Банально

Всё началось с визита. Не с того момента, как Люцифер впервые переступил порог отеля, нет. Тогда это было просто раздражение, смешанное с любопытством. Аластор наблюдал за королём Ада, который метался по вестибюлю с неуместной для его титула нервозностью, и чувствовал лишь привычное желание поиграть с новой игрушкой. Люцифер был... не таким, как ожидал Аластор. Меньше величия, больше суетливости. Он теребил край своего пиджака, то и дело поправлял цилиндр и бросал на Чарли взгляды, полные такой болезненной надежды, что даже Аластору стало слегка не по себе. «Интересно, — подумал он тогда, наблюдая из тени. — Явился-таки папаша спасать дочурку, которая вспоминала о его существовании, только когда припирало». — Ух ты, а местечко-то то ещё... — Люцифер крутил головой, разглядывая обшарпанные стены, странные пятна на потолке и подозрительные тени в углах. — Угу. Да. Угу. В нём много характера. Чарли рядом сияла, принимая это за комплимент. И тут взгляд короля наткнулся на нечто, совершенно не вписывающееся в интерьер. — О, преисподня, что это?! — Люцифер отшатнулся, театрально хватаясь за сердце. Бар напоминал декорации к фильму ужасов, или, возможно, кадры из документального фильма о суровой жизни в диких лесах. Аластор вырос из тени: — Просто небольшой ремонт, который мы сделали! Добавляет немного красок, вам не кажется? — А ты? — Люцифер уже прищурился, разглядывая высокую фигуру с посохом и жуткой улыбкой. Аластор шагнул вперёд, и его улыбка стала шире. Он играл восхищение изо всех сил. Этот коротышка в белом костюме с дурацким цилиндром не выглядел ни устрашающе, ни величественно. Обычный клоун. Он не заслуживает его уважения. — Аластор! Рад с вами познакомиться, сэр. Очень рад! — голос сочился фальшивой любезностью, как патока. — Приятно наконец увидеть лицо, а не только слышать громкое имя. В жизни вы гораздо ниже ростом. Внутри что-то ёкнуло. Колкости никогда не лились из его уст таким потоком. Обычно он был более сдержан, более расчётлив. Но этот... этот коротышка выбивал его из колеи одним своим существованием. — Кто это? — Люцифер повернулся к Чарли, игнорируя Аластора. — Ты посыльный? — Ха-ха! Нет! — Аластор рассмеялся, но смех вышел с помехами. — Я управляющий отеля. Возможно, вы слышали мою радиопередачу? — Радио? — Люцифер наморщил нос. — О, так ты тот самый Радио-демон? Слышал о тебе. Думал, ты посимпатичнее будешь. И погрознее. А голосок у тебя, конечно... специфический. С таким только в ночных кошмарах выступать. Впрочем, куда тебе до настоящего искусства. Аластор застыл. Это было... что это было? Оскорбление? Насмешка? Пренебрежение? Никто за последние десятилетия не смел говорить с ним в таком тоне. Даже самые могущественные демоны Ада предпочитали держать язык за зубами или льстить в глаза. А этот... этот коротышка смотрел на него так, будто Аластор был назойливой мухой, которую можно просто смахнуть. И ему это понравилось. Внутри что-то ёкнуло. Странное, совершенно незнакомое чувство — смесь раздражения, любопытства и какого-то липкого, горячего интереса. Аластор моргнул, прогоняя наваждение, и его вечная улыбка стала чуточку шире, обнажая острые зубы. В ней появились хищные нотки. Игра начинается. — О, Ваше Величество, — промурлыкал он, делая шаг вперёд и позволяя теням заструиться вокруг него эффектным шлейфом. Чарли рядом нервно сглотнула, переводя взгляд с отца на Аластора и обратно. — Ваша скромность поражает. Так приятно видеть отца, который так заботится о своём ребёнке, что готов сунуть нос в её дела, даже рискуя выглядеть полным дураком. Прямо-таки образцовый родитель. Люцифер дёрнулся, как от пощёчины. Его глаза полыхнули красным — на долю секунды Аластор увидел за маской клоуна нечто древнее и пугающее. Но король тут же взял себя в руки, нацепив ту самую фальшивую, кукольную улыбку. — Осторожнее, друг мой, — процедил он, и в его голосе зазвенела сталь. — А то как бы твой радиоприёмник не поймал волну «срочного изгнания обратно в неизвестность». — Пап! Аластор! — Чарли вклинилась между ними, раскинув руки. — Прекратите! Вы оба! Мы здесь для того, чтобы помочь грешникам, а не мериться... ну... чем вы там меритесь! — О, дорогая, мы просто обмениваемся любезностями, — Аластор склонил голову, не сводя глаз с Люцифера. — Твой отец, кажется, неплохо в этом преуспел. Слишком острый язык для того, кто годами томился в одиночестве, не слыша ничьего голоса, кроме собственного — Ладно, — Чарли решительно схватила отца за руку. — Папа, пойдём, я познакомлю тебя с другими! Она утащила Люцифера к столу с угощениями, но король обернулся на прощание и бросил на Аластора взгляд. Длинный, странный, изучающий. Аластор остался стоять на месте, прижимая ладонь к груди. Там, где обычно ничего не было, кроме вековой пустоты, сейчас пульсировало что-то тёплое. «Адское пламя? — подумал он с иронией. — Или несварение от его пафоса?» Он не знал тогда, что это был первый росток. Первый шип. Самое начало болезни, которая изменит всё. Между ними завязалась словесная перепалка. И именно в этот день всё началось...

