Отчёт, который никто не пишет.

— Я не понимаю, зачем это вообще нужно. Давид откинулся на спинку стула и с отвращением уставился на девственно-чистый лист. Отчёт за месяц. Тридцать дней заданий, стычек, перемещений между мирами — и всё это требовалось описать, задокументировать, разложить по полочкам бюрократического ада. — Для чего? Чтобы Микаэль мог прочитать и кивнуть с умным видом, нацепив очки? — Затем, что так заведено, — не поднимая головы, отозвалась Одри. Она сидела за соседним столом и старательно выводила строчки своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Перед ней лежало три исписанных листа. Перед Давидом — ни одного. — Кем заведено? — не унимался он. — Микаэлем? С каких пор древние демоны подчиняются ангелам-бюрократам? — С сотворения мира, я полагаю. — Она подняла на него глаза и мягко улыбнулась. — Просто ты упорно делаешь вид, что этого порядка вещей не существует. — Я не делаю вид. Я действительно не замечаю. — Он покрутил ручку между пальцев, разглядывая её профиль. — Я слишком стар и своенравен, чтобы меня заставляли делать то, к чему не лежит душа. — И тем не менее, ты здесь. Сидишь. И пытаешься вымучить пару строк. — Пытаюсь — ключевое слово. Пока безуспешно. Она закатила глаза и снова уткнулась в бумаги. В агентстве царила тягучая, вязкая тишина. Рабочий день давно истёк, стрелки часов перевалили за десять вечера. Микаэль ушёл ещё в шесть, бросив на прощание сухое: «Отчёты должны лежать на моём столе завтра утром. Оба». Кассиэль с Фелонией испарились сразу после ужина, сославшись на срочные дела в городе, а Рафаил заступил на ночное дежурство. В огромном, гулком здании остались только они двое — и горы недописанной макулатуры. — Знаешь, — протянул Давид, разглядывая её с неприкрытым восхищением, — ты невероятно красивая, когда работаешь. — Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь. Я созерцаю. — Он подпёр подбородок рукой. — У тебя появляется очаровательная морщинка на переносице, когда ты думаешь. И ты прикусываешь губу. Это чертовски… дезориентирует. — Давид. — Что? Я констатирую факт. Это сильнее меня. — Ты мешаешь мне сосредоточиться. — Я служу твоей музой. Она фыркнула, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке, которую она попыталась спрятать. — Иди пиши свой отчёт. — Не хочу. — Придётся. — Зачем? — Он поднялся и, обогнув стол, приблизился к ней. — Микаэль всё равно останется недоволен. Это его естественное состояние. Можно написать пару строк отписки и сдать. — А можно сделать работу качественно и не краснеть за неё. — Ску-у-учно, — пропел он, присаживаясь на край её стола прямо поверх разложенных листов. — Давид! — Она попыталась вытянуть бумаги из-под него, но он надавил сильнее. — Ты мне всё испортишь! Я не хочу переписывать заново! — И что? — Он наклонился ближе, заглядывая ей в лицо. — Перепишешь. А я пока составлю тебе компанию, чтобы ты не умерла со скуки. — Ты не компанию составляешь, ты саботируешь рабочий процесс. — Я делаю твою жизнь менее пресной. — Он аккуратно забрал ручку из её пальцев и отложил в сторону. — Три часа корпишь без перерыва. Устрой передышку. — Мне нужно закончить. — Успеешь. — Его пальцы коснулись её подбородка, мягко поворачивая к себе. — Посмотри на меня. Она посмотрела. В полумраке офиса, где горела лишь её настольная лампа, его глаза казались бездонными омутами — тёплыми, мерцающими, зовущими за собой. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он тихо, и голос его прозвучал ниже обычного. — Позволишь? — Ты спрашиваешь разрешения? — Сейчас — да. Потому что если ты откажешь, я уйду на свой край стола и не пророню больше ни звука. — А если я соглашусь? — Тогда… — Он провёл подушечкой большого пальца по её нижней губе, ощущая её тепло и мягкость. — Тогда мы устроим маленькую паузу. На двоих. Она смотрела на него и понимала, что проиграла эту битву ещё до того, как та началась. Его близость кружила голову сильнее любого вина. — Да, — выдохнула она одними губами. Он наклонился и поцеловал её. Это было медленно, сладко, тягуче. Он никуда не спешил, смакуя её вкус, изучая языком контур её губ. Его ладонь скользнула ей на затылок, пальцы зарылись в густые волосы, сминая заколку, другая рука легла на талию, властно притягивая ближе, так что их дыхание смешалось. — М-м-м, — промычала она ему в губы, чувствуя, как тает в его руках. — Ты играешь не по правилам. — Я вообще не играю. — Он оторвался на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Я просто хочу тебя. Сейчас. — Здесь? — А почему нет? — Он обвёл взглядом пустое