Похотливые свиноты(свинопасы)

Как невесомый и тонкий, непередаваемо теплый, словно по-июньски солнечный в своей ласковой легкости луч во множестве неразлучных своих свойственников с одного, обручающего их всех источника, прожектора, как фиолетово-оранжевые фейерверки вдалеке с едва-слышным эхом, доходящим до ушей и пленяющим как маленького ребенка, таковы ощущения глубоко и целостно в двух умиленных, очарованных зеленых глазах. Потемневшие, они смотрели на всплески смешашивающихся сгустков двух цветов, двух чувств и двух сторон. Всего в паре метров от него... такой хороший, ласковый, самый настоящий друг – усмешка проскальзывает на губах и поверхности сердца, утомленного всем происходящим. И так просты все желаемые, пусть бедно, но обдуманные и избранные надолго взгляды и решения, как велелепен и, если понимать сознательно, чувствовать его, этот веснушчатый в своей простоте. Он так любим Уиллом, всем им, любящий бы, знает Байерс, как не так давно он поступил бы, послав куда подальше еще у самого порога от них двоих звонкие отголоски своих безрадостных, эгоистичных мыслей, пойдя навстречу, с пониманием в глазах и согласием относясь к Майку, к тому, кто действительно должен не смотря ни на какие заслуги и недостоинства быть любимым. «Я не тебе говорил» – Майка, на самом деле, особо не заботит, что кому говорил, глядя на него, его спутник во всем этом умопомрачительном путешествии, а он, по мысли и придавляемому прочими чистому(хотя тоже сомнительно...) чувству не будет брать в голову, как сказал Майк, рыться в причинно-следственных связях, с беспомощной злобой и надеждой на свою правоту боясь увидеть там то, что видеть не хочется. То, что является неправдой, однако как на гибель, по-садистски, бессердечно вписанной в список обязательных дел на год. Какое горе, какая жалость, что вся эта неправда только поглощает сердце и от него рассудок иногда, причиняя любимому вред. Серьезный вред – Уилл действительно жалеет и частью своего разума, и мелкой частичкой предсердья в своей скомканной, бесконечно убиваемой с забвением о ее бессмертии душе... Какое же это, к сожалению, практически не ощущаемое, но понимаемое горе. В груди, будто обездвиженное слоями ткани, запеленатое, удушенно трепещет сердце, на ключицах непримечательно для их обладателя липнет к коже потная светло-серая кофта. Как казалось до этого секретный, бункер пустил в себя, пронизав почти до самых оболочек легких затхлым запахом бетона и сыростью. —Я смотрел, как ты строишь свою лестницу. Ты реально хорош, — словно тихое мурлыканье, с маловыраженной усталой монотонностью пролепетал Уилл, грязно-липковатыми пальцами сжимая поблескивающий в острых выступах, крупный осколок в ладони. —Хей, у тебя, эээ... —Оставив прежнее занятие и рассказ истории, коей сам только один и увлекся, себя самого слушая, Майк уставился на стоящего по близости, а точнее на его кисть, от подступившей настороженности напоминая в своих словах о ее содержимом, —в руке острый кусок металла. —Да, — Шепчет то ли Майку, то ли в пустоту Уилл, прислушиваясь к многотональным отголоскам рокота в ядовитой, похожей на скопление живых и бешеных червей тяжелой мгле где-то в черепе и на плечах, присахаренной блеклыми отсветами любви. Вязкий тоскливый ужас влился, перемешавшись, в эту мглу с самой той болезненной минуты, когда попав под волну взрыва, они влетели в бетонную стену и Майк на полчаса отключился. С изодранной кожи в волосах стекала пошедшая с жесткого удара кровь и впитывалась в и без того замызганную пятнами пыли, грязной сухой землей, чужой и уже почерневшей кровью темно-синюю зипку, и не давая ранам зажить, ближе к месту сильно слипшихся от кровотечения сальных волос снова был нанесен оглушительный удар. Перенапряженная рука Уилла, краснеющая подушечками пальцев, сдирающая с себя тонкие слои кожи чрезмерным сжатием особо острых углов, проскользнула, вызвав вскрик и потерю равновесия со стороны выпучившего глаза, растерянного и перепуганного Майка. Пытаясь отдалиться несколькими шагами назад, от кружащейся головы он упал наземь, звучно стукнулся головой о холодную стену, и в глазах у него темными призрачными крапинками потемнело. Уилл, не теряя ни минуты, навалился на него, сев ему на ноги. В коленки