То, что хотят рабы

Для этого города картина была абсолютно типичной — молодую женщину с потухшим взглядом выволокли из повозки, нетерпеливо дёргая за цепь, пристегнутую к ошейнику. Она даже не пыталась осматриваться, поднять голову, убрать от лица намокшие под дождем волосы, только послушно перебирала ногами. Любые попытки сопротивления она уже так давно оставила, зная, что это бесполезно. Люди не щадили, не жалели никого, ни детей, ни женщин, даже своей же расы, умолять тоже было бессмысленно. — Ну-ка, — сказал незнакомый голос. Ее голову подняли, потянув за волосы, чтобы получше показать покупателю, и это тоже уже было привычной частью ее жизни, — наверное, сойдешь. Может, хоть неделю продержишься. Иди за мной. Тяжеленную цепь от ошейника отстегнули, и с ее плеч будто вся тяжесть небес спала. Невольно выпрямившись, она повела плечами и послушно шагнула следом за покупателем. Мужчина был высоким, выглядел крепким, но все равно казалось странным, что он так легко повернулся к ней спиной, все остальные остались позади. Неужели он совсем не боялся? Уж перегрызть ему горло она могла бы, и не задействуя руки, которые даже не связали. Впрочем, ей было уже все равно. Убивать ее все равно бы не стали, чтобы не терять возможные деньги от продажи, пусть и по частям, так что даже ради быстрой смерти она не стала бы нападать на нового хозяина. Остановившись перед тяжёлой, обитой железом дверью в полутемном коридоре, мужчина кивнул сторожащему ее вооруженному охраннику, чтобы открывал. И под противный скрип петель она вдруг почувствовала холодок по спине от отвратительного предчувствия, потому что кого же они держали за этой дверью, если даже ей предстояло продержаться не больше недели? Когда носа коснулся терпкий запах волка, ее первым порывом было бегство — но в спину уже толкнула чужая ладонь, вынуждая войти. Внутри был такой же тусклый неровный свет, на полу даже лежал вполне мягкий ковер. И, стоя босиком на этом чудесно теплом после камня ковре, она смотрела, как с широкой деревянной кровати поднимается здоровенный оборотень. В его лице было мало от человеческого выражения, жёлтые глаза стеклянно блестели, лишенные эмоций. Низший оборотень, волк, животное в человеческом обличии, с которым лучше бы было никогда не встречаться. — Ещё рано, — глухо и раскатисто сказал он, как будто прорычал. — А где прикажешь ее держать? — хмыкнул за спиной человек. — Уж придержи коней до послезавтра, ещё одну в этом месяце покупать не буду. Под скрип и лязг закрывающейся двери женщина попрощалась с жизнью. Если не сегодня, то послезавтра. Опустив голову, она обнаружила на том самом мягком ковре множество застарелых темных пятен, явно не принадлежащих к черно-красному узору. На ногах оборотня, неспешно к ней приблизившегося, было множество крупных шрамов. Она вздрогнула, когда ее шумно понюхали, прямо рядом с ухом. — Воняешь, — недовольно проворчал он, обошел ее и постучал кулаком в дверь, — приготовь ванну, — бросил он, когда открылась маленькая дверца, забранная решеткой. По всему выходило, что он здесь пленник, но что за пленник может потребовать у стражи ванну и не услышать в ответ поток брани? Ей так хотелось найти, чем бы таким пахучим обмазаться, чтобы из-за чувствительного носа это существо даже приблизиться к ней не могло. Перестав обращать на нее внимание, оборотень снова залез на кровать, накрылся простыней и уткнулся носом в локоть, игнорируя подушку. Одежда, явно его, небрежно валялась у двери, словно он стащил ее, едва переступив порог. Наверное, ему не нравилось ее носить, все же, животное. Женщина тихонечко стояла у входа то ли в мрачную комнату без окна, то ли в хорошо обустроенную темницу. Ведь здесь была большая кровать, стол со стульями, платяной шкаф, стойка с амуницией и оружием. Даже этот несчастный ковер, пыльный, перепачканный, но все равно ведь — дорогое удовольствие. Со стуком открылась неприметная дверь в дальнем углу, оттуда крикнули, что вода готова. Волк встал и молча двинулся туда, ну и ей пришлось, чтобы не провоцировать его. В тесной комнатушке едва помещалась здоровая бадья, полная теплой воды, от нее даже пар шел в прохладном воздухе. Помыться в теплой воде у этой женщины не было возможности с самого порабощения, казалось, она уже и забыла это чувство. Впрочем, оборотень первым влез в бадью и хозяйски развалился, положив локти на бортики, и просто смотрел на нее. Снимая нехитрую одежду, она все равно смущённо отвернулась. Уже столько мужчин смотрели на нее, прикасались к ней, упиваясь вседозволенностью, но она никак не могла к этому привыкнуть. Осторожно ступив в воду, она опустилась на колени. Так тепло. После ледяного дождя и утомительной, грубой перевозки, будто она — мешок с мукой, ее тело приятно согревалось и покрывалось мурашками от теплой чистой воды. Вздохнув, она прикрыла глаза и попыталась не думать, что это, скорее всего, последние приятные ощущения в ее жизни. Оборотень с плеском бросил ей мочалку и кусок мыла, которое пришлось вылавливать со дна бадьи. И это оказалось хорошее мыло, не простой брусок жира, а пахнущий чем-то цветочным. Она в который раз задалась вопросом, что за узник такой странный этот волк, но спрашивать бы не стала. — Кто ты? — тихо, почти неразличимо прорычал он. Вероятно, он не встречал раньше таких, как она, да и откуда бы ему? Низшему оборотню подобные не показывались бы даже во сне. — Виверна, — тихо ответила она, не поднимая головы и медленно натирая мочалку о мыло. Что уж теперь было кичиться происхождением? Ее поймали, изувечили, объявили рабыней и перепродавали друг другу люди, жалкие и слабые смертные, теперь вымещающие на ней обиды на весь ее род. Благородная кровь даже не давала ей умереть от этих мучений, и это только больше распаляло ее омерзительных хозяев. — Крылья? Она сама не знала, от чего вздрогнула — от