, не знающая усталости. Он взял её так же стремительно и грубо, как и накануне, словно пытался впечатать свое право собственности в каждую клетку её тела перед долгой разлукой. Ему было плевать на её неготовность и сжатые в тонкую линию губы. Он брал своё с пугающей легкостью, шепча ей в шею хриплые, собственнические слова, от которых по спине бежали мурашки, а затем, достигнув быстрого и мощного финала, тут же поднялся, полный сил, словно и не было бессонной ночи. Теперь Утахиме сидела перед бронзовым зеркалом, пока личная рабыня-орнатрикс осторожно расчесывала её волосы, укладывая их в строгую прическу замужней матроны. Она заставила себя выпрямить спину, подавляя физический дискомфорт. В Древнем Риме слабость не прощали, особенно женщинам, управляющим огромными состояниями. Сатору, уже облаченный в тунику с широкими пурпурными полосами и готовящийся надеть дорожный плащ, пересек комнату. Он остановился за её спиной, глядя на их отражение в тусклой бронзе. Его глаза, светлые и пронзительные, светились удовлетворением. — Выглядишь бледной, Гайя, — заметил он, небрежно положив тяжелые руки на её обнаженные плечи. Его большие пальцы скользнули по коже, задев свежие синяки, оставленные им же. — Но тебе идет этот дом. Утахиме встретилась с ним взглядом в зеркале. — Если бы ты дал мне выспаться, Сатору, я бы выглядела свежее, — сухо ответила она, принимая из рук рабыни тяжелую связку железных и бронзовых ключей. Это был символ её новой власти. Сатору лишь рассмеялся, запрокинув голову. Его совершенно не трогал её ледяной тон. — Сон — удел бедняков и стариков. Пойдем, я покажу тебе твою новую империю, прежде чем отправлюсь в Остию инспектировать галеры. Следующий час они провели, обходя необъятный домус Годжо. Сатору двигался стремительно, рабы в страхе расступались перед ним, склоняя головы. Он провел её через просторный перистиль, где в мраморном бассейне плескалась вода, мимо кухонь и кладовых, ломящихся от амфор с галльским вином и испанским маслом. Но главным испытанием стал таблинум — рабочий кабинет Сатору, сердце этого дома. Воздух здесь был пропитан запахом пчелиного воска, папируса и старой пыли. Полки до самого потолка были заставлены деревянными тубусами со свитками и стопками восковых табличек. — Здесь хранятся документы на земли в Кампании, отчеты с рудников и списки должников, — Сатору небрежно махнул рукой на хаос, царящий на огромном столе из цитрусового дерева. — Мой вольноотпущенник-секретарь немного не справляется. Я уволил предыдущего на прошлой неделе — он оказался слишком туп, чтобы свести дебет с кредитом. Утахиме подошла к столу, забыв о ноющей боли в теле. Её взгляд мгновенно сфокусировался на разбросанных табличках. Она взяла одну из них, провела пальцем по выцарапанным стилем цифрам, затем взяла свиток с перечнем поставок зерна. — Твой секретарь не просто туп, Сатору, — её голос обрел привычную, деловую твердость. — Он обворовывает тебя. Посмотри на эти цифры. Стоимость фрахта судна из Сиракуз завышена на двадцать процентов по сравнению с рыночной, а здесь указана усушка зерна, которой не бывает в этот сезон. Она обернулась. Сатору стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. На его губах играла та самая довольная, хищная улыбка, с которой он смотрел на неё вчера в спальне. — Я знаю, — лениво протянул он. — Я собирался бросить его муренам по возвращении. Но теперь, когда у меня есть ты, моя идеальная жена, я уверен, что к моему приезду ни один сестерций не утечет мимо казны. Я не ошибся в тебе, Утахиме. Ты стоишь каждого денария своего приданого. Он оттолкнулся от косяка и подошел к ней, взяв её за подбородок и заставив поднять голову. Его пальцы были жесткими, властными. — Приведи этот дом в порядок. Управляй рабами, наказывай виновных, преумножай богатство. Ты — госпожа Годжо. Шум из атриума прервал их. Рабы уже выносили дорожные сундуки, охрана строилась во дворе. Время отъезда подошло. Сатору накинул на плечи тяжелый шерстяной палудаментум, застегнув его золотой фибулой. Они вышли в атриум, где толпились клиенты и слуги, ожидающие последних распоряжений своего патрона. — Что ж, Гайя, мне пора, — Сатору обернулся к Утахиме, стоящей на фоне мраморных колонн. — Я вернусь не раньше, чем через месяц, а может, и