Афесис

Пе́нфос (Πένθος греч.) — скорбь, печаль, горесть. Чуя Накахара «Горе мне в моём сокрушении; мучительна рана моя, но я говорю сам в себе: „подлинно, это моя скорбь, и я буду нести её“.» Иер.10:19. Из сокращенной схемы проживания горя кто-то бессовестно украл самый болезненный пункт — одиночество. Оно камнем лежало на плечах, сопровождая все остальные стадии: злость некому утешить, отрицание некому оспорить, никто из живых на это не способен, у них нет ни полномочий, ни права разделить этот путь. Одиночество — привычное чувство, даже детям и животным знаком его вкус. Но это был совершенно другой тип. Словно кто-то ногтями выскреб наживую кусок сердца из груди, оставив зияющую дыру покрываться коркой засохшей крови и пыли. Словно его заперли в тесный ящик, куда не проникали ни звуки ни лучи света, и запустили его на орбиту земли, покрываться толстой коркой льда. Пустота шла рука об руку с этим чувством, и не было ничего, что могло бы ее заполнить. По крайней мере Чуя не знал такого способа, никто не учил его справляться со сложными эмоциями, у него не было ни примера, ни времени на такую роскошь. Чувство потери грызущее его кости изнутри было слишком знакомым, но если после предательства «Овец» Накахара мог с головой погрузиться в работу на новом месте, отвлечься, и бога ради, присутствие не затыкающегося нового «напарника» тоже помогало в какой-то мере, даже если он никогда бы в этом не признался, то сейчас, у него не осталось ни шанса спрятаться от боли. Стоило Чуе переступить порог небоскреба, он неосознанно начинал искать взглядом Липпманна, который, казалось всегда находился в центре любых событий, всегда был окруженный людьми. Он сиял как Сириус, разве можно было его не заметить? Сейчас же его отсутствие невыносимо бросалось в глаза. На собраниях больше не было Пианиста, но никто не смел убрать пустой стул, память была ещё слишком свежа. Кстати, Дазай тоже куда-то исчез, но сейчас это было последним о чем думал Чуя, этот придурок ему в любом случае никак бы не помог. Мори дал ему отпуск, но помогло ли это? Нет, конечно нет. Чуя больше не мог находиться дома. Тишина в квартире над ним стала нестерпимо громкой, больше не было слышно дурацкой музыки, которую Альбатросс любил включать на полную, даже звук шагов навсегда затих, да пол здесь был не самым толстым. На полке лежала забытая Альбой полупустая пачка сигарет, или возможно для Чуи специально оставили парочку? Он уже никогда не узнает ответ. Ему безумно хотелось курить, очистить разум, получить передышку от гнетущих мыслей хотя бы на несколько минут, но он не смел взять ни одной сигареты из пачки. Казалось стоит лишь чьим-то пальцам коснуться ее без спроса и смерть Альбы станет реальной, вещам которые принадлежали ему, больше некому будет принадлежать, и эта пачка сигарет отныне тоже станет бесхозным мусором. Вот только спрашивать уже было не кого. Хотя Чуя не был из тех кто привык тешить себя пустыми надеждами, какая-то часть его все еще не верила, что флагов больше нет, словно кто-то из них может в любой момент ворваться в его квартиру без стука и восстановить порядок вещей который разбился вдребезги всего несколько дней назад. Но он не мог позволить этой мысли прорасти, от этого будет еще больнее. Сколько раз Чуя потерял своих друзей? В тот день когда Верлен убил их? В тот день когда прах закопали в землю? Или может в тот день когда он по настоящему осознал, что флагов больше нет? На самом деле он терял их каждое утро. Чуя всегда плохо спал по ночам, но теперь все стало еще хуже. Он не помнил снов, он даже не был уверен, что они ему снятся, но Чуя точно знал подавляющее чувство ужаса и с которым просыпался. Но это было пол беды самым страшным всегда были те несколько секунд утром, когда разум еще не успел полностью проснуться, и мир казался нормальным, прежде чем реальность снова обрушивалась на него. Специфика горя в том, что его не спрячешь, как не заправленную кровать под пледом, оно стучит