негромкого вопроса с очевидным ответом, упоминающего то, чего она унизительно лишилась, или от прикосновения мокрой руки к плечу. К огромному шраму, одному из двух, кольцом охватывающих ее плечи. Просто кивнув, она отвернулась. Ей не хотелось рассказывать. Многие спрашивали — хозяева, их слуги, другие рабы. Но она не хотела рассказывать, что даже не столько проиграла в битве, сколько была застигнута врасплох. Люди воспользовались ее слабостью, да и кто не ослабеет, просидев четыре месяца на гнезде без пищи? Ее связали, вонзая в тело стрелы и копья с веревками, прижали к земле и прямо у нее на глазах подожгли гнездо, в котором было ее два драгоценных яйца. Не первая попытка обзавестись детёнышами, наконец-то, удачная, хоть другие яйца и оказались пустыми. Оставалось всего несколько дней, она уже слышала, как они ворочаются в своих скорлупках, становящихся слишком тесными. И, как бы бешено она ни билась, слыша панический писк уже почти готовых вылупиться малышей внутри яиц, лишь острия сильнее врезались в ее тело, не хватало сил подняться, а удары хвоста не доставали до явно хорошо знакомых с этой ситуацией людей. И, словно этого было мало, они отрубили ей крылья. Любое другое существо давно бы скончалось, но она не могла умереть, пока целую ночь, до самого рассвета люди при свете костров и факелов дробили огромные кости, пусть полые, но очень прочные. На измученный рев, часами разносившийся над долиной, никто не откликнулся — из-за агрессивности своих мужчин, всегда готовых избавиться от чужого потомства ради жизней собственных детей, виверны гнездовались подальше от всех сородичей. Ей казалось, что хуже уже не будет, но вскоре люди показали ей ещё много, много своих плохих сторон. Теперь же ее руки в человеческой форме, пусть и сохранившиеся, едва могли поднять что-то тяжелее бруска мыла. От нее не раз требовали принять другую форму, всячески пытались заставить, чтобы добыть ещё кожу, будто им мало было разодрать на лоскуты ее тонкие и прочнейшие крылья, но она стояла на своем — с нее и так хватило унижений, не хватало ещё появиться перед людьми нелепым червяком, ведь едва ли бы она смогла устоять только на задних конечностях, не балансируя крыльями. Если бы они тогда обезглавили ее, убили и разобрали тело на части ради оружия и лекарств, ей бы не пришлось снова и снова проходить через сущий кошмар. Обмыв тело, она вдруг подумала, что уже давно не сопротивляется. Не кричит, не вырывается, не саботирует приказы. Сказано помыться — моется. Сказано будет лечь в постель — ляжет. И свободы у нее куда меньше, чем у этого едва выучившегося говорить животного, которое за пределами этой комнаты бежало бы без оглядки, едва заметив недовольство виверны. И в ответ на эти мысли ей оставалось только вздохнуть, потому что сделать ничего существенного она не могла, как бы горячо ни хотела. Что-то в ней, похоже, сломалось ещё тогда, когда она беспомощно смотрела, как убивали ее ещё не вылупившихся детёнышей, несмотря на огромное сильное тело и долгую жизнь. Люди, такая слабая раса, заняли весь мир, уничтожая всех, кто был сильнее, брали числом, хитростью и подлостью, оружием. Держали ее вместо зверушки для иллюзорной мести и утоления своих грязных желаний. Промыв волосы с помощью ковшика, она отжала их и лёгкими движениями собрала в слабую косу. Глянула искоса на волка, который только наблюдал за мытьем, полуприкрыв глаза, видимо, тоже вполне получал удовольствие от теплой воды и спокойной тишины. Спокойствию и тишине, как она полагала, скоро настанет конец. Оборотень вдруг встал, вылез из бадьи и просто пошел обратно в комнату, не помывшись и не вытеревшись. Ее с собой не звал, но куда бы она делась? На двери со стороны купальни был огромный засов, видимо, для того времени, когда тут находились люди, но мысль воспользоваться им была тусклой и почти смешной. Она оставила уже все глупые надежды позади и влачила жалкое существование послушной рабыни. На табурете было полотенце и свернутая одежда, на поверку — тонкая рубаха и длинная юбка простого кроя, значит, для нее. Чистота одежды ее не сильно волновала, потому что её истрепанное платье было мокрым от дождя и пыльным после дороги, снова надевать его не хотелось. Низший уже снова улёгся на свою кровать, приподнял голову, когда она вышла из купальни, и похлопал по соломенному матрацу рядом с собой. Сглотнув, женщина опустила голову и послушно подошла, присела на край, аккуратно легла на спину и сложила руки на животе, закрыв глаза. Такие, как он, должны легко выходить из себя, у них грубость в порядке вещей даже при общении со своими, с семьёй и стаей, так что ничего хорошего она не ожидала, заранее жалела светлую одежду, которую изорвут и перепачкают кровью. Она вздрогнула, когда ее коснулись, и непонимающе замерла. Он уткнулся носом ей в шею, обнял крепко, прижимая к себе, и только умиротворенно вздохнул. А потом и вовсе, кажется, заснул, оставив ее в недоумении. Утро началось со скрипа тяжёлой двери. На пол сразу за порогом поставили поднос с тарелками, и она сразу же захлопнулась снова. Волк, проспавший всю ночь без задних ног, неохотно заворочался, отвернулся и попытался спрятать голову под подушкой, но все же сел, сонно жмурясь и почесывая живот. Выглядел он при этом на удивление мирно, несмотря на множество шрамов по всему телу. Вспомнив, что она здесь, собственно, для него, женщина поднялась, расправила одежду и по одной перенесла тарелки на стол, потому что полный поднос точно не осилила бы. Впрочем, оказалось, что тарелки с кашей две, значит, поесть можно и ей. Все ещё полностью обнаженный низший уселся за стол, и она вдруг заметила огромный, явно неправильно заживший рваный шрам, перечеркнувший его горло и едва прикрытый ошейником. Вероятно, из-за него он так мало и неразборчиво разговаривал. Хотя... Может, он и не умел нормально