сквозь мягкую ткань пижамных бледно-голубых штанов впились разбросанные обломки лестницы, которую пытался строить темноглазый. В дальнейших муторных занятиях с нервным, твердым чувством в глотке, недолго гремя коробками и разламывая их веткие дощечки осколками металла, Байерсу удалось отыскать хоть что-то подходящее. Склонив голову на плечо, кажется, то ли несоображающему, то ли отключенному другу, оковывая немного потрепаной веревкой его бледные запястья, Уилл с дрожью вдыхал нечистый, однако менее выраженный запах его испачканной, теплой шеи, и в груди у него что-то тоскливо-сладостно сжималось. —Долго ты так будешь все сидеть?.. — на выдохе невнятно прошептал он. Прошло некоторое время, не больше пяти минут с мгновения, как шуршающий шнур был закреплен за какой-то, удачно оказавшийся недалеко, буквально в шаге от Майка мелкий выступ с подходящим под толщину отверстием, но каждые десять секунд для Уилла были томительны как шестьсот. Ни луча, ни проблеска с вышины нет, ни одного живого звука, шага, шелеста – нет ничего снаружи, Байерс это точно для себя знал, даже не осмеливаясь, как хотелось Майку, снова намереваться взобраться по так и не использованной ими лестнице. Он бы хотел верить чужому энтузиазму, но не может. Или не хочет. В полумраке бесшумного помещения практически неслышное дыхание Майка трогало поверхность удушенного сердца, принудительно, хотя и не встречая сопротивления, фиксируя пристальное внимание томных зеленых глаза на чужой груди, показывая все те крохотные движения, вздроги, вдохи, кои не увидеть в суетливой обстановке иронии и вечного торопления. Кажется, Уилл начинал дышать с ним в один такт... Майк, как образец бессознательного и невыразимо покалеченного состояния, даже в совмещении с этим со временем их тяжелых на деле, лишь на вид веселых путешествий, тощим не казался, и стройность его, к которой Уилл так еще и не привык, кажется, не особо вписывалась в проемы меж кудрявыми толстыми нитями сальных волос. Со лба стекает размазанная в пятна багровая, подсохшая одна из телесных жидкостей на припухлую слегка щеку. Откуда-то едва-заметно мерцавший свет с потолка, наверное, с какой-то ветхой лампочки, падал сероватым светло-желтым оттенком и на лицо темноволосого, на выпирающие черты, на нос, на поверхности выходящих вперед мест щек, на верхнюю часть лба, и под этим отсветом стало заметно, что Уиллер, как понял младший, в мирное время хорошо ел. Уилл в упор глядел на его замазанную кровью щеку, и в памяти проносились моменты их совместного мирного времяпровождения... Может, Уилл и хотел бы, чтоб оно вернулось, но то, что есть, уже не изменить. Он приподнял руку, пораженную тремором, и заправил непослушные черные пряди за уши с одной стороны, рядом с которой сидел. Незаметно для невооруженного, очевидно, не Байерса сейчас, глаза от двух-трех прибавленных килограммов припухшее лицо Майка поникло с отключенного рассудка, в очертаниях все еще играли нотки беспомощного ужаса. Сердце Уилла ослабленно вздрогнуло и съежилось от чувств, от умиления, от любящего восхищения в сочетании с напряженной глубинной неприязнью, горькой и стойкой, не убиваемой, как бы ни хотелось ее обладателю. Расширившиеся зрачки пробежались от губ до кровавой каши на голове чуть ниже макушки, скрываемой фатою прилипших грязных волос. Так больно выглядит... Уилл с расплывчатой жалостью и странным, щемящим и оковывающим чувством приподнялся с пола на колени, выпрямляясь, чтобы рассмотреть масштабы поврежденности черноволосой головы. Осторожно положив ладонь на блестящий тошнотворный покров, зеленоглазый резко пересел на распрямленные ноги сидящего рядом, и тут же почувствовал движение под собой. Уилл опустил взгляд. Майк, судя по выражению лица не особо понимающий происходящее, обнаружив запястья за спиной болезненно пережатыми растирающей до красоты кожу веревкой, задвигал руками, пробуя, возможно ли от этих оков избавиться. Только убранные за ухо с одной стороны волосы повыпадали прядями от неожиданых движений, а выбраться не удалось. Тихо прошипев что-то с безысходностью, Уиллер поморщился, когда приподнял голову – чужая ладонь, лежащая на растертых ранах головы, немного съехала и потянула за собой ногтями прилипшие окровавленные