***

Отель никогда не спал по-настоящему. Даже когда пара постояльцев наконец скрылась в своих комнатах, здание не затихло. Оно жило собственной жизнью: старое дерево половиц стонало под невидимыми шагами, тени вели свои шепчущие разговоры, а бар на первом этаже продолжал манить приглушённым светом. Люцифер приехал ещё днём. Чарли, сияющая и взбудораженная, показывала ему новые планы по взаимодействию с Небесами, отчёты о прогрессе постояльцев и свои знаменитые диаграммы с блёстками. Король слушал, кивал, но Аластор, наблюдавший из своего любимого теневого угла в холле, видел то, чего не замечала Чарли. Люцифер выглядел уставшим. Не той показной, театральной усталостью, которую он любил демонстрировать, говоря о своих "тяжелых буднях правителя Ада". Нет, это было что-то другое. Глубже. Темнее. Тени залегли под глазами, улыбка дёргалась в углах, и даже его любимые шутки про уток звучали как-то... механически. Аластор поймал себя на том, что хочет подойти. Спросить. Просто оказаться рядом. Он тут же одёрнул себя и до самого вечера прятался в своей комнате, делая вид, что занят важными делами. Но тени, его верные слуги, всё равно докладывали — Люцифер не уехал. Люцифер остался. Люцифер сидит в баре и пьёт. Когда часы пробили далеко за полночь, Аластор сдался. Он материализовался у бара бесшумно, как сама смерть. Картина, открывшаяся ему, заставила его замереть на пороге. Люцифер сидел за стойкой, уронив голову на сложенные руки. Рядом выстроилась целая армия пустых бокалов и бутылок. Хаск, который должен был обслуживать гостя, лежал на полу, раскинув крылья и лапы, и оглушительно храпел. — Бесполезный кот, — прошептал Аластор без тени злости. Он приблизился. Люцифер не шевелился. Его дыхание было ровным и глубоким — он спал. Крепко, по-настоящему, беззащитно. Аластор замер, глядя на него сверху вниз. В груди снова разлилось то самое обжигающее тепло, к которому он никак не мог привыкнуть. Он перевёл взгляд на Хаска, который даже во сне умудрялся недовольно подёргивать хвостом. Небрежный тычок посохом — осторожный, чтобы не поранить, но достаточный, чтобы разбудить. — Хаскер. Кот разлепил один мутный глаз, потом второй. Его зрачки с трудом сфокусировались на Аласторе. — А? Чего тебе надо? — автоматически выпалил он, пытаясь встать и тут же заваливаясь обратно. — Свободен на сегодня, — тихо, но отчётливо произнёс Аластор. Хаск моргнул, переваривая информацию. Потом до него дошло. Он поднялся на четвереньки, потом на ноги, пошатываясь и цепляясь за стойку. — Ты серьёзно? — прохрипел он, косясь на спящего короля. — А он? — Я сказал, свободен, — в голосе Аластора прорезались радиопомехи. Предупреждение. Хаск не стал спорить. Он слишком хорошо знал этот тон. Буркнув что-то неразборчивое про "совсем с ума посходили, таскаются тут всякие алкаши по ночам", он поплёлся к лестнице, по пути пару раз стукнувшись о косяки. Тишина вернулась. Только тикали где-то часы да потрескивали лампы. Аластор медленно обошёл стойку и присел на соседний барный стул. Слишком близко. Он знал, что слишком близко. Но не мог заставить себя отодвинуться. Спящее лицо Люцифера было... Аластор мысленно выругался. Красивым. Чёрт возьми, оно было красивым. Естественно. Это же буквально любимый сын Божий, любимое творение, падший ангел. Конечно, он будет выглядеть прекрасно даже во сне. Даже когда усталость прорезает морщинки вокруг глаз. Даже когда светлые волосы падают на лицо небрежной растрёпанной прядью. Аластор смотрел. И не мог насмотреться. Его белоснежная кожа в тусклом свете бара отливала фарфоровым сиянием. Тёмные, густые брови, такие выразительные наяву, сейчас были расслаблены, но всё равно чуть нахмурены — будто даже во сне Люцифер с чем-то спорил. На щеках, на скулах проступал тот самый румянец — золотые круги, которые делали его живым, настоящим, тёплым. Длинные светлые ресницы дрожали, когда король что-то бормотал во сне. И эта тонкая ниточка слюны, медленно стекающая из приоткрытого рта по подбородку и капающая на безупречный белый пиджак. Аластор цокнул языком. Его улыбка непроизвольно скривилась — не от отвращения, а от какой-то щемящей, болезненной нежности, которую он не мог контролировать. «Как же раздражает», — подумал