говорить, судя по тому, что ложку держал по-детски, всем кулаком, и ел быстро, большими порциями. Обычно во всех новых домах жизнь плененной виверны складывалась примерно по одному сценарию. Здесь же она совсем не понимала, чего ожидать, потому что её, в целом, как будто не собирались обижать и как-то использовать. Доев кашу и проглотив кусок хлеба с сыром, оборотень встал, оделся, нацепил поверх рубахи и кожаных штанов лёгкие доспехи, взял булаву и бахнул кулаком в дверь. Ушел. Просто ушел, экипировавшись как воин. Она искренне не понимала, что тут происходит, по жесту стражника переставляя пустую посуду обратно на поднос у двери, будто он боялся зайти в эту комнату. Какой смысл в этой почти тюремной комнате, если он может в любой момент выйти или что-то потребовать? Промучившись ожиданием, по ощущениям, весь день, она все же не решалась ничего спрашивать, ничего трогать. Сидела за столом и на кровати, рассматривала оружие на стойке, пятна и узор на ковре. И думала, что лучше уж так. Ничего плохого не будет, если ее купили как игрушку для оборотня, а оборотень вдруг не захотел играть. Ведь низшие так сильно привязаны к запахам, к инстинктам, их трудно уговорить на что-то, потому что они просто не понимают, какого такого черта должны умерить свои желания ради чьего-то мнения. Игры его явно должны быть очень жестокими, судя по обещанной неделе, а подвергнуться насилию от практически животного было бы, наверное, ещё более унизительно, чем от человека. Внезапно отворилась дверь, которая вела в крошечную купальню. Едва переступив порог, волк стащил с себя обмундирование и одежду, бросил все на пол и вернулся туда, донёсся плеск воды. Подумав, что ему может понадобиться помощь, женщина подошла и заглянула. Был порыв постучать, но она едва сдержала смешок — расхаживающее голышом, как природой предназначено, существо вряд ли бы застеснялось, застигнутое во время купания. А он, и правда, купался, намылил волосы и плечи, шумно плескался и с удовольствием отфыркивался. Оглянулся через плечо и позвал ее к себе, похлопав ладонью по поверхности воды. Не желая потерять некоторое расположение с его стороны, она послушно разделась и ступила в воду, снова опустилась на колени как можно дальше от него. Он придвинулся сам, становясь на колени и вцепляясь в бортики, будто создавая клетку вокруг нее, чтобы не сбежала. Медленно и мокро лизнул в плечо, уткнулся носом ей в ухо, активно обнюхивая. И в этот раз, похоже, запах ему нравился, он не отстранялся, так ещё и возбудился. Понимая, что остатки человечности вскоре покинут его голову, она решила хоть немного попросить для себя. — В воде нельзя, — прошептала женщина, не решаясь пошевелиться. Впрочем, она не ожидала, что он отшатнется, злобно зыркнет на нее исподлобья и решительно уйдет обратно в комнату. Слушая, как он гремит там своим оружием, она совсем не понимала, чем его разозлила, кроме отсутствия беспрекословной покорности. Но и не торопилась пойти за ним следом, чтобы не попасть под горячую руку. Скрипнула дверь в той комнате, так что она все же выбралась из воды, обтерлась и оделась. Оказалось, это принесли ужин. Наверное, ужин, вряд ли обед, ей казалось, что прошел целый день, хотя судить об этом без окон было сложно, светильники были одинаково тусклыми весь день. Без задержек проглотив жареное мясо, волк залпом выпил стакан какого-то горького травяного отвара и встал, хлопнув ладонями по столу. — Не лезь ко мне, — внушительно рыкнул он, забрался в кровать, накрылся простынью и отвернулся к стене. Виверна ни слова в ответ выдавить не смогла. Этот здоровяк сейчас вел себя так, будто это она зазывала его в ванну, обнюхивала и облизывала, а он, видите ли, обиделся на приставания. Впрочем, никакого желания к нему лезть у нее все равно и не было. Она перенесла посуду на поднос у двери, вернулась за стол и предпочла там и остаться, раз в постель ее не звали и даже предостерегали туда ложиться. Ей не впервой было спать как попало, скорее уж, кровать стала для нее непривычной. Положив голову на руки, она закрыла глаза. Не к месту вспомнилось, как она скучала по своему комфортному особняку, пока сидела на гнезде. Неотлучно, без еды, довольствуясь лишь каплями дождя и росы, оседающими на ее коже, виверна стойко лежала, свернувшись в кольца, прикрывая крылом яйца от солнца и непогоды, ночного холода и дневной жары, и думала, что первым делом, вернувшись домой, выспится на перине, целую неделю вставать не будет, только валяться и ворочаться. Но до тех пор требовалось ещё месяц прожить в горах, охотиться для пропитания детёнышей и поставить их на крыло, чтобы они могли спуститься на равнины. И впервые за очень долгое время ее глаза повлажнели от воспоминаний о том времени. Пусть пришлось терпеть лишения, она была счастлива, так ждала вылупления, потому что все прошлые попытки заканчивались уже через месяц, когда яйца переставали развиваться, если вообще были оплодотворенными. Она оставила мечты найти возлюбленного ради мечты стать матерью, пробовала разных мужчин, и все равно ничего не получалось. До последнего раза, который и правда стал последним. Проснувшись, вроде бы, утром, она непонимающе осмотрела снова учудившего что-то странное низшего. Он забился в угол кровати у стены, сидел каким-то напряжённым комком и закрыл лицо руками. Издалека было видно, что он часто мелко дышит, весь покрылся испариной. Первым порывом было окликнуть, предложить помощь, проверить, не лихорадка ли это. А потом она вспомнила небольшую особенность низших, прикинула даты. По всему выходило, что вполне возможно. Если в этот день весеннее равноденствие, то у него время размножения. Приближаться к низшим любой расы в этот день — извращенное самоубийство чистой воды, если, конечно, не быть женщиной той же расы. Весной начинали новую жизнь многие виды оборотней. Низшие, живущие