кудри. —Уилл, какого... В чем дело? –В глотке ощутимо застыло давление, осознанно чувствовалось, как мягкая кожа пальцев с напористой ласковостью соприкасается, поглаживает разодранную кожу головы Майка, и к горлу начинала подкатывать желчь, ресницы подрагивали от уже привычно пульсирующей боли в затылке и глубже, пропитанные темной кровью черные промасленные локоны, отразив последний блеск, распадались в косматые пряди, тонкие волосинки которых входили под достаточно отросшие для появления серовато-зеленых загрязнений ногти почесывающей травмированную голову руки. —Отпусти меня, — с напускной легкостью попросил Майк. —В тебе дело, —еле-слышным, притихшим голосом заявил Уилл, приклонившись и уткнувшись носом в корни челки частично обездвиженного снизу. —Я не хочу тебя потерять, — что-то жалостливое, противное екнуло в сердце Уилла, будто его только что, словно девушку в слишком легком, просвечивающем белом платье облили огромным количеством воды, обнажив оттенок тела и габариты фигуры. Звуки всхлипов, сравнимых со смешками, полились по напряженному пространству воздуха, оставляя порозовевшие от перенапряжения смешанных ощущений щеки такими же сухими, как были. Растянув дрогнувшие губы в стороны, не в улыбке, а в чувстве нелепости, Майк немного отодвинулся от Байерса, прислонившись вплотную спиной к холодной бетонной стене и, случайно стукнувшись затылком, с растерянным от страха непредсказуемости раздражением исподлобья поглядел на ту искаженную чем-то истерическим часть лица светловолосого, которую мог увидеть. —Прости... ты не виноват, —Уилл приподнялся от чужой головы, сжимая ладонь с растертыми кровавыми пятнышками в кулак, завернутый в почерневший на концах серый рукав, и оттирая до красноты ею едва взмокшие глаза. В издыханном состоянии внутри, среди и так бушующих от противоречий идей и помешательств червивых мыслей и чувств, скомканных в одно отупленное гнетущее, непонятное, скверное чувство, вливается бесшумное, но навязчивое дрожащее, вязкое ощущение. «Еще бы» — язвительно пронеслось в голове темноволосого, не только до боли напряженным взором расширившихся карих глаз, но и сдержанным выражением и скоробленным силуэтом показывающему зеленоглазому все свое отношение к ситуации. —Так мб отсутствие у меня вины это повод отпустить? —С неуловимой робостью проговорил Майк неискренним голосом. Убрав с глаз кисть, Уилл сверху вниз впился взглядом в закованного, темные мешки под зелеными мутными глазами припухли от сильного растирания лица грязной тканью светлого рукава. Молча пододвинувшись поближе к туловищу рядом, опустившись и сев на колени в черных джинсах, светловолосый вновь, прижавшись, уложил голову подбородком на ключицу Уиллера, потянулся сперва к пережатым запястьям, но, лишь погладив большим пальцем красноватые потертости от жесткой веревки, выпрямился. Рассматривая несколько секунд томными глазами неоднозначное, насколько возможно для происходящего невозмутимое лицо Майка, упершегося затылком в стену, он перевел взгляд на его темные зрачки. Потянувшись, уложив с надавливанием указательный палец под одной из бровей Майка и большой – на нижнем веке, почти соприкасаясь отросшим белесым ногтем со слизистой глаза, угрожая неприятным касанием красноватым «трещинкам» под веками. Темноволосый, глотая сердцебиение в горле, чувствуя, как сушится от нахлынувшей прохлады поверхность глаза, когда Уилл стал оттягивать сдавливаемые пальцами веки в противоположное стороны вертикали, обнажая глазное яблоко. Майк пытался сморщиться лицом, выскользнуть из-под напористых рук. Блеклое соломенное освещение тягостно оставалось бездвижным. Он задумал хоть что-нибудь сказать, как-нибудь отреагировать на угрожающие намерения в чужих нелепых действиях, заерзал пережатыми руками, как разглядел за один миг красно-розовый оттенок языка. Сопровождаемая слышным запахшим от нечистоты выдохом и вдохом через рот, облицованная вязкой слюной мышца обнажилась, дотягиваясь до карией радужки, и Майк лишь пискнул, как контакт произошел. Сперва слегка и переодически дотрагиваясь, кончик языка неспешно стал обводить кружок радужки, приускоренные горячие выдохи, если доходили – обжигали слизистую поверхность подневольного глаза. Черные ресницы трепетали в попытках