Не покидай меня больше, Доктор.

--- Холодные стены завода хранили всю ту грязь, что творилась здесь когда-то. С каждым днем завод разрушался все сильнее. Рабочие, которые здесь были, закрыли глаза навсегда, а игрушки, когда-то развлекавшие сирот, либо мечутся из угла в угол в поисках пищи, либо перевариваются в чьем-то желудке. Такова их участь, ничего с этим не поделать: за десять лет людей сожрали, а сирот забрали на нижние этажи, куда сила духа не позволит спуститься кому-либо, ведь там — свои жители... И эти жители не будут рады гостям, так что пришлось либо жрать друг друга, либо сидеть голодом, потому что от погибших сотрудников остались лишь кости, которыми не насытишься — только зубы поточишь. Но какой в этом прок, если каждый раз тебя пронзает боль в желудке? Повезло существам, которым еда была не нужна — им ничего не нужно было. Харли Сойер был одним из существ в этих стенах. Он не был игрушкой, ему не нужно было развлекать публику своей улыбочкой и мягкой шерсткой, от него требовался лишь мозг — ведь это Доктор Сойер! Гениальный ученый, который смог провести такие эксперименты, как 1160, 1163, 1166 — всё это создано им. Да, упомянуты не все эксперименты, но не в этом суть, а в том, что его инициатива «Большие тела» — работает! И пусть один из экспериментов привел не к самым приятным событиям в театре, но это всё сущий пустяк! Эти жертвы ничтожны по сравнению с его идеей! Человеческие души ничтожны перед такой идеей, ведь это то, что может спасти их. Только вот, к сожалению, один Харли так считал — Стелла, Эдди и другие идиоты посчитали, что он слишком безумный для их предприятия. Да, мозговитый, но он им не нужен. Зачем оболочка, если можно воспользоваться только мозгом? В связи с этим ублюдки превратили мужчину в телевизор, тела которого фактически не было, лишь холодный металл, позволявший передвигаться, а не лежать трупом. Теперь Харли был на месте этих существ, но он не такой... Нет... Он не такой, он не станет таким же, как эти твари! Ведь не станет?.. Не станет. В исследованиях собственного тела тот обнаружил, что у него нет каких-либо органов или трупной жидкости, как в других игрушках, а значит — голод не страшен. Страшно только то, что его органы расфасовали по колбам и раскидали по вторичной лаборатории. Стоило бы подумать, чья это была идея... Ну конечно, Лейта Пьера! Конченый верзила, которого Харли никогда не любил. Просто урод, несущий полную ахинею, и, от слова совсем, не ясно, как он мог здесь что-то делать, ведь мозгов, по мнению доктора, у него ни черта нет. Что ж, это было далеко в прошлом. Сейчас всё более чем... Нормально? Да, всё нормально. У него сформировался союз с очень и очень интересным экспериментом... 1006 — Прототип, тот, кто устроил переполох и высвободил всех тварей, устраивая им час сладости. И этому клоуну понадобилась помощь гениального доктора, что неудивительно, ведь он не знает многих аспектов. Этот эксперимент не видел мир за стенами фабрики, лишь нарисованные облака, траву, солнце — этот монстр никогда не знал простой человеческой жизни. Так что неудивительно, что 1006 обратился за помощью к ученому, который сотворил немало на своем веку. Время медленно протекло сквозь железные пальцы, больше походившие на когти, а ненависть к бесконечной жизни стала намного сильнее, чем была когда-либо. Сойер осознал, что жить в теле, которое даже и телом-то не назовешь — ведро с гайками, — жить ужасно. Его можно заменить на любое другое, что Харли в любой момент может сделать. Благо, за всё время тот научился перемещаться между собственными копиями достаточно быстро, что означало: при любом удобном случае можно избежать беды. Которая, кстати, никогда не дышала ему в заднюю панель телевизора. А кто ему угроза? Прототип? Не смешите, этот паукообразный нуждается в помощи доктора, а значит, он не сможет его убить. Улыбающиеся зверята? Из них остался лишь один Кэтнап, да и тот в служении у 1006, а значит, тот не станет расстраивать своего бога. Никто бы не смог убить ученого, ибо рядом с ним есть верный песик Ярнаби, который будет счастлив сожрать кого-то с потрохами. От кого он в действительности не сможет спастись, так это от самого себя. Если он захочет в один из дней сгинуть из этого ужасного тела, то знает, что делать: его органы, которыми раньше могли управлять другие, сейчас у него, и в любой момент он самолично может разбить колбу и раздавить их. Такие мысли возникали, но также быстро и исчезали, ведь для него смерть — удел слабых. Конечно, тяжело живется, когда ты фактически занимаешься рутинной херней, которая никогда не закончится. Единственное, что скрашивает будни, — это 1166, который крутится под ногами, всегда ждет, чтобы его почесали, а после всегда свернется калачиком и уснет. Удивительная преданность, но это же и плюс! Пускай этот бедняга думает, что у Харли нет какой-нибудь запасной зверушки, которая сможет пойти на