в лесах и близко к природе по укладу, летом как раз наедались, чтобы дети хорошо развивались, рожали их в осеннее равноденствие и закаляли в первую зиму, отсеивая слабых. Виверны тоже начинали размножение весной, чтобы в горах было достаточно тепло для высиживания яиц в течение лета. Но разве волки не должны набрасываться на все, что дышит? Вспомнив брошенное новым хозяином "придержи коней до послезавтра", она поежилась. Точно, это должно быть равноденствие. Оборотень не шевелился. Виверна тоже предпочла не двигаться, хоть тело и затекло после сна сидя и в не самой удобной позе. Чтобы хоть немного скоротать время, она стала считать его лихорадочные поверхностные вздохи, как-то опасаясь выпускать его из виду, хотя все равно не смогла бы сопротивляться, если бы он решил напасть. Времени прошло ужасающе много. У нее болело и ныло все тело, но она не решалась встать, потому что это могло нарушить хрупкое самообладание мужчины, который тоже совершенно не сдвинулся, нисколько не сменил положение за день. И они оба вздрогнули, когда дверь распахнулась. — Ещё не началось, что ли? — недовольно спросил стражник. Следующим его звуком был только полупридушенный испуганный крик, потому что его уже прижало к полу крупное горячее тело. Ещё двое забежали, едва не столкнувшись в дверном проёме, набросили петлю толстого каната на шею оборотню, который был поглощён удерживанием своей жертвы и разрыванием на ней штанов. В стене справа от двери, как оказалось, были большие крючья, через которые концы петли потянули двое немаленьких мужчин всем своим весом. И все равно оборотень сопротивлялся, пытаясь хвататься за петлю на шее, за ноги едва не изнасилованного в агрессивной попытке оплодотворения стражника, пока его все же не оттащили. Повиснув на канате, низший рычал и барахтался, но успокаиваться и не думал. Убедившись, что глупец, чуть не ставший жертвой, выполз в коридор, двое других отпустили края каната и бегом исчезли за дверью, с грохотом ее за собой захлопнули. Гневно подвывая, он катался по полу, пытаясь сорвать с шеи петлю, но все время дергал в стороны, не догадываясь потянуть вверх. Конечно же, наблюдающая за этим женщина даже не думала предлагать свою помощь, она и дышала-то через раз, чтобы не привлечь к себе внимание и не быть следующей. Быстро измотав себя этим психозом, низший все же немного угомонился, свернулся в углу и больше не двигался, хоть и лежал прямо на голых камнях пола. Прислушиваясь к его дыханию, она вскоре заметила, что он, вроде бы, заснул. Это вполне обнадеживало, но шуметь и будить его не стоило. Получив неприятное напоминание о животной природе низшего, она совершенно не собиралась испытывать судьбу и дразнить его. Впрочем, вскоре оборотень проснулся. Сел, снял с себя петлю каната, свернул его бухтой и положил у двери. Бахнул в нее кулаком, попросил есть и ванну, размял плечи и шею, а потом плюхнулся поперек кровати, зарываясь лицом в матрац и прикрывая затылок ладонями. Что же, такое возвращение к осознанности вполне точно говорило, что он уже пришел в себя, равноденствие кончилось, так что она позволила себе встать и немного пройтись, пусть и только до двери, за тарелками. Ей тоже хотелось есть после столького времени, так что это было как нельзя кстати. Волк молча поел, молча вымылся, на этот раз не позвав ее с собой, молча забрался в кровать и спрятался под подушкой. Он выглядел очень недовольным, возможно, даже пристыженным, хотя в такое с трудом верилось. Хотя через некоторое время он похлопал ладонью по матрацу, приглашая лечь и ее. Раз уж равноденствие и его половое помешательство прошло для нее без последствий, просто полежать рядом, пока он спит, было бы меньшей из проблем. И после этого дня виверна окончательно перестала что-либо понимать. Ей ничего плохого не делали, кормили, позволяли каждый день мыться в теплой воде и приносили чистую одежду, просто нужно было сидеть в этой комнате. Когда оборотень был там, он обнимал ее, терся носом, с заметным удовольствием нюхал и неловко поглаживал по плечам, пытаясь проявить какую-то ласку, одному ему понятную, спал, сжимая ее в объятиях. И совершенно игнорировал реакцию собственного тела на нее, хотя она все равно нервничала, замечая недвусмысленные сигналы. Когда он куда-то уходил, в доспехах, с оружием, ей нужно было просто ждать его. Ему не понравилось, когда она попробовала прибраться и навести порядок в шкафу, видно было по сморщенному носу, так что она просто ничего не делала. Скука и безделие были довольно непростыми занятиями, но жаловаться она и не подумала бы. Ей поначалу казалось, что неинтересную игрушку быстро заменят, но нет, никаких признаков этого не было, хотя покупатель на нее быстро нашелся бы. Проснувшись от неприятного сна, она снова обнаружила себя в объятиях тихо посапывающего низшего. Он зарылся лицом ей в волосы, крепко ее к себе прижимал. Ей так хотелось хотя бы сделать несколько шагов по ледяному полу, чтобы точно убедиться, что проснулась, так что она села на коленях, выбираясь из сплетения рук. Оборотень открыл глаза, взглянул на нее и вдруг мгновенно разъярился, с рычанием оттолкнул ее. Слетев с кровати, она вскрикнула, падая на ковер и слыша, как в неполноценной руке с хрустом ломаются кости. Но этого ему оказалось мало, он схватил ее за волосы и протащил до двери, а когда открыли на стук — просто вышвырнул в коридор с такой силой, что она влепилась в противоположную стену. Еще и дверь сам захлопнул. — И что это было? — как-то в пространство поинтересовался стражник, сдвигая шлем, чтобы почесать затылок. Она и сама не знала, так что ответа бы дать не смогла. Видимо, что-то сделала не так, может, ему тоже приснился плохой сон. Свернувшись комочком у стены, она просто прижала к груди руку, стискивая зубы, чтобы сдержать слезы боли. Рука скоро заживет, боль пройдет, но