он с чувством. Как раздражает эта его способность быть прекрасным в любой ситуации. Как раздражает то, что Аластор не может отвести взгляд. Как раздражает это жжение в груди, которое не было метафорическим и с каждой секундой становилось всё сильнее. Люцифер во сне пошевелился, что-то невнятно пробормотал про "Чарли, я не пьян" и чуть не сполз со стула. Аластор действовал на автомате. Даже не думая, даже не отдавая себе отчёта, он щёлкнул пальцами. Из его спины, из тени, которая всегда была его частью, вырвались несколько щупалец. Чёрные, гибкие, с едва заметным зелёным свечением на кончиках. Они обхватили Люцифера бережно. Так бережно, как Аластор не касался ничего и никогда. Одно щупальце поддержало голову, второе — спину, третье — ноги. Король даже не проснулся — только вздохнул во сне глубже и прижался щекой к прохладной тени, будто ища тепло. — Твою ж... — выдохнул Аластор, глядя на эту картину. Он нёс Люцифера через холл, стараясь ступать бесшумно. Щупальца плыли следом, баюкая ношу, как самое драгоценное сокровище. Аластор чувствовал себя полным идиотом. Что он делает? Зачем? Почему не разбудил, не отправил домой магией, не оставил в конце концов досыпать на барном стуле, как делал это с сотнями других? Но щупальца не слушались приказов. Они несли дальше. Комната, которую Люцифер в шутку окрестил "королевскими покоями", находилась на втором этаже. На самом деле это был обычный номер для почётных гостей — чуть больше других, с роскошной кроватью вместо обычных односпальных, которые предпочитали некоторые грешники, и с окном, выходящим на вечно-багровое небо Ада. Аластор толкнул дверь. Щупальца бережно опустили Люцифера на кровать — на подушки, на мягкое одеяло. Аластор сам, своими руками, убрал прядь волос с его лица. Сам поправил воротник пиджака. Сам взбил подушку и укрыл одеялом так, чтобы королю было тепло и уютно. Он даже снял с него туфли. Аккуратно, стараясь не разбудить. Поставил их ровно рядом с кроватью. И только выпрямившись и оглядев дело своих рук — спящего, укутанного, уложенного падшего ангела в тёплой постели — Аластор замер. В голове возник вопрос. Простой, дурацкий, уничтожающий всё его самообладание вопрос: «И зачем я это сделал?» Он смотрел на Люцифера. На его спокойное, расслабленное лицо. На то, как вздымается и опускается грудь под одеялом. На то, как в свете тусклого ночника его кожа светится мягким, тёплым светом. Зачем? «Потому что... потому что...» Аластор не нашёл ответа. Или нашёл, но боялся признаться даже себе. Ему просто было больно смотреть на то, как Люцифер спит, уронив голову на грязную барную стойку. Ему просто хотелось, чтобы ему было удобно. Чтобы ему было хорошо. Чтобы он проснулся утром не с больной шеей и отпечатком пуговиц на щеке, а отдохнувшим. Чтобы... «Чтобы он улыбнулся, — шепнул предательский внутренний голос. — Проснулся и улыбнулся. Тебе. За то, что ты позаботился о нём». — Чушь, — прошелестел Аластор одними губами. Но от этого "чушь" легче не стало. Он стоял у кровати и смотрел. Минуту. Две. Пять. Просто стоял и смотрел, как спит Люцифер. И с каждой секундой это новое, пугающее, обжигающе горячее чувство в груди разрасталось всё сильнее. Он потянулся — сам не понимая зачем — и кончиками пальцев едва коснулся светлых волос. Один раз. Коротко. Мягко. Люцифер во сне улыбнулся. Чуть-чуть, краешком губ, но улыбнулся. У Аластора перехватило дыхание. Он отдёрнул руку, как ошпаренный. Шаг назад. Ещё один. И вдруг горло словно сдавило невидимой рукой — резко, болезненно, неожиданно. Аластор схватился за шею, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из груди вырвался хриплый, сдавленный кашель. — Что за... — прошептал он, зажимая рот ладонью. Кашель повторился. Сильнее. Глубже. Аластор согнулся пополам, чувствуя, как что-то царапает горло изнутри, поднимается всё выше, душит, разрывает... И когда приступ наконец стих, на его ладони лежали три маленьких бутона. Белые. Чистые. Совершенные. Аластор уставился на них, забыв дышать. Лепестки дрожали в такт его пульсу, тонкие стебли были испачканы чем-то тёмным — его собственной сущностью, вырванной вместе с цветами. — Нет, — выдохнул он одними губами. — Этого не может... Он поднял взгляд на спящего