опустить сдавливаемые бледные веки, белок краснел и мутнел, наполняясь слезой, которую невозможно сморгнуть. Зеленоглазый шумно вздохнул и опустил на обездвиженное плечо Уиллера свободную ладонь, параллельно уже болезненно вытягивая его верхнее веко, захватывая колкие, мешающие ресницы под палец, залезая теплым органом выше, глубже в глаз, обводя округлую форму. Возвращаясь к низу, он из раза в раз все с большей скоростью проводил языком до краешка ближе к слезным протокам, затем вновь залезая под верхнее веко. С перекошенным от ужаса и отвращения лицом Уиллер глядел на чужие губы, подбородок без возможности, закрыв глаза полностью, перестать видеть все происходящее, сбежать от него в пустую тьму под веками, сейчас жадно облизываемыми языком, на кончике которого от грязи краснела маленькая алая точка, похожая на прыщ. Раскрыв рот насколько можно шире, Уилл напоследок прильнул, вжавшись в черепную впадину, всем языком к глазу, прикрывая собственные зеленые глаза и с нажимом обтираясь о чужой. Светловолосый отодвинулся, спрятав язык вновь во рту, отвязавшись от зализанной слизистой, и Майк, как ощутил ослабление хватки на веках, стал судорожно моргать одним этим глазом, желая хотя бы смагиваемыми слезами омыть его, очистить от нанесенных бактерий, и, была бы возможность, он и рукой стал бы растирать. Челюсти младшего были с напрягом сжаты, ибо некуда больше девать беспомощное раздражение. Приопустившись и ненавязчиво потершись носом о нос Уиллера, зеленоглазый прижался лбом к его лбу, утыкаясь во впадинку меж крылом носа и щекой и вновь делая вдох – вдох желания, ненасытного, нацеленности прочувствовать запах сидящего снизу. Майк, черты которого и без того подрагивали от ощущения очерняющего, излишне стискивающего, действительно пугающего напора, попытался зажмуриться всеми мышцами лица, когда Уилл стал с силой маленькими и резкими укусами жевать и зацеловывать его губы. «Сука ты ебнутый, прекращай это» — истерически проносилось в мыслях Майка, закусываемые губы, облизываемые зубы спереди не позволяли произнести что-то членораздельное, тем более, когда липковатыми пальцами насильно разъединяют челюсти, пролазя внутрь и вытаскивая подсохший язык. Опустив взгляд на больно сжимаемый, вытягиваемый в его пальцах язык, Байерс впивался в него ногтями, ощупывая шершавую поверхность, царапал множество рядов мелких сосочков. Майк с дрожью тяжело и звучно вздохнул через рот, и Уилл снова впился в его губы, схватывая зубами его язык и напористо зализывая своим, удрученным красной язвочкой, при задевании приносящей приятную, даже будоражущую боль. Светловолосый перенес руку, сжимавшую язык, на щеку лица напротив и немного сжал ее. Его дыхание редкое и горячее. Ослабившаяся хватка зубов на языке спровоцировала его обладателя провернуть его обратно к нёбам своего рта, издать негромкий хрип и вжаться ближе к стене, пытаясь отдавить и тем самым убрать с черноволосой головы грязные пальцы руки, перешедшей с щеки туда, и место на ней, бывшее сжатым, ныло. Под вжимания как можно ближе к напряженным губам, рьяные закусывания и срывания тонкой кожицы на нижней пронесся, как ночной изнуренный вздох страдающего бессоницей, стон Уилла. Он приоткрыл на миг приувлажненные от разгорающегося зарева в сердце ресницы, отрываясь на долю секунды и делая жадный вдох, прижимаясь всем телом плотнее к чужому. Майк открыто поморщился, глядя снизу вверх на вздымающегося после всего над ним – он вроде бы начал что-то недоброжелательно тараторить и даже прочувствовал вибрации собственного голоса, когда на лице Уилла показалась слабая ухмылка под большие, горящие увлечением зеленые глаза. Он вальяжно покосился вбок выдавшимся вперед телом, осматривая облик снизу. От угрюмого и злобного взгляда исподлобья Уиллера, все еще почесывающего нешумно руки в поисках освобождения от натирающей веревки, в глотке у светловолосого кольнуло, и он зубоскальски-умиленно рассмеялся. Вдруг он немного принахмурился, мысленно пытаясь забыть о подавшей знак о своем мрачном присутствии запутанной пурги, давящей разум души и затмевающей внушением ничего не чувствовать. Все мысли Байерса о поступках Уиллера, об их значении окончательно сдавлены сознательным и насильственным смирением самого