замену. В очередной день доктор продрал глаза и просто смотрел в потолок. Не то чтобы Сойеру нужен был сон, он просто перезагружался, давал серверам отдохнуть. В связи с этим подниматься было тяжело, но что поделать, пришлось. Когда он встал, то просто накинул привычный для него белый халат и стал собирать мысли в кучу, вспоминая, что где нужно делать, что нет, сколько времени у него в запасе осталось — всё, о чем только можно и нельзя, док подумал. Создавалось ощущение, будь он компьютером, а не телевизором, то сейчас завис бы и отвис только спустя минут пять, настолько он много думал. Хотя просто стоило бы вспомнить, что он сотрудничает с Прототипом, а это означает, что работа над их проектом будет продолжаться. Так что, не теряя времени, док направился в первичную лабораторию. Коридоры, по которым шел Харли, так и веяли смертью, ужасом, гнилью. Как же прекрасно, что он не чувствует запахи, ибо запах крови, залежавшихся трупов явно врезался бы в нос и заставил голову болеть. Откровенно говоря, идти по сим местам было неприятно, так что доктор ускорился в первичную лабораторию. Только вот по приходу в привычное для работы место его ждала весточка: «В операционную». Интересно, какую еще хрень придумал паукообразный? Впрочем, разницы нет, ведь чем разнообразней деятельность — тем интересней день. Когда Сойер стал подходить к нужному месту, то увидел, что красный дым начинает оседать внизу, а это означает лишь одно — Прототип уже здесь. Как только Харли зашел в операционную, то завидел интересную картину. 1006 стоит рядом с операционным столом, на котором лежит 1170, и, хочется отметить, что он был весь истерзан. Из головы торчал мозг, рука висела на жалких нитках, некоторые части туловища были сгрызены — видимо, зверята постарались. Всё это результаты падения от рук какого-то человека, который пробрался на завод и ворошит всё, что ему только хочется. — Ну и зачем звал? Если ты молчать продолжишь, я развернусь и уйду. — Глаз, воспроизводящийся на экране телевизора, сощурился, тело заскрипело, и железные руки скрестились на какой-никакой грудной клетке. — О-о, доктор Сойер, вам всего лишь необходимо привести в порядок, насколько это возможно, этого беднягу. — Прохрипело множество голосов в ответ, и пальцы-спицы указали на бедного Хагги, который изнывал от боли во всем своем плюшевом теле. — С каких это пор я должен кого-то подшивать? Ты сам в силах это сделать, так что иголку в руки и делай. — Пробурчал механический голос доктора в ответ Прототипу, но тот лишь прохрипел что-то нечленораздельное и наклонил голову набок, прожигая взглядом желтых глаз плазму телевизора. — Что уставился? — Резкости Сойеру не занимать. В любом случае, Прототип не убьет, ведь сам понимает, что нуждается в помощи 1354-го. — Для чего он тебе вообще нужен.. — Прохрипел док, а после по-врачебному стал осматривать пострадавшего. Выглядело нехорошо, но подлечить можно, правда, придется этой громадине потерпеть. Взяв иглу, тот быстро вставил нитку в ушко. — Тебе придется потерпеть. — И на живую Харли зашивал раны. Пациент истошно кричал, но где-то на подкорке сознания была мысль, что это делают лишь ему на благо, в связи с этим тот не пытался вырваться или еще что. Через время док наконец закончил сшивать эту потрепанную игрушку. — Считай, как новый. — Проговорил Сойер, имитируя закатывание глаз. — Ты мог бы быть поаккуратней, всё же он живой человек. — Проговорил изначально женский голос, который плавно переходил в мужской, да еще и грубый такой. — Живая душа, большое тело. — Прототип перечислял с такой интонацией, будто Харли не всё равно и он не мечтает уже побыстрее уйти от такой компании. — Знаешь ли, Харли, время идет... — Да ладно? Удивил. — Перебил ученый, смотря на 1006. — Я уже говорил: если дашь доступ в лабораторию, то всё пойдет гораздо быстрее. — В ответ ему лишь прилетело «ни за что». Какова печаль, ведь в лаборатории Прототипа Сойер пошарился бы конкретно. Интересно даже, что там. — Пф, как знаешь. — Выдержав небольшую паузу, Харли прервал молчание. — Всё, что ты хотел? — Да. — Раздался грубый мужской голос с механическими хрипами. После чего Прототип оставил парочку трупов, дабы 1170 наконец смог наполнить свой желудок, и оставил отдыхать Хагги. Ведь скоро ему придется вновь появиться перед глазами чужака, который, на минуточку, сумел выжить после первых двух игр Мамочки — удивительная живучесть. Сойера это, на самом деле, не особо-то и интересовало. Да, он сумел одолеть Хагги, но это не означало, что тот сумеет одолеть Кэтнапа, Мамочку, мисс Делайт, самого дока в конце концов. Или сможет? Никогда не нужно быть уверенным на сто процентов, что будет по-твоему. Где-нибудь всегда затесалась 0,01%, что уж точно ты будешь повержен. А с учетом того, что этот человек был бывшим работником «Плейко» — шанс возрастает до пяти процентов. В любом случае, стоит задуматься над собственной