Часть 1
22 февраля 2026 г., 17:44
В полумраке моей опочивальни, где даже свечи горят как-то исподволь, из чрева граммофона сочится сие... сие нечто. Рахманинов. "Симфонические танцы", opus 45, для двух фортепиано, Non Allegro. Но нет — это не просто музыка. Это — исповедь ада, облечённая в звук.
Она заставляет разум коченеть, а душу — содрогаться в конвульсиях. Перед этой музыкой невозможно лукавить. Она, как заплечных дел мастер, выворачивает тебя наизнанку, вытаскивая всех демонов из самых тёмных чуланов подсознания. Она принуждает к истине, после коей не жалеешь ни о чём. Даже если день столь пасмурен, что кажется — сама Вселенная рушится, и осколки её впиваются в ладони.
Но есть в этом безумии один закон, одна тайна, которую я выведала: под вечер, когда верится уже с трудом, из-за свинцовых туч непрошенно выглядывает луч. Нежный, почти издевательский в своей ласке. И он озаряет не просто надежды — он указует путь тем, кто не сбился, хоть и петлял во мраке.
И вот она — та часть, где голоса переплетаются в вопросах и ответах. Словно две серебряные птицы, сотканные из лунного света, порхают надо мной и шепчут: "Что ж ты медлишь, безумная? Отчего не летишь с нами в край обетованный, где нет ни боли, ни сей проклятой пустоты?"
А я молчу. Ибо знаю: крылья мне не дадены. Не отрастут. Никогда. Но я запомню этот миг — солнечный луч, прорвавшийся сквозь толщу туч, — как величайшую из тайн. И буду пестовать её в своём сердце. Люди не поверят, если поведаю. Да и не надо. Важно лишь одно: я знаю, что та страна существует. Пусть только в моём воспалённом воображении. Пусть только для меня.
В этой музыке нельзя сомневаться. Она, как строгий наставник, твердит: "Будь тверда в решениях своих, даже если они приведут тебя на эшафот". Ноты, эти звенящие клавиши в верхнем регистре, сливаются с голосом моей истерзанной души и вырывают последние осколки сердца. И — о, диво! — нет в этом грусти. Есть радость. Странная, надрывная, почти сладостная радость от того, что страх наконец-то испустил дух. Что отпустило. Что тот, кто держал меня столь долго, более не властен.
Вот она — кульминация! Луч погас. Птицы унеслись. Остался лишь я и этот миг выбора: либо ты ничто, либо ты идёшь своей стезёй, даже если она ведёт в бездну. Я выбираю бездну. Ибо в бездне этой — свобода. Плевать мне на суждения тех, чей разум убог и тесен! Они видят лишь то, что им позволено видеть. Меня будут почитать безумной. Иные, быть может, гением. Но мне всё равно. Ибо я более не колеблюсь.
Мы возвращаемся к главной партии. Она уже иная — твёрдая, как клинок, въевшаяся в подсознание. Я впускаю эту музыку в свои вены, и она течёт по ним, смешиваясь с кровью. Минор, в коем, словно бесы, пляшут мажорные доминанты. Нагнетание. Это и есть тот самый ураган, что будет преследовать меня в каждой главе моей жизни. И я вновь и вновь буду возвращаться к тем грёзам о дивной стране, что открылась мне в солнечном луче под звуки Рахманинова.
Тучи — есть мир сей. Солнце — то, чем я избираю жить. И да унесут меня вольные ноты в страну симфонических танцев! Здесь нет ни капли веселья. Но и грустить — удел глупцов. Струна моей души наконец-то натянулась до нужного предела. И звук сей — чище любого золота.