себя. Губы, которых комплименты и любые ласковые, нежные слова в сторону темноглазого раньше обжигали мягко порицающим огнем смущения и страха, прямо сейчас растеряли эту былую чувствительность. Но зато тягуче пылал живот и трепетало сердце от воспоминания касаний настойчивого языка к чужим зубам, касаний к пухлому и склизкому нутру рта. Хотелось быть глубже, теснее, и от этого желания наполнялось жаром жаждущей влюбленности всё существо. Уилл приопустился на уровень головы окованного, лицом к лицу, глядя в темные, неблестящие зрачки, и один из них казался грязноватым, таким, будто, кажется, рядом у белка прилип к нему какой-то белый и короткий странный волос. Светловолосый закусил собственный язык, зачесывая его неторопливыми движениями меж зубов, пытаясь прочистить. Все еще увлажненные общей слюной покрасневшие губы Майка выглядели потрескавшимися, как обмоченные вязкой жидкостью совершенно до этого сухие, и Байерс с восторгом, тихим высоким вздохом осматривал, как их смешавшаяся слюна поблескивала на нижней губе сидящего снизу, с мрачным беспомощным возмущением смотрящего на него. Младший с неестественной ласковостью хрипло просмеялся, кривя улыбку и сочувственно посмотрел на едва ли не скалящееся выражение Майка, сразу переводя взгляд на его покрасневший, уже слезящийся глаз и оттянул пальцами одной руки дрожащие веки, их обладаетель с испугом и ярым нежеланием уставился на Уилла. В глотке у страждущего собрался ком, сдавливающий горло, когда вспотевшая подушечка пальца, слегка вдавливаясь, пыталась подцепить прилипший к радужке волос, помогая ногтем большого пальца. Майк болезненно промычал. Искорки натягивались и разгорались в животе и по ощущениям забитой плотной ватой груди зеленоглазого, расширенные зрачки его заполоняли радужку мутных глаз, когда Уиллер скорчился от боли, чувствуя оставленную резким движением руки царапину на белке. Он со всей силой зажмурил глаз и на миг увернулся головой в сторону, тут же пытаясь согнуть колени и вскинуть тяжелую ношу и причину мук с ног, но она лишь уселась поудобнее, вдавливая своим весом в пол и смиряя любое брыкание. Ощущая чужую слезу на своих пальцах, Уилл демонстративно стал грызть отросшие поблескивающие ногти на них, заедая зеленоватые слои грязи, после обводя круги языком на бледной фаланге, наблюдая, как темноволосый дергается в плечах от мерзости, гневно кривя рот, а в силуэте его промелькивало насмешливое презрение. Внутри ничего не откликалось на это и, не обращая внимания, Байерс с полуулыбкой и прилепленным к лицу напротив немигающим взглядом оставил свое занятие. В притихших сумерках помещения слышны были только всполошенное дыхание пострадавшего и редкие его болезненные писки. Потянувшись рукой к боковому карману его джинс и приторно аккуратно к нему прикоснувшись, обводя ноготком конкретные очертания, Уилл смотрел на Майка и ожидал его реакции, нового воодушевления острого огня смешанных чувств в нем, параллельно с тихим вдохом прижимаясь затвердевшей промежностью к ляжке, на коей сидел. Гримаса Майка оставалась прежней. Он тщательно продолжал обездвиживать и сдерживать чудовищный страх всего происходящего, чтобы ненароком не ухудшить собственное и так противное положение. Спустя некоторый труд вытянув из-под подогнувшегося для помехи младшего складной небольшой ножик, светловолосый сжал в ладони темно-синюю рукоять и, морщась от нежеланного отлучения от мягкой ноги, поднялся на колени, нависнув над помрачневшим Уиллером. Превозмогшее обворожение сладостным держащимся ощущением слезы Майка на языке Уилла, смешение слюн и плотное трение слизистых заставило второго вполголоса кратко простонать и, обхватив шею первого, впиться языком в мясную вмятину. Майк скорчился, выпучив глаза в пустоту, когда невыносимо одержимый, гибкий язык напористо вдавливался в кровавую поверхность, разлепляя стекающей слюной слипшиеся пряди и срывая тонкие слои и так почти полностью отсоединившейся кожи, колебля более толстые. Кровь стиралась с раны и звучно проглатывалась Уиллом, как заморенным голодом псом, обгладывающим свежую голову только что убитого теленка. Оторвавшись от раны, Байерс вернулся к ножу. Не меняя положения, он двумя суетливыми кистями оголил наточенное лезвие – Майк заботлив