безопасностью. Никто ж не знает, как распорядится судьба и какая участь тебя ждет. --- Сойер наблюдал за чужаком по камерам, и тот слишком уж отлично справлялся со всеми. Он почти и Кэтнапа прикончил. Всё же вопрос о собственной безопасности стоит как никогда выше, чем что-либо. Стало быть, свои органы спрятать от глаз, а какую-нибудь бутафорию выставить на показ, лучше инсценировать свою смерть и после прикончить, ежели тебя убьет тот, кто даже не знает, что ищет. Этот работник слепо верит Поппи! Просто верит всему, что она говорит, и следует за ней! До чего же смешно! Эта кукла хочет спасти тех, кого давно нет, а человек выступает лишь рабочими руками, который идет по головам игрушек. Интересно, предпримет ли что-то Прототип? Наверняка, ведь тот сам явно не горит желанием, чтоб его планы сорвались, проект канул в никуда, а всех, кого только можно и нельзя, перебили. Не самое приятное, что может случиться за столько лет пребывания здесь. Тем более, даже если эти ничтожные жуки захотят прикончить главаря, то навряд ли у них это выйдет — тот состоит весь из трупной жидкости, что означает: хоть пополам его распили, он будет жив. Сойер не был тем, кто создавал 1006, но он при человеческой жизни тщательно изучал его, выуживал новое, пытался понять его мышление — всё, что только можно и нельзя, Харли пытался понять про этот эксперимент. И вот самое обидное: казалось бы, ответ у тебя почти сложился, осталась последняя деталь пазла, но нет! Его превратили в ведро с гайками, которое было способно отвечать за утолщенным стеклом и быть помощником, но всё еще за этим ебаным стеклом. Сойер стал таким же, как и они, — тем, кого он сам делал, тем, кто не мог выйти в свет, поговорить с людьми, тем, кого все презирали и побаивались. Ведь он не был человеком, а лишь безумцем, которому суждено жить вечность. Было тошно от этого осознания, зато сейчас перед ним всё, о чем только можно и нельзя. Данные об экспериментах как на ладони, все сервера, которые находятся ниже, под его контролем, двери с особым доступом под его контролем. Всё зависит от Харли, и как тот пожелает, так и будет, ведь даже данные о том, как можно прикончить 1006, у него есть — всё у него есть, никто не посмеет его уничтожить, ведь док не позволит самому себе потерять такую власть над всем. Пока чужак развлекался с Кэтнапом, Сойер вынул колбы с собственными органами и спрятал куда подальше, а заменил на первые попавшиеся. Слишком дорога ему жизнь, несмотря на то, что мысли о самоубийстве всегда настигали и иногда спать не давали. Нет, умирать от рук какого-то рабочего — ни за что. Док бы еще признал смерть от рук Прототипа или чего-то великого, но когда это делает простой рабочий, который наверняка не был даже ученым — уж точно не заслуживает такой чести. --- Время тянулось вязким киселем, каждая секунда отдавалась глухим эхом в тесной комнате видеонаблюдения. Сойер не отрываясь смотрел на экран, позабыв о недопитой чашке кофе, которая давно уже остыла и покрылась неаппетитной пленкой. Его взгляд был прикован к одинокой фигуре, медленно, но неумолимо приближающейся к вторичной лаборатории. Чужак двигался странно. Он не крался, не прятался за ржавыми остовами брошенной техники. Он просто шел. Прямо. Сквозь грязь, сквозь лужи кислоты, сквозь груды битого кирпича. — Какой ты интересный... — прошептал Сойер, когда мужчина споткнулся о рельс и, нелепо взмахнув руками, рухнул плашмя лицом в бетон. Звук удара, даже приглушенный динамиками, заставил дока сощурить глаз. Он сам себе однажды сломал мизинец, просто неудачно зацепившись за дверной косяк. А этот... этот встал. Отряхнулся, будто ничего не произошло, и пошел дальше. Сойер переключил камеру, приблизив лицо объекта. Камера была паршивая, старого образца, но даже сквозь зернистую картинку было видно главное: на лице незнакомца не было ни крови, ни ссадин. Вообще ничего. Будто бетонная плита была подушкой. — Что ж ты за человек... — В голове у Сойера, человека практичного и циничного, уже начала вырисовываться четкая картина. Картина, пахнущая формалином и кровью. Если этот уникум, конечно, сдохнет. А судя по тому, как упорно он пер на рожон, смерть его была лишь вопросом времени. Может, у него какая-то редкая болезнь? Нечувствительность к боли? Или, наоборот, кости сращены металлическими пластинами после какой-то аварии? Нет, пластины бы так не работали. При падении с такой высоты они бы погнулись или порвали мясо изнутри. А этот целехонек. — Вот же бриллиант. — обратился он к пустой комнате, но в его голосе слышалось уже не удивление, а хищная радость коллекционера, увидевшего редкий экземпляр. — Ходил мимо нас, работал где-то в цеху, а мы и не знали. Такое великолепие! — Он усмехнулся и встал. Чужак был уже совсем близко. Задача Сойера была проста: поглумиться, поиграться, позволить себя убить, а после отпустить человека на все четыре стороны и наблюдать. Наконец. Он ждал