почему-то от такого вот отношения ей было обидно. Все было так спокойно, он не тронул ее даже в равноденствие, а тут вдруг решил таскать за волосы и вот так унизительно выставлять за порог. Вскоре за ней пришел слуга, чтобы проводить к хозяину. С первого дня в этом месте она не видела хозяина, но была удивлена, когда ее провели наверх, на первый этаж большого особняка, со вкусом и достаточно богато украшенный. За высокими окнами светило солнце. Прожив уже, по ее собственным подсчетам, пару недель в подвальной комнате, она пыталась ориентироваться в днях по моментам, когда оборотень уходил, но нет, сейчас он спал, а на улице — день. Знал ли он сам время? Всегда вставал, когда приносили еду, ложился, возвращаясь в комнату, видимо, не делая различия между днем и ночью. Новый хозяин ждал в гостиной, где ей неловко было находиться без прически, в самой простой одежде, пусть и чистой. — Садись, — купивший ее мужчина кивнул на кресло, и она послушно присела, прямо напротив него, — что у вас произошло? — ответить ей было нечего, так что она только пожала плечами, придерживая сломанную руку. — Ты что, приставала к нему? — вопрос этот звучал странно, но задан был вполне серьезно. — Мне казалось, он к тебе привязался, так что не думаю, что могла бы быть ещё какая-то причина. — Ничего такого я не делала, — прошептала женщина, понимая, что в местной иерархии находится гораздо ниже этого низшего, просьбы которого почему-то выполнялись, как будто он здесь был чуть ли не младшим господином. Что оборотень к ней привязался, было очевидно. Всех женщин, которых ему приводили на равноденствие, приходилось выносить от него по частям, и потом он еще некоторое время хандрил, что опять сделал это, но быстро отходил. — До недавних пор ему было все равно, кто перед ним, в равноденствие, — откинувшись в кресле удобнее, человек снова осмотрел ее с головы до ног. — Наверное, я не подхожу, — пробормотала виверна, которую, вероятно, даже сумасшедший инстинкт размножения оборотня не мог принять за потенциальную партнершу, хотя принимал вообще всех, что людей, что животных, любого пола. — В юности его использовали как постельный аттракцион, — хозяин отвел взгляд, рассматривая большой портрет прекрасной и богато одетой женщины над камином, — с тех пор он не выносит ничего похабного. Но надеюсь, что вы разберетесь, потому что он стал активнее в работе с твоим появлением. Распознав окончание разговора, она просто поднялась и тихонько вышла. От нее требовали помириться, но будто бы она знала, как такое сделать. Помогло бы, наверное, если бы она знала больше деталей, но ей больше ничего не собирались рассказывать. Этот человек выкупил низшего за бесценок, когда его уже собирались сжечь. Подобных аттракционов было не мало, их тайно посещали и мужчины, и женщины — шутка ли, овладеть таким сильным, гордым и диким созданием. А что это гордое и дикое создание приходилось приковывать цепями до полной неподвижности, так это проблемы создания. К тому же, у него было привлекательное лицо, он был очень популярен в узких кругах. Именно в такой ситуации в низшем пробудилось то, что люди называли боевым трансом. Впав в состояние берсерка, оборотень разорвал цепи, едва сам себя не обезглавил ошейником и буквально на мелкие кусочки изодрал благородную клиентку, возжелавшую интересного опыта, и троих охранников. Все его тело было в шрамах от цепей, которыми он многие годы ранил себя, пытаясь вырваться. Завуалированные просьбы позволить пообщаться с ним теснее поступали до сих пор, но хозяин всегда отказывался, потому что простым обещанием оградить его от такого насилия добился того, что этот низший делал все, что ему скажут. Потерять его доверие — означало потерять очень, очень много золота в будущем. Впрочем, чурающийся всех и каждого оборотень вдруг оставил при себе эту виверну, а ведь она была куплена только из-за своей живучести в надежде, что переживет равноденствие, да еще и не одно. Чтобы поддерживать благосклонность дикого животного, хозяин за каждый успех давал ему немного денег и разрешал просить что-то взамен них, и вот он внезапно на прошлой неделе попросил для нее, а не для себя — несколько книг, чтобы не скучала, еду повкуснее, потому что самому ему было все равно, попросил даже купить для нее какое-нибудь нарядное платье, чтобы однажды она могла посмотреть на его работу с трибуны, как все. А теперь он ее выбросил, как будто и знать не желал. Это казалось странным и на ум приходила только одна причина — она попыталась надавить ему на самую больную душевную рану. Снова зайти в его комнату для виверны оказалось серьезным испытанием. Но не то чтобы ей дали время оценить его настроение, просто втолкнули внутрь и заперли дверь. Оборотень сидел на кровати и смотрел на нее настороженно, хотя почему-то казалось, что он выглядит виноватым. — Я тебя напугала? — тихо спросила женщина, не решаясь приблизиться. Он стиснул зубы и кивнул, отвернувшись, наверное, признаться в таком было для него непросто. — Прости, я только хотела встать. Откуда ей было знать, что он не терпел, когда над ним нависают, когда к нему подходят со спины, потому что, став постельной игрушкой людей, он постоянно видел их над собой. Оттого было и хуже, что его просто использовали, обездвиженного, взбешенного и накачанного стимулирующими отварами, чтобы не разочаровывал клиентов отсутствием нужного энтузиазма. Повернувшись, он встал, неторопливо подошел. Вздохнул и взял ее за руку, подвел к кровати и похлопал по матрацу, предлагая лечь. Это было похоже на принятие извинений и предложение вернуться к роли его подушки, которое не принять было бы глупо, ведь это была самая простая и безобидная роль в ее жизни после порабощения. Устроившись рядом, он обнял ее обеими руками и уткнулся носом в ухо в своей излюбленной манере, как будто ничего и не