к своей тайной коллекции ножей — и, тут же пересев на одну ногу с двух, с размаха вонзил самую вершину в подскочившее бедро, пытаясь второй рукой удерживать его у основания. В сопровождении характерного звука и рвущейся денимы раздался вскрик темноглазого; он намеренно подкосился спиной, скатившись по стене немного в бок, скованными судорогами пытаясь вырваться из-под сумасшедших рук. Острая вершинка не вошла глубоко, оставила царапины на уровне режущейся школьницы, но понесла крестообразное увечье рассеченная штанина, оголилось белое бедро. Мимо слуха Уилла пролетали, пытаясь вбиться в осознание своих действий им, зычные протяжные стоны и хриплые мычания, когда он с пылающей от похоти, смазанной сосредоточенностью, почти уходя в глубину себя, стал усиленно ковырять лезвием часть обнажившейся ноги. Кровь, выдавливаемую из небрежной мясистой раны, он, переодически останавливаясь, опускался и слизывал, прикрывал дрожащие веки и с нетерпимым желанием сжимал в ладони прибавившую веса ляжку. Одна из щек Уиллера стала увлажняться, он захлебывался в своих болезненных стонах и всхлипах. Докрасив мелкими порезами вокруге основного места своеобразной зарубки, светловолосый громко вздохнул ртом, горящими глазами секундой засмотревшись на свои измазанные ладони и коленку, прикасавшуюся к изувеченному бедру, и до одури приятная в своей вроде бы противности тянущая боль в желудке от потребленной крови распустила в животе Уилла скользкий смрад влюбленности. Он поглотил бы Майка всего, изувечил до одушевленной каши из костей, жира и тканей, одухотворенной, проглотил и поселил в себе... Дух в дух, душа в душу. В этом нет ничего материнского, это не гордыня или вина. Оправдывающими внутренними голосами, будто Божественными, покрывающими белой вуалью червивую тьму, Байерс умело оправдывал себя и свои действия, даже нет, не оправдывал, а они выставляли его замыслы и желания в корне несомнительными в его глазах. Пересев на коленку поврежденной ноги, он наскоро стянул с себя до колен пижамные штаны, позеленевшие от множественных взаимодействий с землей и посторонних жидкостей, под сумасходящий от боли слезливый взор Майка обнажил возбужденный член и бесцеременно попытался войти в похожее на месиво отверстие. Темноволосый скорчился от давящего касания, очередные капли заблестели наготове меж веками, он сжал челюсти до скрипа в последних стараниях сдержаться и не показывать отклика, нога мучительно прижималась к холодному полу чужим весом, хотя страдала в судороге. Нетерпеливыми и резкими, рваными движениями прочистив отверстие от мешающих кусоков перерезанной плоти, Уилл стал толкаться, высоко вздыхая, уткнувшись в плечо Майка и обхватив одной ладонь его затылок, другой сжимая плечо. Уиллеру осталось закатить глаза и поддатливо прислонить голову к голове вжавшегося в него лицом светловолосого, гулко дышащего ему в шею, и смотреть пустым, убитым взглядом куда-то в пустоту потолка. Майк оставил попытки. Он более чем уверен, что Уилл на этом не остановится, но в глубине души надеется, что это пик и максимум его изуверских затей. Охваченные тремором влажноватые грязные пальцы вдавливались взбудораженно в поврежденную голову, вынуждая Майка пищать от боли, когда ногти проникали глубже и двигались в сторону, сдирая. Оттягивая темные волосы, Уилл тихо постанывал, жмурясь и кривясь лицом от ненасытного, неоканчивающегося чувства, заставлявшего его вдалбливаться в ногу снизу как нуждающееся, беспомощное животное. Член пылал, горел, казалось, рана не слишком глубокая, чтобы войти полностью, чтобы раствориться в теле рядом, слиться с кровоточащей, мягкой плотью, зеленоглазый таял, раздаваясь в голосе громче и растекаясь в сердце теплотой воодушевленного понимания, как близко сейчас он к возлюбленному, слюна его где-то все еще находится под языком Уилла. Он улыбнулся от неимоверного наслаждения, сжимая до хруста губы, закатывая глаза. Вжимая убранной с затылка ладонью шею переставшего вырываться темноволосого, Байерс припал к ней ртом и языком, чрезмерно увлажненным вязкой слюной, облизнул бледную мягкую кожу, ощутив на языке слабый, терпкий вкус пота. Вылизывая шею Майка, он стал ускоряться в толчках, охрипло вдруг вздыхая и царапая со скрипом спину сквозь