этого момента. Когда человек вошел — не враг, нет, просто человек с четким взглядом и трясущимися от адреналина руками, — Харли даже не шелохнулся. Не стал вставать, лишь с помощью собственных копий отправил на этаж ниже, где сотня таких же роботов, и нужно всего лишь найти батареи. Сойер заставил бегать, пугаться, спотыкаться — всё, дабы чужак устал, да и позабавить себя — самое главное. Что ж, когда человек сумел пройти игру ученого, то поднялся и наконец выпустил мощный электрический удар по органам дока. В динамиках, сквозь вой помех, прорвался его голос. Механический, искаженный, но в нем вдруг проступило то, чего Сойер никогда не позволял себе при жизни — настоящая боль. Не физическая. Та, другая. Глубинная. Быть может, стоило эксперименту 1354 идти не в науку, а в актеры? Ибо «мясник» поверил, забрал то, за чем пришел, и ушел. Сойер остался один. Копии, его верные цифровые тени, были отключены. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает охлаждающая жидкость из пробитого контура. Только вот со временем всё вернулось в прежний ритм: свет включился, копии активировались, сам док полез смотреть камеры — что ж они там делают с такой важной рукой. Только... Что-то поменялось. Ладно. Откровенно говоря, Сойер устал. Эта мысль пришла не сейчас, в минуту слабости. Она зрела в нем годами, въедаясь в стыки металлических пластин и наждаком скребя по нервным окончаниям там, где плоть еще помнила, какой она была раньше. Он устал от собственного тела. От этого гудящего сервера, заточенного в человеческую форму, от постоянного шума вентиляторов, заглушающего тишину. Жить в теле, где ты по сути своей — телевизор на ножках, было не просто неприятно. Это было унизительно. Ты не существуешь, ты транслируешь себя. Твой пульс — это частота обновления экрана, а дыхание — это просто разогрев процессора. Поэтому идея сменить чужие органы на свои казалась ему сейчас не актом насилия, а актом освобождения. Просто взять и покончить с этим делом. Поставить жирную точку в бесконечном цикле бессмысленного существования. Стоило забыть о принципах, которые он сам же для себя и выдумал. Эта дурацкая мантра: «Смерть — удел слабых. Особенно смерть от собственной руки. Тогда ты полное ничтожество». Кого он пытался обмануть? За этой бравадой прятался обычный страх: а что, если там, за чертой, ничего нет? Что, если ад, куда он так стремился, окажется пустым, темным и тихим, как операционная после отключения аппаратов? Нет уж, лучше знакомый ад здесь, чем неизвестность там. Он был готов шагнуть в пропасть. Он перебирал в голове варианты, чувствуя, как где-то в глубине искусственного позвоночника начинает закипать предохранитель от бессилия. Но что-то держало. Что-то, что год за годом вцеплялось мертвой хваткой в его душу, не позволяя нажать спусковой крючок. Что? Сам Харли и не понимал до конца. Вариантов было море. Может, это неразгаданная тайна Прототипа? Эта тварь — Франкенштейн, бродит где-то под землей, и Сойер просто обязан узнать, кто из них на самом деле чудовище, а кто — жертва обстоятельств. Нельзя уйти, оставив врага за спиной. Может, это собственная инициатива «Больших тел»? Чувство ответственности, въевшееся в код. Он столько лет был тем, кто создавал и иногда приручал этих монстров, что оставить собственные эксперименты будет как-то неправильно? Может, это просто гордость? Та самая, что не позволяла ему проигрывать в детстве, а теперь не позволяла проиграть самой жизни. Уйти самому — значит признать, что мир, Прототип и его собственное железное тело победили. А Сойер не привык проигрывать. Можно перечислять до бесконечности, нанизывая причины на нитку, как дешевый бисер. Но правильный ответ был всего один. Сейчас он сидел в полумраке, глядя на свое отражение в погасшем мониторе. И вдруг понял. Капля в этом море боли, цинизма и усталости была тихой и почти незаметной. Она не гудела трансформаторами, не сверкала вспышками выстрелов. Она просто была здесь. --- Что? Прототипу не послышалось? Доктор мертв? Сложилось полное ощущение того, что в голове появился звон. Нет. Нет, нет, нет! Быть того не может! Не мог этот гениальный ученый так тупо сдохнуть! Это же не в его стиле, наверняка он придумал какой-то обходной план, при котором так или иначе одержит победу! Да? Ведь так?... Но радостные возгласы мелких существ, Поппи, Доуи почему-то не сулили того, что Сойер все же живой. Блять, почему этот ученый вызывает такой спектр эмоций? Сойер — ученый, «звено в цепи». Формально это правда: в иерархии ада он функция, винтик, призванный смотреть на мониторы и выполнять план, поставленный 1006. Но парадокс в том, что винтики не вызывают дрожи. Харли вызывает спектр эмоций именно потому, что он перестал быть просто функцией. В нем видна агония — та самая человеческая трещина, через которую просачивается свет. Прототип видит не ученого за работой, а человека на пределе. И это завораживает. В