Жизнь без примесей

             Уж больше всего любил Павел Иванович копить деньги. Казалось, а кто не любит? Эти медные блюдца, как маленькие железные солнышки — озаряют все-все-все. За них и вкусно откушаешь, за них и фрак на вечер купишь, да и что греха таить, кого-нибудь подкупишь! Из одной такой монетки можно было потихоньку-помаленьку сложить целое состояние, а если иметь смекалку, то и больше. Но мы же не жадные, верно?              Возвращаясь к герою моему любезному, стоит отметить, что характер у него — сущая пакость, да и сам он не знал, откуда корни то этой пакости брались. И лишь иногда перекладывая купчую с одного уголочка в другой, ему становилось как-то озабоченно в сей момент. Какая-то мысль бегала по его ресницам, кончику носа, залезала в уши, но так и не доходила до сердца. На секунду задумывался герой мой: а на кой черт все эти деньги? Что с них взять? Говорят же, найди бабенку, наклепай детишек побольше, сиди, лопай борщи за обе щеки, да морали поучай какого-нибудь Сашку да Машку. А иногда выбирайся в город, целуйся в щеки с другими друзьями любезными, разложи вистик, да и кути себе по-семейному, по-тихому! Иногда купи женушке побольше тканей, чтоб сшила она и детишкам чего-нибудь, да и себе красоту какую-нибудь, да и что ж? Радуйся, наблюдай, барствуй!             В общем, слышал о таком счастье Павлуша. Слышал, внимал, угодливо кивал, но близко к сердцу не принимал. Этот сюжет ему ударился как клеймо, мол, только так и живи, только так счастлив и будешь. Но в какой-то момент губа его верхняя немного приподнималась, зрачки зацеплялись за одну какую-то точку и неуверенность копошилась, гадина, копошилась в нем червем... Думал, напряженно думал, а какой вывод? Отмахивался он, как от назойливой мухи, мол, все, хорош себе башку пудрить! А то, конечно, у всех еще счастье разное! Еще скажите, что все по разным сценариям живут и утро начинают не с бритья!              И все же одним вечером, сидя дома и попивая чай, он позволил себе на секунду остановить коней в своей душе и успокоиться. Шумно выдохнув, он почесал рукою круглый лоб и закрыл глаза.              — Дрянь одна в голову лезет... Чай, совесть проснулась?              Он не посмеялся, но пару раз вздрогнул с невеселой улыбкой на губах. Проснулась или нет, это вопрос скорее риторический, ведь с самого детства Павлуша в себе эту совесть, так скажем, выковыривал щипцами, а не просто брил на сухую. Он не понимал, что чувствовал и не понимал, как отличить искренное ощущение от ложного? Ну вот, допустим, я сижу. Сижу, твердо, это истина. Возьму кружку, она горячая, Селифан, гад! Но ведь тоже истина. А тут, а здесь? Откуда вечно такое ритмичное тук-тук, здесь почему тянет? Истина? Или поел слишком хорошо, что аж давит?              Чичиков вздохнул и подпер бритый подбородок рукой, прищуренно посмотрев в озаренное свечой окно. Идет там, допустим, какой-нибудь Миклай Будько. У него есть жена, сынишка, каждый день он пьет, потому что... а что еще делать, собственно? Отец пил, дед пил, что ж ему семейные традиции ломать? Не суть, вот идет он. Что он чувствует? Радость ли? Ведь у него есть крыша над головой, сынишка и жена. Казалось, все для нужного сценария. Ну еще пару целковых звенят где-то на дне штанин. Осознает ли этот Миклай, что он счастлив?              Чичиков заворчал, почесал макушку, насупился весь. Не привык он к таким душевным разговорам с самим собою, да и не помнил, когда вообще так откровенничал. Аж как-то напряжно ему стало.              — Не то я делаю. Дрянь какая... Что-то не то, не то... Пу-пу-пу, да и где эту бабу то искать? Губернаторскую дочь, может, действительно? Хотя с таким зятем...              Мужчина прыснул от тихого смеха и махнул рукой, словно отгоняя от себя своего двойника. После приоткрыл один хитрый глаз и снова посмотрел в окно.              