помещение. — Мы одни во всём здании. Микаэль не сунется до рассвета. Стёкла тонированы. — Он снова припал к её рту, целуя настойчивее. — Идеальные условия для небольшого служебного преступления. — А как же проклятые отчёты? — Подождут. — Его губы уже прокладывали дорожку из поцелуев по её шее, спускаясь к выступающим ключицам. — Мир не рухнет, если мы позволим себе немного эгоизма. — Давид… — Что, ведьмочка? — Он поднял голову, заглядывая ей в зрачки. — Скажи слово, и я остановлюсь. Вернусь за свой стол и буду грызть ручку в гордом одиночестве. Она молчала, глядя на него. Внутри разгорался знакомый жар, плавил кости, туманил рассудок. — Нет, — призналась она севшим голосом. — Не останавливайся. — Тогда идём. — Куда? — На диван в приёмной. — Он кивнул в сторону зоны отдыха. — Там хотя бы можно вытянуться в полный рост. Он подхватил её на руки, игнорируя её смех и вялые попытки возмутиться, и понёс через тёмную комнату. Диван в приёмной был старым, продавленным, с потёртой обивкой — но для их целей подходил идеально. — Где же обещанная романтика? — усмехнулась она, когда он опустил её на мягкое сиденье. — Романтика — это когда вдвоём, — ответил он, нависая сверху. — Всё остальное — лишь декорации. Он целовал её долго. Бесконечно долго. Его пальцы медленно, одну за другой, расстёгивали пуговицы на её блузке, оголяя плечо, ключицу, грудь, стянутую тонким кружевом. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом вдоль позвоночника. Она отвечала тем же — стягивала с него пиджак, нетерпеливо дёргала узел галстука, путаясь в пуговицах его рубашки. — Ты слишком медлительный, — прошептала она, когда его горячие губы коснулись её живота, и она вздрогнула всем телом. — Торопыжка. — Я хочу тебя. Сильно. — Я знаю. — Он улыбнулся ей куда-то в район пупка, выдыхая горячий воздух на чувствительную кожу. — Но спешить нам некуда. Он довёл её до исступления ленивыми, тягучими ласками. Целовал изгиб талии, внутреннюю сторону бедра — там, где она дрожала особенно остро. Гладил ладонями разгорячённую кожу, дразнил, отстранялся на секунду, чтобы снова припасть губами к пульсирующей жилке на запястье, и слушал, как сбивается её дыхание. — Пожалуйста, — выдохнула она, вцепившись пальцами в его волосы. — Давид, прошу тебя… — Что «прошу»? — Он поднял голову, глядя на неё снизу вверх, и в его взгляде плясали искры. — Ты прекрасно знаешь. — Я хочу услышать это от тебя. Словами. — Возьми меня, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе звучали и вызов, и мольба. — Прямо сейчас. На этом дурацком диване. Я больше не могу ждать. — Как скажешь, ведьмочка. Он вошёл в неё плавно, но до конца, заполняя собой целиком, и замер, давая привыкнуть. Она выдохнула, запрокинув голову, и мир на мгновение сузился до одной точки соприкосновения. Чувство наполненности пульсировало внутри горячей волной. — Смотри на меня, — попросил он, чуть смещая бёдра. — Я хочу видеть твои глаза. Она посмотрела. В полутьме его радужки казались расплавленным золотом. Они двигались в унисон — сначала медленно, глубоко, приноравливаясь к ритму друг друга. Старый диван поскрипывал в такт, в вентиляционной шахте завывал ветер, а за панорамным окном мерцали россыпи огней ночного города. Каждое его движение отзывалось в ней томной судорогой, с каждым толчком она приподнимала бёдра навстречу, сокращая расстояние до нуля. — Я люблю тебя, — шепнул он ей в губы, чувствуя, как её ногти царапают его лопатки. — Я знаю. — Очень люблю. — И я тебя. — Сильнее, чем вчера. — И я сильнее. — Сильнее, чем когда-либо. — Докажи. — Доказываю. Он ускорил темп совсем немного, сменил угол проникновения, и этого оказалось достаточно, чтобы волна удовольствия накрыла её с головой. Она кончила с тихим, сорванным криком, сжимаясь вокруг него пульсирующими спазмами, утягивая его за собой в эту горячую бездну. — Давид… — выдохнула она, чувствуя, как дрожат колени. — Я здесь, — прошептал он, кончая следом, утыкаясь лбом в её плечо. — Я всегда здесь, моя ведьмочка. Они лежали на узком диване, переплетённые, тяжело дыша, не в силах разомкнуть объятия. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая запах её кожи и пота, смешанный с остатками духов. Она медленно гладила его по влажной спине, перебирая пальцами позвонки. — Я же говорил, — пробормотал он, не открывая глаз. — Перерыв пошёл нам на пользу. — Отчёты по-прежнему не написаны. — Напишем. — Он поцеловал её в плечо. — У нас в запасе ещё пара часов до рассвета. — А если не успеем? — Микаэль переживёт. У него крепкие нервы. — Он нас убьёт. Или заставит переписывать устав агентства от руки. — Не убьёт. — Давид усмехнулся. — Мы незаменимые кадры. — Ты невыносим. — Твой невыносимый. Собственность, смирись. Они полежали ещё немного, слушая стук сердец друг друга, а потом он вдруг резво сел, потянув её за собой. — Идём. — Куда? — В душ. — Он протянул ей руку. — А потом я помогу тебе с бумажной волокитой. — Ты? Поможешь? — Она приподняла бровь, кутаясь в скомканную блузку. — Ты даже к своему листу не притронулся. — Напишу. — Он улыбнулся своей фирменной обезоруживающей улыбкой. — Ради тебя — хоть диссертацию. В душе они снова не удержались. Горячие струи воды, скользкая мыльная пена, обнажённые тела, прижатые друг к другу в тесной кабинке — это было слишком сильное искушение. Когда они наконец выбрались наружу, завёрнутые в казённые полотенца, настенные часы показывали половину первого. — Мы никогда не успеем, — простонала Одри, глядя на кипу нетронутых бумаг. — Успеем. — Давид усадил её обратно за стол, а сам сел рядом, придвинув стул вплотную. — Диктуй. Я буду записывать. — Ты? — Я. — Он взял ручку, провернув её в пальцах. — У меня отличный разборчивый почерк, и я умею писать под диктовку. В прошлом веке служил секретарём у одного кардинала. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он подмигнул. — Давай, ведьмочка. Командуй парадом. И они заработали. Она диктовала текст, вспоминая детали операций, он выводил строчку за строчкой. Иногда он отвлекался, чтобы поцеловать её в висок, иногда она сама тянулась к нему, чтобы поправить влажную прядь волос, упавшую ему на глаза. К трём часам ночи её отчёты были готовы и лежали ровной стопкой. — Твой, — сказала она, кивая на его одинокий чистый лист. — А что мой? — Пиши. Времени в обрез. — Не хочу. — Давид. — Одри. — Он посмотрел на неё взглядом побитого щенка. — Я устал. Я хочу спать в обнимку с тобой. Я всё напишу на свежую голову, перед самым совещанием. — Завтра утром Микаэль будет здесь ровно в восемь. — Я успею. Я быстро пишу. — Ты не успеешь. — Успею. — Он притянул её к себе, укладывая обратно на диван. — А сейчас — спать. Здесь. Вдвоём. В обнимку. — Давид… — Тсс. — Он уложил её голову себе на грудь, туда, где ровно билось сердце. — Закрывай глаза. Я посторожу твой сон. — Ты уснёшь первым. — Не усну. Он уснул через пять минут, размеренно дыша и обнимая её во сне. Одри лежала на его груди, слушала ровное биение его сердца и думала о том, что ни за что на свете не променяет эти моменты. Эти бесконечные ночи в офисе, эти дурацкие отчёты, этого невыносимого демона, который спит и улыбается во сне. — Я люблю тебя, — прошептала она и закрыла глаза.

†††

Утром их разбудил громкий, демонстративный кашель. Одри распахнула глаза и обмерла. Над ними возвышался Микаэль. В руках он держал папку, а лицо его представляло собой непроницаемую маску из камня с выражением «я ничего не видел, меня здесь не было, и мы никогда не будем это обсуждать». — Доброе утро, — произнёс он тоном, которым обычно объявляют о начале конца света. — Отчёты на столе. Через час совещание. Он развернулся на каблуках и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Давид! — зашипела Одри, пихая его локтем. — Давид, проснись немедленно! — М-м-м? — промычал он, не открывая глаз, и попытался притянуть её обратно. — Пять минуточек… — Микаэль! Он нас видел! — И что? — Давид лениво потянулся, хрустнув суставами. — Он ангел. Они, по определению, всёвидящие. — Давид! — Что? — Он наконец разлепил веки и посмотрел на неё с сонной, счастливой улыбкой. — Доброе утро, любовь моя. — Нам надо срочно… — Надо. — Он поцеловал её, не дав договорить. — Но сначала — поцелуй доброго утра. — Давид, отчёты! Твой не написан! — Успеем. — Он уже целовал её шею, там, где бился пульс. — Микаэль дал нам час. Целый час. Это вечность для такого гения, как я. — Ты невыносим! — Знаю. — Он улыбнулся ей в губы. — Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — выдохнула она, сдаваясь под напором его ласки. — Очень. — Тогда давай использовать оставшееся время с пользой. Они опоздали на совещание на двадцать минут. Микаэль сделал вид, что не заметил, лишь выразительно подвинул к ним два стакана с кофе. А отчёты — да, они лежали на его столе. Её — написанные двумя разными почерками, его — нацарапанный впопыхах, но всё же готовый. Вечером, когда они уходили домой, Шарлотта, случайно заглянувшая в агентство за забытым зонтом, с любопытством спросила: — Чего это Микаэль сегодня такой красный и взъерошенный? Будто привидение увидел. — Понятия не имеем, — хором ответили они. И улыбнулись друг другу.