произошло. — Прости, — глухо уркнул он. Звучало вполне искренне, хотя, пожалуй, сломанная в двух местах рука и таскание за волосы, казалось бы, требовали более витиеватых извинений, — ты хочешь так? — она сперва не поняла, что он имеет в виду, но низший нервно сглотнул, намекая, что говорит как раз о том, что его так напугало. В самом деле, похоже, он считал их парой. Виверна покачала головой, потому что это была и правда, и то, что он хотел бы услышать. — Я тоже не хочу. И лизнул ее в щеку, как бы в знак достигнутого соглашения. Она понимала, что ему, должно быть, противно все, что напоминало о прошлом. Но, в самом деле, его "не хочу" упиралось в нее едва ли не круглосуточно, мог бы не говорить уж ничего. Хотя его самоконтроль и игнорирование телесных позывов не могли не вызывать уважение. Впрочем, наверное, кем-то вроде пары они и были. Спали вместе, обнимаясь, вместе принимали ванну, вместе ели. Его прикосновения не были для нее чем-то неприятным, даже если ему хотелось ее повылизывать, иногда она гладила его по голове. Разве что, они почти никогда не говорили, да и о чем они могли говорить? Едва выдавливающий слова через повреждённое и неправильно сросшееся горло низший оборотень и сломленная, уже ничем не интересующаяся, кроме своего покоя, искалеченная виверна. Понадеявшись, что ее жизнь, наконец-то, устоялась, женщина развлекала себя, как могла. Читала в тусклом свете щедро подаренные хозяином книги, дремала целый день, считала трещинки в камнях, раздумывала о своей жизни. И едва не лишилась чувств от паники, когда, оставшись в очередной раз одна, получила от стражника платье и туфли. Если рабыню наряжают — значит, будут показывать благородным людям. Не важно, использовать или продавать. Она не хотела снова проходить через это, не хотела так сильно, что даже попыталась придумать план, как избежать этого, глянула в отчаянии на стойку с оружием, но поднять его у нее в жизни бы не вышло. А потом вспомнила все случаи, когда пыталась сопротивляться, молча переоделась, свернула косу в пучок на затылке и подколола небольшой шпилькой без украшений. Больше она ни на что в своей жизни влиять не могла, стоило забыть эти мысли. Ее сопровождал стражник. Они поднялись на первый этаж особняка, прошли через парк, вышли на улицу. Ее даже не держали, не пристегивали цепь к ошейнику, но она и не подумала бы бежать. Оказалось, в пяти минутах от места, где она теперь жила, находилась небольшая арена. И все равно она не понимала, что происходит, пока ее вели по коридорам и лестницам, усаживали на место в средних рядах. Стражник тоже сел рядом, скучающий на вид, но задавать ему вопросы она не решилась, чтобы не начал распускать руки. Среди остальных зрителей она в своем простом коричневом платье не выделялась, разве что, прическа без зеркала получилась довольно небрежной. И только царственная, идеальная осанка даже на неудобной скамье бросалась в глаза среди горожан. На арене проходили гладиаторские бои. Высшее общество сквозь пальцы смотрело на это варварское побоище, а вот обычный люд столетиями обожал подобное. Они делали ставки, шумели и подбадривали, и весь этот энтузиазм вокруг мордобоя и отрубленных конечностей был виверне совершенно не понятен. Она вздохнула с облегчением, услышав, что сейчас будет последний бой абсолютного чемпиона этой арены, который пока не проиграл ни одного боя. Судя по усилившемуся шуму, именно ради этого большинство людей сюда и явилось. И, когда на песок вышел внезапно тот волк, которого она знала, ей стало ясно, куда он уходил каждый день, надевая вот эти лёгкие доспехи. Сегодня у него при себе была шипастая булава, и сопернику явно не поздоровится. Не обращая внимания на приветственные выкрики, он обвел взглядом трибуны и почти сразу нашел женщину, которую сам же попросил сюда привести, чтобы она посмотрела на его достижения. Видя его взгляд, она робко махнула ладонью, даже не зная, зачем, то ли приветствуя его, то ли желая удачи. Сегодня против него было два горных тролля. Взбешенные тесными клетками и ударами плетей, они вырвались на арену, как маленькая природная катастрофа, злобно ревели и били кулаками о землю, готовясь разорвать первого же, кто им попадется. Но перед ними был только кажущийся очень маленьким низший оборотень. Не зря он тренировался каждый день — чтобы размозжить крошечную голову первого тролля, ему понадобился всего один четкий удар. Да и поражение второго не заставило себя ждать, волку даже не пришлось доводить себя до боевого транса. Опустив залитое кровью оружие, он снова взглянул на заветную часть трибуны — да, она смотрела на него, видела его силу и его победу. Правда, он не мог разглядеть с такого расстояния, что она побледнела и только благодарила судьбу и всех богов за то, что ему тогда понравился ее запах, потому что о сопротивлении и даже выживании в стычке с этим чудовищем было бесполезно даже думать. Вернулся в комнату он намного позже, чем зрительница, и даже по его малоэмоциональному лицу было видно ожидание похвалы. — Ты так легко с ними справился, — послушно пробормотала женщина, когда он уселся у ее ног и подлез макушкой под руку. — Слабаки, — пренебрежительно хмыкнул довольный низший, прикрывая глаза от почесывания затылка. Ему нравилось, что была возможность поиграть перед ней мускулами и не напугать, ведь она раньше все время боялась, что он ей навредит. Но ему так нравилось, как она пахнет, запах ее светлых волос, нравилось трогать ее хрупкое тело с выступающими косточками, ощущать тепло и вкус тонкой белой кожи, не беспокоясь, что она полезет с непотребными намерениями, грязными и отвратительными для него. Пусть она не была подходящей парой, но расстаться с ней навсегда для него было уже немыслимо. В подвальной комнате всегда был одинаковый свет, всегда была одинаковая температура. О том, что уже наступило жаркое