Перцовый пластырь

Он назовёт его занозой в заднице и, в принципе, в таком случае даже удивит своим скудным словарным запасом. Ойкава — что угодно, в том числе и заноза в заднице. Неожиданная, поначалу почему-то незаметная, а потом — очень неприятная. Он постоянно липнет, как мокрая футболка под конец тренировки, особенно летом — футболка липнет, если что. Ойкава умывается холодной водой, убирает прядки волнистых волос и по-хитрому прищуривается. Ставит подножку при выходе из зала, пытается дотронуться до чистой, сегодня утром помытой головы («Только попробуй, идиот, я тебя, блять, закопаю рядом с рисовыми полями, чтобы потом жаловались на ужасный вкус»). Ойкава был на позитиве («Я же только удобрю неплодородную почву, Ива-чан»). Иваизуми раздражался («Да и слава Богу»). Он жался к нему сам, жался на перемене перед английским, жался, когда пытался дотянуться до последней бутылки с водой, пока тот показывал Хаджиме смешные картинки или переписки (мысленно он всё ещё критиковал Ойкаву за это), старался держаться рядом, когда они играли тренировочные матчи против сильных команд. А Ойкава лип только сильнее. Словно Иваизуми не сильный доигровщик и лучший друг, а волейбол. Ну, в общем, всегда крутился где-то поблизости. Когда Ойкавы нет, Хаджиме естественно был первым, кому: — А где этот болван? — Что, сегодня без самовлюблённых спичей? — Иваизуми-семпай, не подскажите, почему сегодня не пришёл Ойкава-семпай? Ну и конечно Хаджиме каждый раз каким-то образом знал, хоть и не интересовался. Не спрашивал, не названивал, просто переживал. Ведь Ойкаве только повод дай: он не только внятными сообщениями закидает, он настрочит целую лекцию, пришлёт кучу смайликов и торжественных речей, будто ногу при пробежке подвернул не он, а Хаджиме. Будто Иваизуми было нужно знать. Пожалуй, так и есть. Наверное. Знать-то как раз-таки было нужно. Если бы кто-то сказал Иваизуми, что Ойкава — это злокачественная болезнь, он бы с лёгкостью поверил. Поздним вечером, когда многие ребята, уставшие после интенсивной тренировки, свалили домой, Тоору больше по привычке, нежели действительно по собственному желанию, остался отрабатывать подачи. Он алел, тёр ладони друг о друга после сильных ударов, и выглядел (в хорошем смысле, вы только ничего не подумайте), как хорошо впитавшая в себя всю воду тряпка, которую бы хорошенько выжать и повесить сушиться на тёплом солнышке, перед этим постирав нежными руками, и осторожно, будто боясь причинить куску хлопковой ткани боль, за прищепки повесить на тонкую верёвку, оставляя до земли больше метра. Свежий воздух, горный пейзаж. Ойкава заслуживал того, чтобы ради него шли на подвиги. Иваизуми был готов эти подвиги совершать, но его никто не просил. Как будто ему нужно было разрешение. Хаджиме толкнул зависшего в своих мыслях Тоору в бок и, посмеиваясь, убежал в раздевалку: — Погнали домой уже, на сегодня хватит. Ойкава мигом догнал, и почему-то подошёл со спины, устало прижимая Иваизуми к мокрой груди. — Ты воняешь, отойди. — Ты, знаешь ли, тоже не цветами благоухаешь, Ива-чан, — Ойкава странно сжал руки в замок около сердца Хаджиме, тяжело выдохнул и отошёл, чтобы переодеться. — Ты пиздец странный сегодня, — всё же упустил мысль из собственной головы Хаджиме. — О, не только сегодня, спасибо, что заметил. Домой они шли с растаявшим мороженым в руках и бутылкой дурно пахнущей воды. Молча.