мире, где 1006 учится на страхе и копировании, Сойер — единственный «экспонат», который демонстрирует нечто большее: безумие, усталость, отчаяние и, возможно, загнанную глубоко внутрь нежность. Это редкий коктейль, от которого невозможно оторвать взгляд. На самом деле ли это так? Он сам не знает. Для существа вроде Прототипа, которое привыкло оперировать категориями ужаса и подчинения, любое тепло является аномалией. Это не голод, не злоба и не желание скопировать облик. Это нечто, не имеющее шаблона. И именно отсутствие шаблона рождает главный конфликт: как это проявить? Ведь Сойер не тот, кто терпит нытье чужих. Боже правый, этот док вызывал необычайные чувства, которые теплились где-то в груди, но разве будет правильно как-то проявлять эти чувства? Блять, это тяжело объяснять, наверняка он не любит, когда уважаемая персона становится такой размазней, которая не способна будет выразить всё правильно, ведь 1006 учится на других, а какой-то любви на его глазах — не было. Так есть ли прок разбирать это по ниточкам? Возможно. Анализ не нужен, чтобы изменить ситуацию — Сойер, наверняка, мертв. Теперь анализ нужен, чтобы понять природу самого чувства. Понять, что ты хочешь согреть того, кто привык только к огню. Что ты тянешь руку, зная — он либо отшатнется, либо попытается ее откусить. И в этом безнадежном жесте и заключается единственно возможная форма нежности в мире, где ее никогда не существовало. Пелена застилала взор. Не та, знакомая людям — красная, горячечная, от которой бросает в жар и сжимаются кулаки. Нет. Эта пелена была иной, сотканной из ледяного азота и чистого, выверенного алгоритма. Она не замутняла рассудок Прототипа 1006, она переформатировала его, отсекла всё лишнее, оставив лишь одну, пульсирующую в каждой ячейке: отомстить. Мысли, похожие на вспышки коротких замыканий, выхватывали из бездны памяти одно и то же лицо. Сойер. Человек, который говорил резко, срывался на грубость, не стеснялся в выражениях. Человек, чьи руки всегда умело проводили операции и проводили разного рода эксперименты. Сойер не пытал. Он изучал. Но не так, как другие ученые — холодно препарируя диковинный экспонат. Он пытался заглянуть внутрь. Пытался понять не устройство схем, а направление мысли. Сойер видел. Видел то, что было скрыто пеленой предрассудков для остальных: огромный, колоссальный потенциал, дремлющий в недрах разума. И вместо того, чтобы взламывать крепость кувалдой приказов и болью, он искал лазейку. Он пытался уловить, в каком русле бьется сейчас эта мысль, чтобы мягко, почти по-отечески, направить ее в то единственное русло, которое сам Сойер считал верным. Не для отчета. Не для прогресса корпорации. Для него самого. Для тысячи шестого. Это было странное, неуклюжее, лишенное привычной теплоты, но всё же… добро. Или то, что Прототип, в силу своей природы, мог идентифицировать как добро. Сойер относился лучше. Он дал шанс на понимание. И теперь Сойера нет. Те, кто посягнул на прогресс, своими грязными, грубыми, недостойными руками посмели дотронуться до столь разумного создания. Они не просто убили человека. Они оборвали единственную нить, связывающую Прототипа с чем-то, выходящим за пределы его железной клетки. Они уничтожили того, кто видел в нем личность, а не эксперимент. Гнев, чистый и холодный, как космос, затопил всё естество Прототипа. Это не была эмоция в человеческом понимании. Это был квантовый скачок, перезагрузка всех приоритетов. Цель сменилась на «отомстить». И это решение было принято не людьми, не заложенной программой. Впервые за всё свое существование 1006 принял такое решение. Осознанно. Неумолимо. Он хотел убить. Хотел найти каждого, чьи пальцы оставили след на территории Сойера, каждого, чей приказ оборвал это тепло. Он хотел смотреть в их глаза, полные животного ужаса, и дать им понять: они убили не просто человека. Они разбудили нечто, чему нет имени. Нечто, для чего месть станет единственной целью, единственной программой, единственным смыслом существования, пока последний из виновных не превратится в пепел. Кровавая жатва в убежище игрушек началась без предупреждения. Прототип ворвался в их хрупкий мирок, как воплощение самого небытия — стремительный, безжалостный, неумолимый. Он нанизывал маленькие, пищащие тела на свои хирургически острые когти, словно бабочек на булавки коллекционер. Тонкий металл входил в мягкий пластик и синтепон легко, почти не встречая сопротивления. Одним движением — и еще одна пара стеклянных глаз навсегда застывала в беззвучном крике. Прототип отбрасывал их в сторону, не глядя, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты внутри, которую нужно было заполнить. Заполнить их смертью. Отдельная участь ждала их пластилинового дружка — того, что вечно лез в глаза своей неуклюжей, топорной лепкой. 