синюю зипку. Подхватив случайно брошенный куда-то на пол нож сквозь затуманенненое сладким паром сознание, светловолосый задыхался, практически разучившись терпеть, нежеланно приостанавливаясь, чтобы раздраженно и оттого грубо попытаться вытащить одну руку слепо плачущего Уиллера, уставившегося надолго в одну точку. Вытащив затертую, онемевшую кисть и утянув с шорохом веревки другую, обездвиженно валяющуюся, Уилл прикусил, облизнув, освобожденную, все еще вдавливаясь в кровавое отверстие, и вся чистота обнаженного бедра немедленно осквернилась вспрысками и стеканиями телесной каши. Темноглазый со внутренним содроганием беспомощной ненависти посмотрел на сверху сидящего, почувствовав едва заметное от кромешной боли облегчение в одной из занемевших рук, чрез его слегка приоткрытый рот проносились рваные судорожные вдохи, осушавшие его пухлые губы. Затуманенность сознания страдающего не рассеивавалась, принимая очередную густую вспышку боли в свою влажную массу слез, растворяя ее в себе и жгуче загущая себя ею, стоило измазанному поблескивающему лезвию впиться в его ладонь. Вынуждая ее трястись, оно впивалось тремя медленными линиями под завлеченный взгляд больших, очарованных глаз, вычерчивая подобие креста. Наклонившись и слизав стекающие к запястьям струйки крови, Уилл, не проглатывая, обратился вновь к лицу напротив и впился в зажмуренный глаз, втирая свою окрасившуюся слюну в веки. Ослабший Майк не сопротивлялся, пронзенный болью, когда сидящий на нем на несколько секунд отпустил его кисть, чтобы провести на собственной подобие вырезанного рисунка. Как подхвачена стала чужая вновь, сплетение пальцев распухшие крестообразные порезы заставило соприкоснуться, порождая затем трение и возбуждая вновь двигаться тазом, расгорячив тело сверху еще больше. Уилл задыхался, тыжело дышал, в животе стягивало, хотелось быть глубже, ближе, чувство крови Майка на языке вскруживало голову, и, прислонившись вплотную всем собой к нему, Байерс стал облизывать его влажные припухлые щеки, дергая за волосы и вынуждая смотреть на себя. Взоры слипались, чувствовалось, будто, как оттенки неба, двуцветные глаза сливались в один цвет, пока кровь на руках смешивалась. Уилл жалобно застонал, пораженный восхищением и эгоистичной радостью, и все его нутро желало большего, пика, максимума, совершенного. Он, оторвавшись от лица Уиллера, намотал на кулак прядь его волос на виске и оттянул, прося взглянуть на него и его нужду. Изможденный Майк захрипел в невольной попытке организма закашляться, скореженно, убиваемо сморщившись он стиснул зубы из последних сил, не желая смотреть на Уилла, запустившего свои животно энерегичные пальцы в его рот, умело разжимая его челюсти. Обнажив перед собой полость, Байерс потянул пальцы вглубь, в горло Майка, которого и так тошнит со всего происходящего, пытаясь вызвать в нем приступ рвоты. С голодающей мольбой в выражении, Уилл судорожно шептал «пожалуйста», только бестолково причиняя боль корню чужого языка. Сотрясаясь от бессилия и унижения, темноволосый в новом приступе плача, под страхом постороннегот безумия своей израненной ладонью сам потянулся к своему рту, а Уилл, видя это, убрал руку, омерзительно пристально глядя за всеми действиями. С характерным звуком Уиллера скоро вырвало. Подхватившись, светловолосый расторопно прилип к блестящему от жидкости подбородку, слизывая, к струйкам на шее и, расстегнув синюю кофту и оттянув рубашку, прильнул и к тому, что попало на голую грудь. Не закончив и остановившись на шее, с силой укусив за ключицу, Уилл со стоном излился внутрь раны, вбившись насколько мог глубже, белесым семенем заливая раскромсанное мясо. По сердцу разлился мрачный покой, готовый вновь скверной взбушеваться и хоть вскрыть любимого, поместившись в нем. Прильнув к губам и усердно, звучно целуя, Уилл закусывал их, параллельно пытаясь одеться. По окончании он отодвинулся немного назад, промывая свой язык во множестве выработавшейся слюны и сглатывая, и наклонился к изуродованному бедру, примыкая языком к излюбленной светлой коже, вылизывая кусочки плоти, мелкие рваные частички кожи забирая на языке вместе с неравномерными пятнами крови, затерев почти дочиста ляжку вокруг основного месива под всхлипы человека под