Люцифера. Тот даже не пошевелился. Спал, улыбаясь во сне, такой беззащитный, такой прекрасный, такой невозможный. И Аластор понял. Всё понял. — Спокойной ночи, Ваше Величество, — прошептал он с такой нежностью, что сам испугался. Голос дрожал, срывался, тонул в помехах. Он сжал розы в кулаке — белые, хрупкие, первые — и растворился в тени. Без следа. Без звука. Только лёгкое колебание воздуха на том месте, где он только что стоял, да единственный белоснежный бутон, который никто не заметил. В своей комнате, в самой глубине отеля, Аластор материализовался в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на три белых розы, которые всё ещё сжимал в руке. — Я пропал, — сказал он пустоте. — Окончательно и бесповоротно. В груди жгло. В горле снова кольнуло. Аластор прижал ладонь к шее и почувствовал, как там, внутри, уже шевелятся новые шипы. Он аккуратно положил розы на стол и закрыл глаза. — Что ж, — сказал он тихо. — По крайней мере, цветы красивые. И тишина стала ему ответом.

***

Битва с Адамом закончилась. Аластор плохо помнил, как они выстояли. В памяти остались лишь обрывки — свет Первого человека, ослепительный и беспощадный; крики Чарли; и вдруг — удар. Такой силы, что мир раскололся на миллион осколков. Он упал. Это было унизительно. Он, Радио-демон, рухнул наземь, как сломанная марионетка, и чувствовал, как его собственная сущность вытекает вместе с алой кровью из огромной раны в груди. А потом — тени. Его собственные тени, верные до последнего, набросились на рану, спешно, наскоро затягивая края призрачными нитями. Это не было лечением. Это было временной мерой, чтобы он не рассыпался. Тени шипели, плавились, но держали. Аластор поднялся. В его сознании билась только одна мысль — дойти. «Дойти до отеля. Не упасть. Не показать слабость». Он шёл сквозь толпу ликующих грешников, сквозь объятия и поздравления, и чувствовал, как внутри, в горле, в груди, снова шевелятся шипы. Розы. Эти чёртовы розы, которые он кашлял последние недели, теперь, кажется, решили отпраздновать победу особенно бурно. «Только не сейчас, — думал он, сжимая зубы до скрежета. — Только не при всех». Люцифер постарался на славу. Новый отель сиял и переливался. Король Ада явно вложил в восстановление всю свою душу. Он хотел порадовать Чарли. Он хотел, чтобы её мечта стала реальностью. Он хотел... Аластор вошёл внутрь и сразу увидел его. Люцифер стоял в центре холла, окружённый свитой — выжившие отельеры и Чарли, сияющая, как новогодняя ёлка. Он смеялся, разводил руками, показывая результаты своих трудов. И когда он обернулся на вошедшего Аластора, в его взгляде мелькнуло что-то... Аластор не успел понять что. Но это "что-то" было холодным. Отстранённым. Чужим. Люцифер посмотрел на него: он увидел, как Аластор прятал свою боль за широкой улыбкой, и этот жалкий спектакль вызывал у владыки лишь брезгливость. Брезгливым. Словно Аластор был пятном на безупречном полу его нового отеля. Словно он был проблемой, которую придётся решать. Словно ему здесь не рады. Аластор замер в дверях, и это чувство, это обжигающе горячее чувство, которое последние недели жило в его груди, полыхнуло с новой силой. Только теперь к нему примешалось что-то горькое. Что-то, отчего защипало в глазах. «Конечно, — подумал он с горькой иронией. — Зачем королю Ада какой-то сломанный грешник?» В горле запершило. Розы требовали выхода. — Аластор! — Чарли бросилась к нему, обхватывая руками, и он едва удержался, чтобы не закашляться прямо в её волосы. — Ты жив! Ты вернулся! Я так боялась! — Жив, моя дорогая, — прохрипел он, и голос его звучал ужасно даже для него самого. — Чуть-чуть... помят. Чарли отстранилась и посмотрела на него. Её глаза расширились. — Аластор! Ты был ранен! — она засуетилась, замахала руками. — Вэгги! Вэгги, скорее! Нужна медицинская помощь! Папа, помоги! Люцифер не сдвинулся с места. Он стоял у стойки регистрации и смотрел. Просто смотрел. Со странным, нечитаемым выражением лица. — Чарли, дорогая, — Аластор попытался улыбнуться своей обычной улыбкой, но вышло криво. — Со мной всё в порядке. Просто небольшая царапина. — Это не царапина! — Чарли чуть не плакала. — Я видела, как Адам тебя ударил! Это было ужасно! — О, это было даже забавно, — Аластор