***

Ойкава почему-то любил странные мультики про вампиров и раздражать Иваизуми, причём далеко не всегда намеренно. — Я только голову помыл, убери свои грязные руки, — когда Ойкава тянулся погладить его по голове. — Ты вообще за погодой следишь? — когда в минусовую погоду он заявился в школу в джинсовой курточке. — Фу, блять, жри своё химикатное говно сам, я не буду убирать твою блевотину или держать волосы, — когда Дуракава напивался после странных вечеринок (однажды) или покупал в подозрительном комбини кучу ГМОшной ерунды за невообразимо маленькие суммы (многожды). Ойкава, как липучка на первых кроссовках в детстве, прилипал сильно и отлипал очень шумно. Он раздражал и прилипал. Раздражал своим липким поведением, раздражал нервную систему Иваизуми. Его нервные окончания, наверное, уже притупились за годы одних и тех же привычек-касаний Ойкавы. Но всё же сердце учащало биение каждый раз, что бы это ни значило. И когда это произошло в очередной раз, Хаджиме всё же понял, что это могло бы быть. Они остались на ночёвке в доме Иваизуми. По-обычному закупились «продуктом скрещивания химической дрисни и кошачьего ссанья», как ещё мягко выражался он на возмущения Ойкавы: «Почему не ядерно-розовая лапша?» («Потому что название «ядерная» говорит само за себя, имбецил»). Ойкава страшно не любил ужастики, не смотрел ни одну из частей «Пункта назначения», не читал Стивена Кинга. Он жалобно прижимался к Хаджиме, когда во втором фильме из грузовика посыпались брёвна. Дотерпел до первой смерти: примерно на двадцатой минуте, когда одному из персонажей металлическая лестница воткнулась в глаз, быстрым движением руки остановил дорожку воспроизведения, выпрямился и неуклюже посмотрел на Иваизуми. — Давай посмотрим что-нибудь другое? — Ладно, — без запинки согласился Хаджиме, в который раз уступая свою очередь выбора фильма. — Какую ты там комедию выбрал? — и весь оставшийся вечер, в полутёмной комнате с фиолетовым отливом глупого, невероятно тупого и дорогого ночника, который ему подарил Тоору, они в третий раз смотрели, как один простой парнишка из небогатой семьи помогал парализованному французскому богачу. Тоору смеялся, и, честно говоря, Хаджиме не знает, что из двух — беспомощные прижимания от страха или звонкий искренний смех — ему нравилось больше. Было ли это из-за неожиданно приятного освещения комнаты или оттого, что от Ойкавы вкусно пахло виноградным гелем для душа и прикольным лимонадом с манго — он не знает. Но под одеялом, которым Иваизуми любезно поделился с другом, было тепло, а на душе — хорошо. Жарко стало, когда Ойкава на середине комедии стал примыкать ещё ближе, душно — когда он ощущал движения чужих осторожных рук на груди. Ещё чуть-чуть, и персонажи фильма прыгнут с парашютом — или чем они там хотели заняться, что-то Хаджиме позабыл. Ещё чуть-чуть — и Ойкава уляжется на него всем своим весом, укрывая от всего на свете и согревая. Душно, но вроде бы окно оставили приоткрытым, жарко — но они залезли греться под одеяло. Иваизуми чистосердечно не помнит, как оказался на холодном полу, от встречи с которым открытая спина (футболка случайно закаталась) была спасена только кусочком одеяла. Ойкава сидел на нём, наклонившись и осторожно всматриваясь в заинтересованные, но такие же пугливые в этот момент глаза. Он аккуратно положил руку почти посередине живота и медленным движением повёл вверх, не доходя до шеи. Остановился, перестал вслушиваться в сбившееся дыхание, вновь посмотрел на Хаджиме. Горячо, было очень горячо. Иваизуми чувствовал, как жжётся где-то на его раскрасневшейся груди. Каждое прикосновение Ойкавы — как перцовый пластырь. Жжётся и чешется, отклеить хочется невероятно, но выздороветь — тоже. Ойкава дышит так же неровно, и громко, пугаясь то ли собственных вздохов, то ли заторможенной реакции того, кто на полу. Грудь зудит и гудит. Там, где-то внутри, сердце не слабенько стучит, а со всей мощи бьёт по колокольне и, наверное, наматывает такие круги, какие Хаджиме никогда не бегал на тренировках. «Отцепись», — говорит то, что зовётся кожей и сейчас горит нещадно. «Подержи ещё чуть-чуть, мне очень надо», — умоляет то, что на День Святого Валентина любят вырезать из красных и розовых бумажек. То, что сейчас делает сальто под слоями мышц и кожи. То, что зовётся сердцем. Может ли болезнь приносить удовольствие и боль? Ведь ты болен, пока не вылечишься, но чтобы вылечиться, тебе нужно пройти через страдания. И стать заново здоровым хочется, и оттянуть боль — тоже. А Иваизуми болен Ойкавой уже очень давно. И неизлечимо. — Ты что делаешь? — нарушает нелепую тишину Хаджиме. Ойкава дёргается и трясётся, но руку не отводит. — Слушаю твоё сердце. — И как оно? — Шумит. — Ну и славно. Иваизуми тянет Ойкаву на себя, случайно попадая носом в глаз. Тоору сначала цепенеет, но потом тихонечко, очень любя хихикает и сползает так, чтобы лицом к лицу, губа к губе — или немножко выше. Целует вроде бы умело, вроде бы — всё ещё боясь. Но очень искренне и желанно. Издаёт грудной стон, багровеет заметно даже в полумраке, пока Хаджиме искренне надеется, что его трясущиеся пальцы останутся незамеченными. Иваизуми надеялся, что Ойкава, такой полыхающий и хрупкий, такой родной и любимый, не отстанет никогда. Они бились пятками и носками, неловко посмеивались и стонали, пытаясь, всё-таки, приличия ради быть потише. Но ничего не получалось. Такого громкого и яркого человека, как Ойкава, нельзя любить тихо из уголка. Об этом обязательно надо дать знать всем. Сколько раз в их привычной раздевалке слышались звуки переодевания, но ещё никогда он не запоминал каждое действие Ойкавы, особенно — как тот снимает домашние шорты. По-убогому приглушённые вздохи и выдохи, приятное напряжение и невероятно ощутимое чувство счастья, протяни руку — и вот оно, румяное, с волистыми волосами и липкими, как и он сам ежедневно, руками, тесно прижималось к разгорячённому подростковому телу и смущённо (Ойкава, ты ли это?) отводило глаза при каждом интенсивном трении. Слишком счастливые для вечера четверга, даже не пятницы, они свалились друг с друга на холодный пол, который, впрочем, уже не казался таким ледяным, и восстанавливали сбитое поцелуями и прочими, до чего язык ещё пока не поворачивался сказать, вещами. — Отлепись, ты слишком горячий. — Ха, Ива-чан, даже ты это признал. Помятая подушка, на которой валялась дрожащая (теперь уже не от страха) рука Хаджиме, прилетела в кое-какую лохматую и вспотевшую голову очень точно.