в висках не давая покоя. Кстати, Чуя был уверен, что забыть — значит предать. Разбитые очки Альбатросса лежали на столе, он обязательно их склеит, призовой купон из игровых автоматов, он в кои-то веки победил постоянно мухлюющего напарника, спрятан в книге, а синий браслет похоронен в ящике стола. Весь ужас заключался в том, что память в конечном итоге предательски подводит. Чуя уже не помнил как звучал смех Ширасэ, забыл какого цвета были любимые кеды Юан. Неизбежно настанет день, когда из памяти сотрутся их голоса, черты лица, воспоминания утекут сквозь пальцы и это станет настоящим концом для его друзей. Поэтому он цеплялся за каждую мелочь: древесный запах парфюма который постоянно использовал Липпманн, дурацкую привычку Альбатросса выстукивать пальцами ритм привязавшейся мелодии, пластырь на пальцах Пианиста, из-за неосторожного использования струн. Чуя прокручивал в голове детали снова и снова, словно стоило ему отвлечься, и образы начнут безвозвратно исчезать. Чуя не знал как выглядит исцеление. Если каждая потеря отрывала кусок от сердца и плоти, как много осталось для него самого? Скольких ещё нужно потерять, чтобы его тело рассыпалось на части? Казалось, совсем немного. — К черту все это. Единственное, что действительно помогало Чуе проветрить голову и отбросить все тревоги хотя бы на несколько часов — тренировки. Заменить боль потери физическим истощением, довести усталость до точки, когда единственное что ты можешь — упасть лицом в подушку и отключиться прежде чем разум снова обретет голос. К тому же в середине рабочего дня в тренировочных залах Портовой мафии должно быть пусто, он не мог не воспользоваться этим. Чуя схватил пальто, но забыл про шляпу, редкий случай, только по этой детали можно было легко понять, что с ним определенно не все в порядке. Перед выходом его пальцы на секунду зависли над забытой Альбатроссом пачкой сигарет, он почти схватил ее машинально, но вовремя поймал себя. Нет, лучше стрельнуть пару у коллег. В штабе было пусто, в полдень сотрудники либо сбегали на обед в ближайшую кофейню, либо были слишком заняты работой чтобы вылазить из кабинетов. Чуя шел по пустому коридору погрузившись в свои мысли, когда в его плечо врезалось что-то костлявое и черное. — Сука, тебя кто ходить учил? Осаму Дазай «Запиши мои страдания; перечислите мои слёзы на свитке — разве они не в вашей записи?» Пс. 56:8. Одиночество — дело привычки, просто стратегия выживания. «Не сокращай расстояние, оставайся холодным, опереди удар в сердце ножом»*, но стоит на мгновение ослабить хватку, отвернуться на пару секунд дольше чем обычно и кто-то уже подошёл непозволительно близко. В этом и скрывалась величайшая опасность — чем ближе объекты, тем выше сила притяжения между ними. Если бы Осаму мог отменить закон всемирного тяготения, он бы сделал это не колебаясь ни секунды. О, если бы ему дали право выбирать, он предпочел бы отталкиваться от других, как магнитик повернутый плюсом к плюсу. Осаму свято верил — никогда не сближаться намного лучше, чем потерять. Он слишком рано выучил простую истину: жизнь человека ничего не стоит. Отвратительная ирония заключалась в том, что как оказалось, это правило распространялось только на него одного. Осаму едва бы оценил свою жизнь даже в одну йену. Что было в нем такого, чтобы он имел право считать свое существование хоть сколько-то значимым? Точно не больной разум, постоянно подбрасывающий ему новые и новые мучения, не его паршивый характер, и не его работа, из-за которой он пролил столько крови, что без труда можно было бы наполнить несколько ванн, и боже, он даже ничего не почувствовал. Но Одасаку был другим. Его жизнь стоила целого мира. Осаму всегда восхищался Одой Сакуноске. Высококлассный наемник одиночка, который перестал убивать, что за бред? Но Одасаку был именно таким: противоречивым, абсурдным и совершенно уникальным. Честно говоря, Дазай не особо понимал почему его покойный друг так трепетно относился к группе