заставил себя рассмеяться. Смех вышел сдавленным, переходящим в кашель. Он зажал рот рукой, чувствуя, как лепестки щекочут горло. — Первый человек оказался... не таким уж первым в очереди за талантом. — Тебе нужно прилечь, — Чарли потянула его к лестнице. — Я провожу тебя в твою комнату. Папа, ну помоги же! Люцифер наконец отлепился от стойки. Он приблизился медленно, словно нехотя. Его взгляд скользнул по Аластору — по ране, по бледному лицу, по руке, которой тот зажимал рот. — Чарли, я думаю, что "мистер Радио" сам справится, — сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. — Он у нас большой мальчик. Не в первый раз. Аластор посмотрел на него. В глаза. Прямо. И в этом взгляде было всё — и та ночь в баре, и украденное прикосновение к волосам, и улыбка во сне. И холодный, брезгливый взгляд сейчас. — Ваше Величество, как всегда, само очарование, — прохрипел Аластор, и в его голосе не было привычной колкости. Только усталость. Бесконечная усталость. — Не смею отвлекать вас от... важных дел. Он развернулся и, опираясь на посох сильнее обычного, пошёл к лестнице. Чарли побежала за ним, что-то щебеча про лекарства и постельный режим. Аластор не слушал. В горле разгорался пожар.

***

Он заперся в своей башне, как только Чарли наконец ушла, пообещав вернуться с утра с "самыми лучшими бинтами, какие только есть в Аду". Аластор сполз по стене на пол, прижимая ладонь ко рту. И его прорвало. Розы. Белые, красные, розовые — всех оттенков, какие только можно представить. Они сыпались из него градом, перемешанные с чёрной кровью и какой-то дымной субстанцией, похожей на сгустки его сущности. Лепестки кружились в воздухе, оседали на полу, забивались в углы. Аластор кашлял долго, мучительно, пока перед глазами не поплыло. Он смотрел на эти цветы, на это безумное количество роз, и ему захотелось смеяться. Розы. Конечно, розы. Из всех возможных цветов — розы. Банально. Пошло. Сентиментально до зубовного скрежета. Розы — символ любви, страсти, красоты. Ирония судьбы была настолько толстой, что её можно было резать ножом. Аластор хотел расхохотаться в голос. Хотел закричать, завыть, разнести эту дурацкую башню к чёртовой матери от абсурдности происходящего. Он, древний демон и гроза грешников — задыхается от любовных цветочков, как какая-нибудь наивная девушка из дешёвой мелодрамы. Но рана отзывалась острой болью на любое движение. И вместо смеха из горла вырвался только хрип. Глухой, страшный хрип, смешанный с помехами и шелестом лепестков. — Смешно, — прошептал он, размазывая кровь по лицу. — Очень смешно. Тени зашевелились вокруг него, обеспокоенно касаясь плеч, головы, груди. Они чувствовали его состояние. Они боялись. Они никогда раньше не боялись. — Всё хорошо, — соврал Аластор теням. — Я в порядке. Просто... розы. Эти чёртовы розы. Он подтянул колени к груди и уронил голову на руки. Пол устилал ковёр из лепестков. Комната пахла так, будто здесь умер цветочный магазин. «Он смотрел на меня с брезгливостью, — думал Аластор, и эта мысль жгла сильнее любой раны. — Он не хочет меня видеть. Я ему не нужен. Зачем я вообще вернулся?» Ответ пришёл сразу. Потому что Чарли. Потому что отель. Потому что... потому что его планы не зависят от того, что Люцифер посмотрит на него иначе. Глупо. Как по-детски глупо. Аластор поднял голову и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. Измождённое лицо, ввалившиеся глаза, окровавленные губы. Он был жалок. Он был слаб. Он был именно тем, на кого можно смотреть с брезгливостью. — Радио-демон, — прошептал он собственному отражению. — Легенда Ада. А умер от разбитого сердца, захлебнувшись розами. Прекрасная смерть. Чарли будет в восторге — такой драматичный конец для шоу. В груди снова закололо. Новый приступ накатывал, и Аластор покорно открыл рот, выпуская очередную порцию лепестков. Белые, красные... и вдруг — чёрные. Совершенно чёрные розы, бархатистые, неестественные. Он уставился на них, забыв кашлять. Чёрные розы. Он никогда таких не видел. Они лежали на полу, среди обычных, и выглядели как проклятие. Как предзнаменование. — Что это значит? — спросил он у тишины. Тишина не ответила. Только тени вздрогнули и спрятались в углы, словно боялись этих цветов.