Сейчас заложу этих крестьян, будет у меня целое состояние... Куплю настоящих, домик построю. Женщину заведу. Да нет, дрянь какая! Не нравится мне!              Резко встал Павлуша из-за стола и с какой-то детской злостью отставил от себя кружку. Злобно фыркнув, он поправил жидкие волоски на черепе и сложил руки на груди, а после снова махнул рукой, прогоняя это непонятное ему непринятие столь банальной вещи — жизни обычной. Бегом переоделся и заставил себя лечь в постель. Уснул Павлуша также быстро, просто потому что заставил себя думать о том, как кидает со второго этажа шашки на голову Ноздрева. И так эта иллюстрация его успокоила, что он и сам не заметил, как спокойно себе засопел, радуясь тому, что эта пакость в виде размышлений ему больше не лезет в голову.              Хорошо, когда башка пустая!              Когда совесть крепко спит!              Ведь жить разбоем, вот она, жизнь прекрасная!              А все что от Бога, то пусть бдит.              Но как бы не пытался Бога от себя отсылать Чичиков, в нем все равно росло внутреннее напряжение. И как бы сильно он не старался отбиться от мыслей при помощи мелочных дел и разговоров, Бог в нём все громче и громче молвил, лишив бедолагу той безмятежной жизни. Жизни без примесей.              Павлуша сидел на аккуратной белой скамеечке, в беседке для размышлений, как называл ее хозяин дома — Василий Манилов. Последний все говорил про рынок для крестьян, про какой-то мост... Чичиков слушал его в пол уха. Скорее, вовсе не слушал и когда собеседник поворачивался и с детским ожиданием смотрел на него, тот вздрагивал и кивал, хотя сам не знал, на что кивал. Манилов незаинтересованности своего товарища не замечал, продолжая балаболить как последняя леди преклонного возраста на рынке. Через время Чичиков уехал, сославшись на недомогание.             Уехал он в трактир, где заказал себе немного вкусностей, но в это раз выпивка по проценту перевысила количество еды. Он ел, но пил больше, чувствуя, как мысли потихоньку расплавляются, превращаясь в какую-то кашу, никак не действующую на раздраженные нервы героя. Еда благотворно подействовала на героя, он откинулся на спинку стула и шумно выдохнул, на момент прикрывая глаза, чувствуя тяжелое и приятное единение с самим собой. Глаза он открыл из-за громкого и до боли знакомого смеха, а перед носом сидел уже он — Ноздрев. Улыбающийся в усы пес, радостный даже тем, что выпил из рюмки остатки пойла, закусив косточкой. Павел поднял бровь, глядя на собеседника.              — Тебя что, баба бросила какая? Хотя, брат, я обижен, что ты пьёшь и без меня...              Морда Ноздрева приняла насмешливо обиженное выражение, но Чичиков не успел ответить.              — Ну, раз ты все равно при полном желудке и кармане, то поехали ко мне? Ну, хочешь? Я тебя таким питьём угощу, ай, братец...              Ноздрев поднял нос кверху, блаженно прикрыв глазки, а когда открыл, потащил за плечи Чичикова, словно обнимая, но Павел чувствовал, как лапы вцепились в его плечи и впустили когти глубже, поэтому сопротивлялся лишь для вида и сохранения достоинства своего. Его закинули в бричку, Селифану дали команду и тот повел попутчиков к поместью Ноздрева. Чичиков молчал, глядя мутными и пустыми глазами на что-то говорящего и активно размахивающего Ноздрева. Его голос в голове был похож на лаяние пса под забором, который от скуки выл и гавкал на луну. Павел посильно прищурился, вглядываясь в темнющие и густые бакенбарды, в такие красивые (не без зависти заметил он) усы и это плескающее с лица здоровье. Красив, черт, красив, но человеческой речи Чичиков так и не разобрал.             