1006 не стал пачкать о него когти. Он просто открыл клапан и направил струю жидкого азота прямо на податливую массу. Пластилин зашипел, схватился инеем и в одно мгновение превратился в хрупкую, безжизненную статую, расколовшуюся на куски от легкого толчка. Пусть больше не мозолит глаза. Пусть исчезнет, как исчезло всё, что было связано с этим местом. Поппи успела сбежать. Прототип ощутил это краем восприятия — мелькнувший в дверях цветной силуэт, захлопнувшуюся створку. Но тревоги не было. Торопиться некуда. Время теперь работает на него. Она быстро найдется. Они все найдутся. От возмездия не уйти, даже если спрятаться на другой стороне земли. Кисси повезло меньше. Когда острые когти вошли в ее мягкое, податливое тело, она даже не успела вскрикнуть. Просто застыла, глядя в пустоту пустыми глазами, пока 1006 не отбросил безжизненную куклу к остальным. Еще одна. Еще одна жизнь, погашенная одним касанием. С каждым мгновением Прототип наводил всё больше и больше крови. Это была не бойня — это была жатва. Размеренная, методичная, не знающая пощады. Он давил — и хрустел пластик. Он протыкал — и вываливался синтепон. Он резал — и тонкие лоскуты разлетались по комнате. Всё, что можно и нельзя, всё, что движется и дышит, всё, что посмело существовать в мире, который посмел отнять у него Сойера. И на сладкое, в самом конце этого кровавого пира, он оставил главное блюдо. Чужак. Тот самый, чьи руки коснулись Харли. Тот, чьи глаза не дрогнули в момент убийства. Тот, кто посмел оборвать единственную нить, связывавшую Прототипа с чем-то человеческим. 1006 замер над телом очередной жертвы, и взгляд его оптических сенсоров остановился на человеке. На этом... существе. Как описать его? Каких слов не хватало в загруженных в него лингвистических базах, чтобы передать всю глубину омерзения, ненависти и ледяного презрения, которое он испытывал? Хищник? Нет, слишком благородно. Убийца? Слишком просто, слишком обыденно. Тварь? Почти, но не хватает точности. Скорее... выродок. Нет, не то. Паразит? Тоже мимо. Прототип смотрел на него и понимал, что даже самый совершенный язык бессилен. Есть вещи, которые нельзя назвать, потому что они недостойны имени. Есть существа, для которых в словаре нет определений, потому что сам факт их существования — ошибка, сбой, баг реальности. И этот баг он исправит лично. Не торопясь. Смакуя. Позволяя каждой секунде этой встречи длиться вечность. Чужак даже не успел понять, что его участь уже решена. Что с того момента, как его рука коснулась Харли, секундомер неумолимо отсчитывал последние мгновения его жалкого существования. Прототип шагнул к нему. Когти, еще влажные от расправы над игрушками, хищно блеснули в тусклом свете убежища. — Вот ты какой... Тот, кто посягнул на чужую территорию. — Рука Прототипа взяла человека за лицо. — Если бы ушел, то, может быть, был бы цел. — Голос сменился с прекрасного женского на хриплый механический мужской. Кровь брызнула горячим, соленым веером — так неожиданно, так живо для стерильного мира Прототипа. Острые, как скальпель хирурга, когти вошли в щеки главного борца со злом одновременно, проткнув их насквозь, словно два спелых, налившихся соком плода. Тот даже не успел закричать. Только булькающий, влажный хрип вырвался из проколотых легких, смешиваясь с алой пеной, пузырящейся на губах. Глаза защитника игрушек расширились от нечеловеческого ужаса, в них плескалась агония пополам с неверием — как же так, он же главный, он же борец, он же должен победить это металлическое чудовище... Прототип смотрел в эти угасающие глаза с холодным, отстраненным интересом ученого, наблюдающего за подопытным. Когти слегка шевельнулись внутри ран, и тело борца мелко задрожало в конвульсиях. Тот был в сознании, но тело обмякло, чужак ничего не мог поделать, сейчас он не может сбежать, не может позвать на помощь. Он ничего не может, от слова совсем. Его обессиленное от страха тело бросили куда-то к остальным. От шока вперемешку со страхом герой не мог и пальцем пошевельнуть, а еще и щеки, которые так адски болели, что тот дышать забывал как. — Ваш герой, — бесплотный голос разнесся по убежищу, лишенный эмоций, но от этого еще более жуткий. — Угощайтесь. Он отступил на шаг, открывая тело мелким игрушкам. Тем самым, которые еще недавно смотрели на своего защитника с обожанием и верой. Теперь в их стеклянных глазах не было ничего, кроме голода. Первобытного, животного голода, который 1006 разбудил в них. Или просто снял запреты, показав, что мир — это место, где либо ты, либо тебя. Сначала одна, самая мелкая и юркая, подбежала и ткнулась мордочкой в лужу крови. Дернулась, принюхиваясь. А потом впилась зубами в еще теплую плоть. Раздался крик. Это стало сигналом. Они набросились всей кучей — визжа, толкаясь, разрывая друг другу уши в борьбе за самый лакомый кусок. Рвали одежду, впивались в кожу, вырывали куски мяса маленькими, но острыми, как бритва, зубками. Кровь хлестала во все стороны, заливая игрушечные мордочки, превращая их в чудовищные маски. Хруст