позже, если Сенат заставит меня задержаться в порту. Утахиме коротко кивнула, сложив руки на животе. — Да хранят тебя боги в пути, муж мой. Я буду ждать отчетов о прибыльности портовых сделок. Сатору усмехнулся, шагнув к выходу, но внезапно остановился, словно вспомнив нечто крайне забавное. — Ах да. Я чуть не забыл о своем свадебном подарке. Я обещал тебе, что ты не будешь скучать в этих пустых стенах. Он поднял руку и щелкнул пальцами. Толпа рабов и охранников у входных дверей почтительно расступилась, образуя коридор. Из густой тени колоннады медленно, бесшумно, словно огромный степной кот, вышел мужчина примерно того же возраста, что и Сатору, хотя казалось, что он был даже старше. Утахиме невольно сделала полшага назад, инстинктивно реагируя на давящую, первобытную ауру опасности, которая исходила от этого человека. Он был невероятно высок, широк в плечах и сложен так, как статуи богов войны, высеченные греческими мастерами. Его длинные, густые черные волосы были стянуты на затылке кожаным ремешком, открывая смуглое лицо с резкими, хищными скулами и узким разрезом темных, как бездна, глаз. На нем была простая, но добротная туника из темной шерсти, открывающая мускулистые руки. Предплечья и ключицы незнакомца были исполосованы застарелыми, белесыми шрамами — жестокими отметинами лезвий и когтей. Самый крупный шрам пересекал его грудь, теряясь под тканью. Это был не патриций и не обычный раб. В его расслабленной, текучей позе читалась смертоносная готовность к броску. — Знакомься, Утахиме. Это Сугуру, — голос Сатору прозвучал с нескрываемой гордостью владельца редчайшего сокровища. — Мой самый близкий друг. И, по совместительству, самый жестокий и непобедимый рудиарий, когда-либо выходивший на песок амфитеатра Флавиев. Глаза Утахиме расширились. Гладиатор. Сатору привел в её дом бывшего гладиатора. Она знала о таких случаях. Состоятельные нобили порой выкупали выдающихся бойцов, получивших деревянный меч — рудис — в знак освобождения, и делали их своими телохранителями или начальниками охраны. Но этот человек... в нем не было рабской покорности. Он смотрел на Сатору как на равного, с ленивым, почти братским пониманием. — Я выкупил его свободу несколько лет назад за сумму, на которую можно было бы содержать легион, — продолжил Сатору, подходя к Сугуру и по-свойски хлопая по каменному плечу. Тот даже не шелохнулся. — И это была моя лучшая инвестиция. Сугуру — моя тень, мой меч и единственный человек в Риме, которому я доверяю больше, чем себе. Сатору повернулся к жене. Его светлые глаза опасно сузились, а на губах заиграла та самая порочная, нечитаемая улыбка, которую она видела ночью. — Пока меня нет, Сугуру будет твоим личным телохранителем. Твоим стражем. Он будет сопровождать тебя повсюду, охранять твой покой и выполнять любые твои приказы. Он принадлежит тебе, Гайя. Убедись, что используешь этот подарок по назначению. Слова повисли в воздухе, тяжелые от скрытого, двойного смысла. Сатору практически в открытую оставлял ей не просто охранника, а мужчину — опасного, невероятно красивого в своей первобытной дикости мужчину, чтобы компенсировать свое отсутствие. Это было настолько по-римски прагматично и одновременно настолько извращенно, что у Утахиме перехватило дыхание. Сугуру медленно перевел взгляд темных глаз с Сатору на Утахиме. В его взгляде не было ни вожделения, ни дерзости — только холодная, оценивающая внимательность хищника, изучающего нового хозяина. Он сделал плавный шаг вперед и склонил голову, прижав кулак покрытой шрамами руки к левой стороне груди. Движение было исполнено суровой, воинской грации. — Моя жизнь и мой меч принадлежат тебе, домина, — его голос оказался неожиданно глубоким, бархатистым, с легкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по коже Утахиме пробежала невольная дрожь. Сатору, абсолютно довольный произведенным эффектом, рассмеялся. — Вот и славно. Оставляю вас знакомиться. Не разгромите дом до моего возвращения. Не оглядываясь, он широким шагом направился к выходу, сопровождаемый свитой, оставляя Утахиме одну посреди огромного атриума. Одну наедине с её новой властью, ноющими ранами от брачной ночи и возвышающимся над ней, чье присутствие заполняло собой всё пространство, вытесняя даже воздух.