***

Это было невыносимо. Аластор сидел в своём кресле в радио-башне, сжимая подлокотники так, что дерево жалобно скрипело. В груди полыхал пожар — ангельская рана, которую тени заштопали наспех, не заживала, а только гноилась, отравляя его сущность ядовитым светом. И поверх этого — розы. Белые, красные, чёрные. Они росли, не спрашивая разрешения, царапали горло, душили, напоминали о том, кого он не мог выбросить из головы. Люцифер. Его лицо. Его голос. Его улыбка во сне. Аластору нужно было его видеть. Смотреть. Говорить. Трогать. Чувствовать, что он существует, что он рядом, что эти мучения хоть чего-то стоят. Мысли путались. Ангельский яд разъедал рассудок, шипы впивались в лёгкие при каждом вдохе. Аластор протянул руку к столу, нашарил клочок бумаги — какой-то старый отчёт, наполовину порванный, исписанный цифрами, которые уже ничего не значили. Перевернул чистой стороной. Перо дрожало в пальцах. Он вывел: «Ваше Величество. Осмелюсь пригласить вас на партию в шахматы. Сегодня. В моей башне. Буду ждать. P.S. Вино будет.» Он посмотрел на эту записку и чуть не расхохотался. Шахматы. Самый идиотский, самый прозрачный повод в его жизни. Но мозг, отравленный ангельским светом и заколотый шипами, не смог придумать ничего достойного. — Идиот, — прошептал он, сворачивая бумагу. Тень бесшумно отделилась от стены, взяла записку и растворилась во мраке. Аластор остался ждать. Время тянулось медленно, как смола. Аластор смотрел на бутылку вина, на два пустых бокала, на шахматную доску, которую даже не потрудился расставить. Зачем? Люцифер всё поймёт. Люцифер всегда понимал слишком много. Рука сама потянулась к бутылке. Первый бокал ушёл в горло жадными глотками. Второй. Третий. Вино было старым, терпким, обжигающим — оно притупляло боль, заставляло шипы на миг замирать, позволяло дышать почти свободно. К тому моменту, когда в двери постучали, Аластор успел осушить половину второй бутылки. — Войдите, — хрипло выдохнул он, даже не пытаясь встать. Дверь открылась. Люцифер вошёл медленно, оглядывая комнату с порога. Его взгляд скользнул по столу — два бокала, початая бутылка, пустая шахматная доска. По Аластору — развалившемуся в кресле, с растрёпанными волосами, с бабочкой, съехавшей набок, с улыбкой, которая сегодня была совсем не той, что обычно. Его щёки горели румянцем — неестественным, ярким. Глаза, прищуренные и затуманенные, с трудом фокусировались на вошедшем. Он сидел не по-джентльменски — нога заброшена на подлокотник, локоть на столе, голова чуть склонена. — Присаживайтесь, — выдавил Аластор, и голос его дрогнул помехами. Люцифер не сдвинулся с места. Он стоял у двери и смотрел. Смотрел так, будто видел Аластора впервые. Или будто видел то, что тот так старательно прятал. — К чему всё это? — спросил он. Серьёзно. Без насмешки. Без игры. — О чём вы? — Аластор попытался изобразить непонимание, но вышло фальшиво даже для него самого. Люцифер вздохнул. Глубоко, устало, как человек, которому надоело делать вид, что он ничего не замечает. — Ты умираешь, — сказал он прямо. Без экивоков, без смягчений. — Какие блять шахматы в такое время? Я вижу, как ты гниешь заживо. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Аластор замер. Он медленно поднёс руку к груди — туда, где под рубашкой пульсировала ангельская рана, где шевелились шипы, где каждое биение сердца отдавалось двойной болью. От яда. От роз. От того, что Люцифер смотрит на него и видит всё. — Так помогите, — тихо сказал он. Всего два слова. Без крика, без мольбы, без привычной театральности. Просто — помогите. Потому что больше некому. Потому что сам он не справится. Потому что только Люцифер может выжечь ангельский яд. Только Люцифер может... Люцифер изогнул бровь. На его лице мелькнуло что-то — боль? Страх? Сожаление? — и тут же исчезло, спрятанное за маской ледяного спокойствия. Ничего не сказав, он развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Аластор остался один. С пустой шахматной доской. С двумя бокалами, один из которых так и остался нетронутым. С бутылкой вина, которое больше не помогало. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди разрастается что-то новое. Не боль. Не отчаяние. Пустота. — Конечно, — прошептал он в тишину. — Чего ещё я ожидал? Кашель поднялся из горла внезапно, вырываясь наружу вместе с лепестками. Чёрными. Только чёрными. Они падали на стол, на шахматную доску, на пол, и Аластор смотрел на них с горькой усмешкой. — Красиво, — сказал он пустоте. — Очень красиво. Он взял нетронутый бокал Люцифера, поднёс к губам и медленно выпил вино, которого Король так и не попробовал. Вкус был горьким.