лето, она только догадывалась — и убедилась в этом, когда ее по велению хозяина снова куда-то повели. Ей снова дали одежду, приемлемую для горожанки, даже сняли ошейник, поэтому она думала, что придется в очередной раз смотреть на варварское кровопролитие, но нет, по той же улице ее провели в здание напротив арены, где ждал хозяин. — У меня к тебе есть предложение, — жестом пригласив ее следовать за ним, хозяин двинулся по широкому коридору среди ещё пустых больших витрин, — я разбил здесь парк, чтобы разместить редких животных и птиц со всего света, да и другие диковинки, — когда открылась ещё одна большая двойная дверь, они попали в огромное помещение под куполом, будто в большом храме. Здесь было светло благодаря большим окнам на опоясывающей второй этаж террасе, тепло, несмотря на отделанные светлым камнем стены. И при этом в центре была навалена какая-то несуразная куча веток и травы, — хочу, чтобы самым интересным экспонатом была виверна, что скажешь? — Отказываюсь, — твердо сказала она, глядя в пол. Вот ещё, выставлять себя на потеху публике, чтобы они потешались над ней, бескрылым, придавленным к земле червяком в неволе. Ей не хотелось снова принимать ту форму, снова осознавать, что крыльев больше нет. — Очень зря, — человек не разозлился, наверняка, ожидал такого, — представь, сколько людей готовы заплатить, чтобы посмотреть, как виверна высиживает яйца, — она вскинула голову, напрягаясь, не понимая, как он собирается... И увидела их. В куче веток и травы под одеялом, как оказалось, лежали три яйца. Судя по грязным порам на скорлупе, отложенные уже давно, как положено, весной. Рядом стояли жаровни с углями, да и в помещении было тепло, они выглядели вполне нормальными, живыми. Стоило ей сделать шаг вперёд, одеяло снова опустили, скрывая от нее чужое потомство. — Очень жаль, что ты не хочешь, — притворно вздохнул человек, — я хотел каждый год выводить по кладке, ведь на виверн обычно охотятся как раз когда они на гнезде, охотникам не сложно привезти мне яйца. Конечно же, он знал, как ее поймали. Эта идея пришла ему в голову, стоило только увидеть на невольничьем рынке виверну. Он планировал сделать в этом огромном помещении выставку с предметами, поднятыми со дна, а под куполом повесить настоящий древний корабль, потемневший от воды и времени. Но так было даже лучше — редкая, неуловимая виверна, в тишине, среди белых стен выводящая детёнышей. — Пожалуйста, — у нее дрожали руки, дрожал голос, дрожали губы, она не могла оторвать взгляд от несчастного одеяла, которое скрывало от нее великое сокровище, — пожалуйста, дайте мне вырастить их, я что угодно сделаю. Человек отошёл, по его приказу унесли жаровни. Поддерживать яйца тёплыми было той ещё морокой, и он надеялся, что получилось сохранить их, ведь прошла целая неделя с убийства их матери. Позабыв о стеснении, женщина поспешно стащила с себя одежду, и ее тело изменило форму, вытягиваясь, увеличиваясь — никто из оборотней, кроме виверн, не мог так сильно менять размеры своего тела. Едва устояв без крыльев, на одних задних лапах, она неловко пристроилась над гнездом, улеглась, оборачиваясь вокруг яиц на неправильно сложенных ветках, уткнулась в них носом, коснулась раздвоенным языком, проверяя. Они нормально пахли, были вполне тёплыми, с крепкой целой скорлупой. — Все в порядке? — уточнил хозяин, наблюдая за этой картиной и убеждаясь, что выглядит-то трогательно. Столь огромное существо с такой нежностью присматривалось даже не к своим яйцам. Такое, определенно, будет иметь успех. Впрочем, она только глянула на него и закрыла глаза, глубоко вздохнула. В эти мгновения, снова оказавшись на гнезде, чувствуя рядом с собой будущих малышей, она совершенно забыла о своих крыльях, о своей гордости, о своих тревогах. Оборотень был недоволен. Из его комнаты почти выветрился приятный запах женщины, она не приходила, хоть и сказали, что теперь у нее есть гнездо. Попросив о встрече хозяина, он оделся и сел ждать, даже не пытаясь меньше хмуриться. Его проводили к хозяину в гостиную. Он пил чай, просматривая какое-то письмо, даже не поднял глаза на вошедшего. Впрочем, в любезностях они и не нуждались — низший просто уселся на пол у его ног, прислонившись спиной к дивану, и обхватил колени руками. — Она не со мной, — проворчал он, скрипнув зубами. — Сейчас она, в первую очередь, мать, отнесись с пониманием, — отставив чашку, человек положил ладонь ему на макушку и легонько погладил. Позволялось такое, конечно же, только ему. Оборотень воспринимал его спасителем, к тому же, для человека он довольно прилично пах, так что существенной неприязни обычно не было. — Хочу к ней, — буркнул волк, прикрывая глаза. — Иди, — легко согласился хозяин, — только не один, не буянь и не пропускай тренировки. Этот список требований, вполне нормальный, вызвал только невразумительное ворчание. Но повторять правила ему следовало несколько раз, чтобы не начал наглеть. Виверна дремала на своем гнезде. Она с недоверием относилась к пытающимся приблизиться людям, редко вставала, почти ничего не ела. И с трудом выносила, что на нее пялились. На застеклённой террасе обустроили кафе с закусками, десертами и напитками, вход туда стоил дороже, чем билет во весь парк. И, несмотря на цену, люди сидели там от открытия и до закрытия, говорили, смотрели, умилялись. Хозяин велел ей иногда шевелиться, чтобы не думали, что это просто чучело, хотя кому бы пришло в голову делать чучело виверны с отрубленными крыльями? И она все время думала, что зря согласилась. Куда денутся вылупившиеся детёныши? Здесь слишком мало места для содержания, нормально будет только первые пару месяцев, потом они вырастут. Ведь они не будут, как она, искалеченными червяками, они будут летать. Хозяин сказал, что после тайно вывезет их в горы и отпустит, потому что кожи с них все равно кот наплакал, он