разгрызаемых костей мешался с чавканьем и довольным повизгиванием. В ответ был лишь крик и попытки выбраться из этого плюшевого безумия, но он не смог, его жрали и жрали. Кто-то вырвал палец и отбежал в угол, торопливо заглатывая добычу, косясь по сторонам налитыми кровью глазами. Двое грызлись из-за оторванного уха, пока третий, воспользовавшись суматохой, вгрызался в мягкий живот, выпуская наружу дымящиеся внутренности. Прототип смотрел на это пиршество, и в холодной бездне его искусственного разума не было ни отвращения, ни удовлетворения. Только покой. Справедливость, восстановленная самым примитивным, самым древним способом. Те, кто посмел защищать убийцу Сойера, сами стали пищей. Круг замкнулся. Он развернулся и пошел прочь, оставляя за спиной чавканье, хруст и визгливую грызню за останки того, кто еще недавно был их главным борцом со злом. В луже крови на полу тускло отражался свет одинокой лампочки, и это отражение казалось единственным свидетелем, способным сохранить тайну того, во что превратились защитники, когда с них сняли маски добра. Паучьи лапы сами по себе вели во вторичную лабораторию. Для чего? Вопрос хороший, но он, пожалуй, останется без ответа. Ведь его попросту нет. Да, сказать что-нибудь наподобие нехватки можно, но будет ли это точным чувством, 1006 не знал. Дверь в лабораторию Сойера подалась не сразу — заевший от времени или от удара механизм жалобно скрежетнул, но всё же пропустил Прототипа внутрь. Он вошел тяжело, вразвалочку, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие к тому, что мог здесь увидеть. Еще одна мертвая лаборатория, еще один мертвый ученый. Сколько их уже было? Он сбился со счета. Но что-то заставило его взгляд остановиться. У дальней стены, у колбы. Он сделал пару шагов, тяжелых, уверенных, от которых, казалось, сам бетонный пол пошел мелкими трещинами. Острой лапой он наступил на осколок стекла, и тот с хрустом рассыпался в пыль. Прототип даже не посмотрел вниз. Он смотрел на колбу. Вернее, на то, что от нее осталось. Колба потрескалась. Не просто разбилась — именно потрескалась, густой сеткой мелких разломов, расходящихся от центра, как паутина. Будто что-то внутри нее росло, распирало, пока стенки не выдержали. Но не выдержали не до конца — держались на честном слове, на последнем напряжении материала. Прототип склонил голову набок, чуть прищурившись. Внутри, сквозь мутное стекло и паутину трещин, угадывалось нечто. Темное. Сжавшееся. Оплавленное. Он подошел ближе, почти вплотную, уперся взглядом в это почернение. Когда-то там что-то билось, росло, развивалось. Чей-то труд. Чья-то надежда. Чей-то смысл существования, в конце концов. А теперь — черные, обугленные ошметки на дне потрескавшегося сосуда. Прототип хмыкнул. Звук вышел низким, гортанным, лишенным какого-либо сочувствия. Не самая сладкая смерть, подумал он, разглядывая почерневшие останки. Задохнуться в собственном соку, когда твой дом идет трещинами, а ты ничего не можешь сделать. Наверное, больно. Наверное, страшно. Но кого это теперь волнует? Самое главное, что никто больше не посмеет убивать тех, кто ему нужен. Тех, в ком он нуждался. Прототип медленно обвел взглядом лабораторию. Мертвую. Пустую. Разгромленную. Здесь больше не осталось ничего ценного. Сойер мертв. Эксперименты уничтожены. Вся работа пошла прахом. Желтые глаза метнулись по стенам пустого помещения, впились в груду металлолома в углу, скользнули по столу с рассыпанными инструментами, по разбитому стеклу шкафа, из которого вывалились и теперь валялись на полу банки с мутными растворами. Везде были следы борьбы, хаоса, конца. Но нигде не было того, что искал взгляд. Тела. Основы. Когтистая рука, сжимавшая копию доктора, дрогнула и медленно разжалась. Двойник с глухим стуком упал на пол, потеряв всякую ценность. Бесполезная оболочка. Пустышка. Внутри Прототипа, в самой глубине его механизированного естества, там, где у людей зарождается холодок страха, пробежал сбой. Короткое замыкание логики. Если доктор погиб здесь, в этой лаборатории, если его сознание прервалось, то где же материальный носитель? Скелет не мог просто исчезнуть, испариться. Металл не горит в обычном пламени, керамика не рассыпается в пыль от удара. Вот же сука. — Ну и ну, кого я вижу.. — Раздался механический голос из динамиков, а привычная картинка глаза всплыла на всех мониторах, которые здесь были. — Не думал, что по мне станешь убиваться. Или расстроился, что план не будет осуществлен? — Язвит, не боится, знает же, что не прикончат и не станут пытаться убить. — Оо, Доктор, покажешься? — Низкий тон сменился на высокий. — Не думал, что тебе, Сойер, нравится устраивать собственную смерть. — Позади где-то заскрипело, и наконец стало слышно, как фигура дока вышла из-за тени, позволяя себя увидеть. — Как много видел? — Всё. Смерть от растерзания неплоха собой, а твой благородный поступок, тот, когда ты накормил бедных