Привезли его в поместье и потащили внутрь. Павел спотыкался о бутылки, держась за крепкое плечо и почувствовал облегчение, когда почувствовал под собой стул. Ноздрев не затыкался, балаболил, наливал сначала по рюмочке, потом еще, потом еще, от чего оба героя сидели за столиком, опирая бедовые головы о руки и потными пальцами потирая виски.              — Устал я, брат, устал... Замотался сегодня, это точно. Может, сыграем? У тебя звенело в кармане.              — Нет, я с тобой... играть не буду.              — Ой, право, не выделывайся. Или слабо? Че ты заднюю то сразу даешь? Как вино пить, так ко мне в бричку, а как в партии хозяина удовлетворить, так сразу «нет»?              Чичиков с трудом разлепил веки и поднял на него взгляд, видя, как Ноздрев с похожим трудом нахмурил брови и смотрел на него.              — Ну что, играть будешь?              — Да сказал же, не буду...              Слабый, пьяный шёпот Чичикова Ноздрев за ответ вовсе не рассчитал и поставил перед ними доску, довольно шустро и координированно расставляя шашки. Павел потужно нахмурился, стараясь следить за его движениями рук, но все завертелось перед глазами, что он сдался и просто закрыл глаза, подперев лоб.              — Ну, все, давай-давай. Что со ставкой у нас?              Ноздрев потер руки, ухмыляясь и глядя на рассредоточенного соперника. Чичиков покачал головой.              — Не буду я ничего ставить.              — Обижаешь, братец, ты меня за сегодня уже столько раз обидел, что мне, право, хочется тебе врезать. Ставь!              Рычание Ноздрева заставило вздрогнуть, неудавшийся Наполеон приподнял голову и лишь бы от него отстали, бросил какую-то монету на стол. Черт с ней, какая она там! Ноздрев ее тут же накрыл широкой ладонью и спрятал, довольно усмехаясь.              — Ну-ну, так бы сразу.              Они стали играть. Стоит ли это вообще описывать? Несчастливый герой наш еле разбирал, где пятно светлое, а где чёрное и порой делал столь глупые ошибки, что Ноздрев его шутливо бранил, а брань его вскоре становилась все более оскорбительной. Но Чичиков не хотел его слушать, он совсем ничего не хотел, лишь бы это кончилось и ему дали возможность просто куда-нибудь прилечь. Одним глазом он спал, другой закрывала его щека из-за подпирающей руки, а другой рукой он что-то там шерудил на доске, не следя. В какой-то момент он почувствовал мощную хватку на предплечье, открыл глаза, пьяный Ноздрев дышал ему в самое лицо. Черные, как смоль, бакенбарды его всполошились, усы распушились, придавая столь звериное выражение лица, что Чичиков подумал: «Пес, точно пес!». Да бывает же так, что люди так сильно схожи с зверьми, бывает и иногда напрягает, когда напоминает какую-нибудь кровожадную тварь. Ноздрев оголил белые клыки, рыча:              — Ну, братец, продул ты отлично. Деньги плати.              Он ладонью прибил листок, где был расписан резко появившийся должок Чичикова, придвигая к нему, как будто он что-то мог видеть! Павел похлопал ресницами и слегка отстранился, откидываясь на спинку стула. Какой раз он говорил себе, сколько говорили ему — не связывайся ты с Ноздревым! Переедет тебя, не заметишь! Чичиков насупился, стараясь напрячь одну извилину (ту, которая бедная дрожала из-за тяжелых ушей нашего героя), посмотрел на листок, а потом поднял взгляд на зверя.              — Да не буду я ничего платишь, ишь, что удумал! Я вообще играть не собирался!              — Не будешь?!             Ноздрев резко встал, вцепился пальцами в стол и резко вскинул его в воздух. Чичиков инстинктивно прикрыл лицо руками, но пару шашек прилетели ему в лоб, из-за чего он пискнул. Павел не привык к боли вовсе и не переносил ее, чуждался! Он слышал, как грязно бронился Ноздрев и тут же встал, хватая стул, чтобы между ними было хоть малейшая дистанция.             — Деньги плати, сволоч-ч-чь!              