получит свои груды золота просто за просмотр. Ей пришлось сделать вид, что поверила. Ей пришлось думать, что надо было отказаться, чтобы малыши не родились в неволе. Но удержать свое желание помочь им, защитить, обогреть, стать, наконец, матерью, пусть и приемной, пересиливало. Тихо становилось только к ночи. Только тогда она позволяла себе расслабиться и нормально заснуть. Но, почувствовав сквозь сон прикосновение к хвосту, она вскинула голову. Устраивающийся спать низший, решивший обнять кончик ее хвоста, вполне помещающийся в руки, тоже поднял голову. А потом, моргнув, просто улёгся, подложив вместо подушки локоть, и закрыл глаза. В смешанных чувствах, не зная, что делать, она вздохнула. Во-первых, когда детёнышей увезут на волю, ей придется до весны вернуться в его комнату, ссориться не стоило. Во-вторых, он явно мог бы победить ее и в этой форме, возможно, даже с крыльями. И рисковать сохранностью яиц она бы ни за что не стала. Но ощущение было странное, будто к ней в гнездо мышь забралась. Вскоре это стало любимым фактом для экскурсии, который даже вынесли на отдельную табличку, потому что он торчал там днём и ночью. Нежные чувства между двумя невольными оборотнями разных рас, смирное ожидание воссоединения, пока виверна не может сменить форму, аккуратность берсерка с чужим потомством. Люди смотрели, хихикали, умилялись, будто не они были во всем этом виноваты. Когда до вылупления оставалось немного, начался самый денежный период. Было объявлено, что вот-вот, со дня на день появятся из яиц малыши виверны. Время на посещение кафе ограничили двумя часами — или требовалось заплатить за вход снова. С каждым днём — все дороже. Владелец парка рассчитывал, что окупит строительство этого павильона с куполом в первый же год показа гнезда. Виверна нервничала. Ей не хотелось, чтобы ее детёныши вылупились как потеха для людей. Но ещё она волновалась, что не сможет о них позаботиться, такая неловкая без крыльев, хотя хозяин внимательно выслушал все ее требования по обеспечению их питанием в первый месяц. Наконец, услышав скрежет яичного зуба по скорлупе и писки переговаривающихся малышей, она подняла голову. Люди на террасе оживились, подошли ближе, вытягивали шеи. Затаив дыхание, и они, и она смотрели, как появляются первые трещинки. Ее первый выводок. Все живые, все целые. Когда первый малыш высвободил голову, наверху начали аплодировать. Он был таким милым, пищал тихонько, а к тёмной макушке прилипли кусочки белой скорлупы. Второй детеныш тоже выбрался сам, а третий все никак не мог пробить скорлупу, и она очень осторожно когтем надломила ее, чтобы он не выбился из сил уже сейчас. Носом вытолкав пустую скорлупу за пределы гнезда, она нежно облизала дрожащих малышей, расправляя им крылышки, чтобы скорее просохли. Ей не хотелось их никому отдавать, не хотелось оставлять, никогда и ни за что. Все ожидали, что цена за посещение вольера виверн хоть немного снизится, но не тут-то было — где бы ещё они могли увидеть новорожденных виверн прямо в гнезде, в ласковых объятиях матери. Хозяин всего этого был очень, очень доволен. В конце концов, покупать замученных рабов и давать им то, что они хотели, оказалось так выгодно. Первым его экспериментом был низший оборотень с внезапно проснувшимся талантом берсерка — и он дрался, позабыв о боли и собственной жизни, просто потому, что больше ничего не умел. Грамотно распорядившись выигрышами и ставками, человек купил ещё гладиаторов, а вскоре построил свою небольшую арену и объявил, что его чемпион будет выступать только здесь. И все ехали. И противники, и зрители приезжали сами, останавливались в гостинице, которую он построил рядом, приносили ему золото чуть ли не горстями. Последнее приобретение оказалось выгоднее всего. Виверна пока что была покорна и послушна, и ее всегда можно было шантажировать детёнышами, а желающих посмотреть на нее были тысячи. После вылупления детёнышей даже секретарь самого короля прислал письмо, указывая в следующем году точно определить дату столь значимого события, потому что его величество желал посмотреть, для чего прибудет с супругой. Что это, если не признание? Уже даже люди из других стран начали приезжать, а ведь городок у них небольшой. Лишь удачно купив одного измученного низшего оборотня, мелкий аристократ стал богат и знаменит. Если в юности, будучи тайным воздыхателем дочери герцога и вполне получая от нее взаимную благосклонность, он услышал только издевательский смех в ответ на свою попытку посвататься к ней, а заодно и породниться с правителем этого города, теперь он каждый вечер видел её улыбку, целовал ее руки, заставлял ее отца по несколько дней ожидать аудиенции. Он получил все, что у него есть, благодаря одному низшему оборотню, а потому старался не ущемлять его слишком, хотя бы из благодарности. Вечером, отлучившись ненадолго, чтобы перекусить и хоть немного размять тело, виверна снова обнаружила в гнезде чужака. Причем этого чужака не смущало и не будило то, что его облепили трое маленьких виверн, раз уж он теплый. — Ты можешь перестать спать в моем гнезде? — проворчала она, пока что в форме человека присаживаясь рядом и гладя тонкую кожу на крылышках своих малышей. — А ты? — без заминки буркнул в ответ волк, не открывая глаза. Он глупо и бесстыже ревновал, требуя к себе тоже внимания, но, по крайней мере, не пытался обидеть своих новорожденных соперников, валялся с ними рядом и только ежился от щекотных прикосновений пока что маленьких и острых, как иголки, коготков, когда мелочь ползала по нему. Ночь была теплая, дети грелись о теплого оборотня, так что, пожалуй, не требовалось прямо сейчас садиться на гнездо. Так что она прилегла на одеяле, расстеленном поверх веток, и положила голову ему на плечо. Просто чтобы побыть ещё немного в этом теле, чувствуя его тепло не через толстую шкуру.