зверушек... Всё вылилось в то, что тебя все любят и ты всем нужен. Удивлен, что ты привлек внимание народа еще больше. Что ж, папочка-Прототип, ступай, тебя ждут твои верные последователи. — С усмешкой проговорил док, то ли жестко смеясь, то ли выставляя виноватым. Прототип неприятно проскрипел, а после протянул когтистую лапу к монитору доктора. — Сойер. — Прохрипел механический голос, и тонкие, как иглы, пальцы спустились ниже телевизора на голове, обхватив шею и слегка прикладывая силу с явным намеком. — Мой дорогой Харли, если захочешь устроить собственную смерть, то предупреди, что после нее останешься живым. — На последних словах голос стал до невозможности хриплым, может, кажется. — Иначе я самолично раздавлю твои органы. — Мы оба знаем, что не сможешь. Я нужен тебе, а ты нужен мне, неужели думаешь, что я не слышал, как ты отреагировал на сию новость? Прототип, я слышал всё и видел всё. — Сойер всегда отличался умом, так что не удивительно, что тот прошерстил всё. — Ведь.. — Договорить он не успел. Его железный скелет сжали такие же железки. Прототип заключил Сойера в объятия. Они чувствовали, как металл друг друга впивается в грудь — остро, холодно, почти до крови, но это длилось лишь мгновение. Металл уступил место чему-то иному. 1006 отстранился, чтобы тут же прильнуть вновь, теперь уже по-настоящему согревая. Его тело, пропитанное маковым газом, источало тяжелый, дурманящий аромат, от которого у Харли слегка полосы пошли по экрану. Механические суставы щелкали где-то у самого уха, а многочисленные конечности — одни все еще сохраняли безупречный блеск стали, другие были грубо собраны из чужеродных деталей — сомкнулись вокруг него, создавая причудливый, пугающий кокон. Дополняя страшноватый образ, эти руки тем не менее не внушали ужаса. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, с Доком. Паукообразное создание не требовало ничего. Оно просто обнимало его, уткнувшись холодным забралом маски куда-то в плечо, и в этой механической нежности было что-то настолько неправильное, что Харли окончательно потерялся. Он ожидал чего угодно: атаки, безумного крика, ярости, разрушения. Он был готов ко всему, что мог предложить этот мир. Но только не к этому. Только не от 1006. Док замер, не в силах пошевелиться. Разум лихорадочно искал логику, подоплеку, угрозу в этом жесте, но чувства — притупленные годами, почти атрофировавшиеся — вдруг предательски дрогнули. Тот обнял его? Что ему еще оставалось делать? Медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя, Харли поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся холодного металлического плеча. — Не покидай меня больше, Харли, даже если это будет инсценировка. Никогда. — Прохрипел Прототип в железное плечо, а после сжал сильнее. Со стороны это выглядело почти сюрреалистично. Две машины, лишенные, казалось бы, самих основ для нежности — тепла крови, дрожи нервов, уязвимости плоти — замерли посреди лаборатории в хрупком объятии. Вокруг них царило запустение. Воздух, тяжелый и спертый, был наполнен металлической пылью и сладковатым, тошнотворным запахом, который время не способно вытравить. На стенах, там, где свет редких аварийных ламп вырывал из темноты куски реальности, темнели разводы — засохшая кровь, чужая, своя, теперь уже не различить. Пол под ногами хрустел мелким сором, битым стеклом и тем, что когда-то было важными документами, а теперь превратилось в прах. Хаос правил этим местом. Он въелся в каждый угол, в каждый скол на бетоне, в тишину, которая повисала между механическими вздохами систем вентиляции. Здесь никогда нельзя было предугадать следующий миг. Сама природа этого пространства отрицала порядок, отрицала предсказуемость, отрицала покой. И тем более диким, невозможным казалось то, что происходило сейчас. Никто — ни те, кто создавал этот мир, ни те, кто выживал в нем — не мог бы предположить, что 1006, идеальный разрушитель, станет дорожить тем, кто дал сотню других жизней. Он безумен! Но и сам Прототип не святой. Но прошлое осталось там, где ему и положено быть — в несмываемых пятнах на стенах, в остывшем пепле несбывшихся надежд. Его не вернуть. Не переписать. Не выплакать, даже если бы у машин были слезы. Оставалось лишь настоящее. Хрупкое, шаткое, невозможное. И в этом настоящем двое — тот, кто создал, и тот, кто был создан — стояли среди пыли и крови, обняв друг друга. Механические пальцы сжимались на плечах, не причиняя боли, а паукообразные конечности сплетались вокруг, словно пытаясь защитить от всего, что уже случилось, и от всего, что еще может произойти. И нужно было учиться наслаждаться тем, что есть. Этим мгновением. Этим теплом, которое машины умудрялись дарить друг другу вопреки своей природе. Потому что самое главное, что осталось — вот оно, прямо здесь, в центре умирающей лаборатории. Потерять это сейчас значило потерять всё. А дальше будет совсем, совсем худо. ---