***

Внизу, в новом сияющем вестибюле, Люцифер стоял у окна и смотрел на багровое небо. В руках он вертел маленький, уже засохший бутон белой розы, который нашёл одним утром на подушке в своих "королевских покоях". Он знал, что это значит. Болезнь неразделённой любви. Цветы, которые растут в лёгких того, кто любит без надежды на взаимность. Он читал об этом когда-то давно, в те времена, когда ещё интересовался делами смертных. Думал, это просто сказка. Красивая и жестокая. А теперь держал доказательство в собственных руках. — Ты идиот, — сказал он сам себе. — Самоубийца. Вчера он специально был холоден с Аластором. Специально смотрел брезгливо. Потому что знал — он не может ответить тем же. Не может дать то, чего этот безумный Радио-демон от него ждёт. Его сердце всё ещё принадлежало Лилит. Той, что пала вместе с ним. Той, что первой протянула руку и сказала: «Мы справимся. Вместе». Той, с кем они строили этот Ад, создавали правила, воспитывали Чарли. Той, чей смех до сих пор звучал в его ушах, когда он закрывал глаза. И той, что ушла. Она просто заявила о разводе — будто это был какой-то деловой контракт, а не брак длиной в вечность. Забрала Чарли. Оставила его одного в пустом дворце с утками и вопросами без ответов. «Почему? Что я сделал не так? Где ошибся?» Лилит не объяснила. Просто ушла. И унесла с собой кусок его души, который до сих пор кровоточил, если задеть слишком сильно. Люцифер сжал розу в кулаке. Сухие лепестки хрустнули. Он просто не мог. Да, Аластор... задел его. Да, от этого демона у него внутри происходило что-то странное, давно забытое. Да, он ловил себя на том, что ищет его взглядом, что ждёт их перепалок, что улыбается своим мыслям, когда тот очередной раз его уязвляет. Но это не любовь. Это не может быть любовью. Любовь — это Лилит. Это боль, которая не проходит. Это пустота, которую ничем не заполнить. Это шрам на сердце, который не заживает. Каждый заслуживал кого-то, кто сможет любить его полностью. Без оглядки на прошлое. Без призраков за спиной. Без вечного сравнения с той, что ушла. Люцифер не мог быть таким. Он был сломан. Испорчен. Однажды его уже разлюбили — что, если это случится снова? Что, если он снова не сможет удержать? Что, если Аластор тоже однажды проснётся и поймёт, что Люцифер недостаточно хорош? Лучше оттолкнуть сейчас. Лучше сделать вид, что ему плевать. Лучше смотреть брезгливо, чем показать эту гниль внутри. Чем рискнуть — и снова проиграть. «Он умрёт, — подумал Люцифер, и эта мысль кольнула острее, чем он ожидал. — Эта болезнь убивает, если не получить взаимность. Он умрёт из-за меня». Он сжал перила так, что дерево жалобно скрипнуло. «Но я не могу. Я не могу дать ему то, что он хочет. Моё сердце всё ещё в её руках. Оно всё ещё принадлежит Лилит. Даже если она меня больше не любит. Даже если я ей безразличен. Даже если я никогда больше её не увижу — она там. Всегда будет там». Нечестно — давать надежду, когда внутри лишь пепел. Шаги. Люцифер вздрогнул и обернулся. Аластор спускался по лестнице медленно, с королевским достоинством, которое давалось ему с огромным трудом. Каждый шаг отдавался болью в раненой груди, каждый вдох щекотал горло лепестками, которые он сдерживал только чудовищным усилием воли. Но он спускался. Потому что должен был. Люцифер стоял у окна в холле, спиной к нему, и смотрел на багровое небо. В его позе было что-то такое... одинокое. Потерянное. Аластор видел это даже со спины. — Ваше Величество, — голос вышел хриплым, с помехами. — Любуетесь видом? Люцифер обернулся. На его лице на долю секунды мелькнуло что-то тёплое, почти радостное — и тут же исчезло, сменившись маской вежливого безразличия. — А, это ты. Думал, ты отлёживаешься после вчерашнего. — Я бессмертный демон, — Аластор приблизился, опираясь на посох сильнее, чем хотелось бы. — Меня не уничтожить ни вчерашней болью, ни тем, что сотворил Адам. Неделя-другая — и заживёт как на собаке. Если бы у нас здесь были собаки. Люцифер хмыкнул, но не улыбнулся. Повисла пауза. Неловкая, тягучая. Аластор терпеть не мог такие паузы — обычно он заполнял их треском радиопомех, болтовнёй, чем угодно. Но сейчас слова застревали в горле вместе с розами. — Знаешь, — вдруг сказал Люцифер, глядя в окно, — я