сирот, но что-то в груди предательски теплело, когда он видел как Одасаку приносил им пачку фруктовых леденцов, или несколько его любимых книг. Хотел ли Осаму быть среди этих сирот? Об этом он старался не думать. Вся жизнь Осаму была мучительной дорогой к могиле, он и сам стремился поскорее лечь в землю, это казалось закономерным исходом. Он набросал уже несколько предсмертных записок, которые никогда бы не нашли получателя. Он писал их и сжигал, просто потому, что если бы Осаму решил уйти по настоящему, он бы сделал это тихо, оставив после себя только пустоту, словно его никогда и не существовало. Его показушные игры со смертью были просто театральной постановкой, которую Осаму разыгрывал от скуки, для себя самого и для всех кто каким-то образом оказывался рядом. Дазай давно был готов, одна его нога уже переступила порог. Но в этот раз кто-то нагло проскочил без очереди. Подло. Разве так поступают настоящие друзья? На самом деле в глубине души Осаму засела горькая ревность. Теперь Одасаку был свободен, во всех смыслах. Но Дазай казалось был приговорен к жизни, вынужден продолжать дышать, просыпаться каждый день, делать вид, что он жив, и каждый день примиряться с потерей. Самое невыносимое скрывалось в мелочах, на которые обычно он не обратил бы никакого внимания. Отвратительный запах табачного дыма, дешёвые сигареты Оды пахли так же мерзко, но ради всего святого, Осаму скучал по этому. Случайный прохожий в бежевом плаще, почему он решил пройти именно по этой дороге сегодня? В такие моменты горло сдавливало невидимой удавкой, это было похоже на какое-то проклятье. Впервые в жизни, Осаму не хватало собеседника, нет, ему не хватало Одасаку. Его молчание говорило громче любых слов, по одному его взгляду Осаму понимал, что кто-то его наконец то понимает. Теперь тишина казалась не привычной и комфортной, а пустой, враждебной, почти оглушительной. Боль копилась под рёбрами, там где кажется должно было быть сердце, превращаясь в тяжёлый, холодный камень, который не давал дышать полной грудью. Траур Осаму был безмолвным, зарытым где-то глубоко внутри, даже от него самого, потому что признать свою боль значило признать, что ему было кого терять. К слову Дазай не мог возненавидеть Мори как бы он ни пытался. Стратегия была разумной, в обмен на жизнь Оды Сакуноске было спасено несколько жизней членов мафии и решена проблема с Мимиком. Но от этого понимания становилось еще хуже, Дазай чувствовал себя предателем. Почему? На месте Мори, он вероятно поступил бы точно так же. И если ненависть не могла найти выход, она неизбежно была сосредоточена на нем самом. Осаму приходил на работу каждый день, удивительно, ведь это было ему совершенно не свойственно. Но сейчас, когда привычный порядок вещей был нарушен, ему хотелось держаться хотя бы за что-то, и его офис, где он конечно же не работал, а в основном пил кофе, вполне подходил. Дазай шел по коридору кусая губы, уставившись в пустоту перед собой, и кажется совершенно оторванный от реальности, словно и не принадлежал ни этому месту, ни этому миру, когда запнулся врезавшись в человека, которого он даже не заметил. — Сука, тебя кто ходить учил? Голос был слишком знаком, чтобы проигнорировать. Но в этот раз привычные едкие комментарии внезапно вылетели из головы, все слова закончились, а разум совершенно опустел. Дазай молчал неприлично долго. — Хэй, Чуя, хочешь виски? Вопрос который сорвался с языка неожиданно даже для него самого, собственный голос звучал так, словно он принадлежал кому-то другому. Осаму наконец-то перевел взгляд на Чую, обнаружив синяки под глазами, отсутствие шляпы и весьма потрепанный внешний вид. В любой другой день, он бы пошутил, что его напарника пожевала стая собак, приняв за своего, но не сегодня. Чуя молчал так долго, что Осаму почти собрался уйти, конечно, ему следовало ожидать отказа. Но стоило ему сделать шаг, кто-то поймал его за плечо. — Черт возьми да. *Строки из трека «Нейт Диаз» Макулатуры.