Ноздрев схватил ножки стула, глядя в глаза пятирублевки Чичикова. От страха они округлились, бедный герой наш старался оттолкнуть его, чур его! Но Ноздрев лишь с силой толкнул стул и покатился колобком Чичиков, ударившись о стену. Короткие пальцы схватили со стены саблю, большим пальцем проверяя остроту. Павел открыл глаза, глядя на саблю и тут же поднялся, кидаясь к окну — закрыто! К двери — тоже! Ноздрев оголил клык, медленно надвигаясь к своей жертве.              — Я тебе последний раз говорю, плати! Иначе я тебе требуху твою пущу, фетюк. Будешь бежать и кишки подбир-р-рать!              Чичиков схватился за карман, где лежали его деньги, но отдавать их не собирался. Пусть попробуй, тварь плешивая! Деньги уйдут вместе с ним! Чичиков постарался убежать к противоположной стене, но его за шкирку схватила мощная рука, прижимая к стене. В ноздри ударил резкий, специфический запах, запах перегара и выпитой донельзя водки, пахло мужиком. Чичиков отвернул голову, стараясь увернуться, но рука пригвоздила окончательно.              — Ну?! Где твой ларчик этот?!              — Иди...              Договорить он уже не успел, выражение его лица дала понять Ноздреву, что он не скажет. Да и возиться он больше с ним не хотел. Резкая пощечина влетела в изнеженную щеку и непривыкший к боли Чичиков тут же свалился, неподъемной тушей повалившись на спину.             Разъяренная и пьяная морда занесла саблю, двигая ей злобно, безо всякой жалости. Полетели ручки и ножки фальшивомонетчика, полетели монетки и бумажки из разорванного карманчика, а что толку? С собой не заберешь ты эту гадость в могилу, с Богом не расплатишься монетой! Ноздрев разорвал его, движимый водкой и жадностью, вырывал все, что можно было забрать и продать. Селифана прогнал, ларец вырвал из его рук и весь выпотрошил. Деньги запрятал в свои карманы и ухмыльнулся в усы. Закутим завтра!             Никто не вспомнил про Чичикова, а как хватился за него Манилов, так его тут же успокоили, мол, уехал господин, обманул и уехал! Блондин этим словам не верил, ну как, как же может Павел обмануть! Светлейшей души человек! Но в то, что он уехал, Василий поверил и опечалился, ведь тот обещал к нему ещё заехать и привезти детишкам барабан. Никто и подумать не мог, что Наполеон валялся в вольерах, а оголодавшие собаки обглодали его, причмокивая.              Философия проста, как мир, а мир прост, как правда глупца. На каждого жадного появится более жадный, более хищный человек, который вытрясет с тебя последнее, обожрет до нитки и не вспомнит даже, что жил когда-то кого-то обокрал! Порой стоит отдать свои грошики, обдумать, почему у тебя их отобрали, ты ли сглупил, или так обстоятельства сложились? А может, Бог тебя за это наказал?              Говорят, что деньги не делятся на черные и белые, но почему же люди с черной совестью так плохо спят и себя защищают от любого вмешательства? Спят с ножом под подушкой, одно ухо держа востро. Не верьте, к любому человеку стучится Бог через совесть. К каждому он рвется и то, как сильно он к вам рвется, определяет сколько Бога в вас есть. Он не дурак и если ты был воспитан свиньями и собаками, он лишь будет подсылать тебе несчастья, и уже выбор будет за тобой: винить или обдумать. Нет такого горя, что неспособен перенести человек и нет того наказания, что пришло ни за что. Просто порой нужно остановиться, выдохнуть, закрыть глаза и вспомнить, а что ты сделал?             Всех индивидуалистов ждет одно — непринятие совести. Это намного страшнее, чем бедность или жизнь без модного одеяния. Это страшно, ведь большую часть жизни твоя душа будет жить не на земле, а там уже никому не нужна будет душонка с веянием перегара и меди. Порой лучше потерять все материальное и начать сначала, с белого и чистого листа, чем возрастать в себе грехи. Никто не ушел от правосудия, все будут наказны сполна. Жизнь без примесей — блаженство на земле всей.