тут думал о радио. Аластор моргнул. Из всех тем, которые мог поднять король Ада, радио была наименее ожидаемой. — О радио? — Ну да. О том, как это работает. Волны, частоты, помехи... Ты можешь поймать любую частоту? Даже те, что на Земле? — В пределах Ада — да, — Аластор позволил себе расслабиться. Это была безопасная тема. Нейтральная. — Иногда пробиваются сигналы сверху, но там сплошная посредственность и пошлость. Скукота. — А на Небесах? — Люцифер прищурился. — Там есть свои волны? — О, Ваше Величество, вы меня пугаете, — Аластор изобразил ужас. — Неужели вы предлагаете мне шпионить за вашими бывшими коллегами? — Я просто спрашиваю, — пожал плечами Люцифер. — Технически интересно. Я раньше увлекался всякими механизмами. Уток, знаешь ли, делал. Заводных. Сложная система шестерёнок. — Утки с шестерёнками? — Аластор не удержался от смешка, который тут же перешёл в сдавленный кашель. Он зажал рот рукой, чувствуя, как лепестки царапают горло. — Простите. Просто... это так... в вашем стиле. — А что в моём стиле? — Люцифер вдруг посмотрел на него с интересом. Не тем холодным, отстранённым взглядом, а живым, настоящим. — Расскажи. Что ты вообще обо мне думаешь? Аластор замер. Это был скользкий вопрос. Очень скользкий. Потому что ответ мог быть только один — правдивый. А правда заключалась в том, что Аластор думал о Люцифере постоянно. Каждую минуту. Каждую секунду. И эти мысли жгли его изнутри. — Я думаю, — медленно начал он, подбирая слова, — что вы гораздо сложнее, чем кажетесь. Под всей этой клоунадой и утками прячется кто-то... другой. Тот, кто помнит, каково это — сиять. Люцифер побледнел. — Сиять, — повторил он тихо. — Давно я не слышал этого слова. — Неужели никто не говорит вам правду? — Аластор шагнул ближе. Слишком близко. Он знал, что не должен, но не мог остановиться. — Вы — падший, да. Но всё ещё тот, кого создали первым. Вы всё ещё носите в себе свет. Просто... спрятали глубоко. Люцифер смотрел на него. В его глазах метались тени — боль, надежда, страх. Аластор видел это всё. И видел, как Люцифер борется с собой. — Аластор... — голос короля дрогнул. — Я просто говорю то, что вижу, — Аластор позволил себе маленькую, настоящую улыбку. Не ту хищную, не ту театральную, а ту, которую сам у себя не замечал. — Вы, Ваше Величество, достойны большего, чем сидеть в башне с утками. Люцифер молчал. Долго. Очень долго. Он смотрел на Аластора, и в этом взгляде было столько всего, что у Аластора перехватило дыхание. А потом Люцифер резко отвернулся. — Мне нужно идти, — бросил он через плечо. — Что? — Аластор растерялся. — Дела, — Люцифер уже шёл к выходу, не оборачиваясь. — Очень важные. Не жди меня. — Люцифер! — Аластор шагнул за ним, забыв о ране, и тут же зашипел от боли. — Постойте! Но король уже исчез в облаке золотого дыма, оставив после себя только запах яблок и одиночества. Аластор замер посреди холла, глядя на пустое место. В груди полыхнуло так сильно, что он согнулся пополам, зажимая рот руками. Розы посыпались градом — белые, красные, и снова чёрные. Они падали на мраморный пол, и каждый лепесток был как насмешка. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему ты ушёл? Но никто не ответил. Только тени шевелились в углах, обеспокоенно касаясь его плеч. В своих покоях Люцифер стоял, прижимаясь спиной к холодной стене, и пытался отдышаться. В руке он сжимал засохший бутон белой розы. — Не могу, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не могу. Ты заслуживаешь кого-то целого, а не... этого. Он сполз по стене вниз, уронив голову на колени. — Лилит, — выдохнул он имя, которое жгло его уже несколько столетий. — Почему ты ушла? Почему я до сих пор тебя жду? Роза хрустнула в пальцах, рассыпаясь сухой трухой. Люцифер смотрел в одну точку. Король Ада. Бывший ангел. И самый жалкий демон во всей Преисподней. А в отеле, в своей башне, Аластор кашлял цветами и смотрел на чёрные розы. И чувствовал, как внутри разгорается новый пожар. Только теперь в нём не было тепла. Лишь пепел. «Ты для него пустое место. Его жизнь и его прошлое — это история, в которой для тебя не предусмотрено ни одной главы». — Я знаю, — прошептал Аластор в тишину. — Я всегда знал. И закашлялся новыми цветами. Чёрными, как сама бездна.