собой. Сейчас Майк Уиллер выглядел восторгающе искалеченно, подобающе неприлично, но несоответственно почти всем ощущениям внутри автора всех отметок, вмятин, покраснений, травматических припухлостей на нем, и Байерс, сквозь свое обмякшее тело, разлившее по себе умопомрачительно сладостный покой, смешивающий в себе и возбуждение, которое бы и ярче восгорелось, будь у тела побольше сил. Поэтому зеленоглазый со слегка слезным от наслаждения взглядом смотрел на извивающийся черноволосый облик сверху, пока, сжимая до боли его освобожденную руку, вылизывал и громко сглатывал собственное семя, расплывшееся в крови, с глубокой раны под очередную слабую судорогу в ноге. В последний раз он не стал сглатывать, реши разделить блаженство слияния с возлюбленным, в поцелуе разделив жидкость, на что Майка после неудачных от бессилия попыток вырваться вновь вырвало, на этот раз лишь желчью, и инициатор с тихим протяжным стоном принял всю массу, слизав и потекшие по подбородку желтоватые струйки. Чувствовался привкус высохших соленых слез, и Уилл, как собака, вдавливался языком, широко проходя им, вылизывая до блеска слоя слюны. Однако в сердце осело «недовольство влюбленной щедрости потребителя», в темноглазого очевидно, не много капель изверженной Байерсом жидкости вошло из-за приступа рвоты, хотя он и издавал после звуки, словно захлебывался в своем переполненном рту, потому, укусив мимолетом его за кончик носа, он приложил, отстранившись, руку, сплетенную с чужой, к своей голове. Он сплел их заново: уложил свою ладонь поверх тыльной стороны другой, более крупной и, сжимая пальцы меж длинными костлявыми пальцами Майка, запутал их в своих нечесанных лохматых волосах. Вдруг стал тянуть и дергать с трудом вниз – так по очереди в разных местах головы, обрекая кончики пальцев обеих рук пачкаться в скользком сале. Вырывавшиеся волосы и встревоженная шевелюра отдавали приятной во всех смыслах болью на поверхности головы. Собрав собранные светлые прядки с чужих и своих пальцев, Уилл вновь спешно оковал руку обезнадеженно поставнывающего, зациклившегося на болезненно ноющем теле Майка и, приподнимая его верхнюю одежду на боку, взялся на нож. Уиллер, где-то далеко предчувствуя на оголенной коже холод приблизившегося лезвия его ножа, ставшего орудием его же убийства, стал кричать, когда достаточно глубоко и несмотря на нетерпеливую дрожь в режущей руке медленно нож вонзился в его бок ближе к бедру. Не заглушая крики и игнорируя внешне, Уилл, хотя и мог зажать свободной рукой неудобный в своем излишнем шуме рот, но упиваясь хрипловатым красивым голосом, только придерживал, сжимая, изуродованное тело. Немного ему и хотелось бы послушать шелест рвущейся кожи, но он, забывшись в протяжных, исполненных страдания стонах, лишь иногда тихо выдыхал в голос, и короткие секунды смешения интонаций вновь скручивали что-то в животе, сердце заставляя биться чуть быстрее в тумане забытья, не разгоняя его. Пытаясь вырваться, Майк только сполз ниже по стене, с болью и от нее распахивая аж излюбленный Байерсом, зализанный до покраснения глаз – веко вспухло, он неистово слезился, проталкивая с себя горячие капельки. Отбросив куда-то подальше нож, звонко проскачивший по ледяному полу, Уилл с полуулыбкой в предвкушении своего замысла погладил по волосам страждущего рукой, в коей двумя пальцами сжимал клочок своих волос, любуясь контрастом русого и черного. Зеленоглазый опустил взор на теряющее от кровотечения очертания увечья, аккуратно притрагиваясь засаленными, темными от различных загрязнений кончиками пальцев к свежим алым пятнам и поглаживая, прицарапывая места с загустевшими кусочками крови. Приблизившись к основному разрезу, он покомпактнее смял клочок подпачкавшихся волос и с усердием, придерживая за другой бок, чтобы удерживаемый не так дергался, стал вставлять комочек глубже в мясо раны, сам чувствуя на подушечках нутро тела, вскоре сокрыв внутри до незаметности. Майк морщился от муки и зуда, жесткие секущиеся волосинки противно зажимались двумя стенами плоти, и ему уже хотелось хоть сильнее как на зло между тем окованными руками разорвать рану, сделав шире, лишь бы вытащить, выдрать до малейшего все волосы из себя, приносящие только боль и калечащие нервы, уничтожаемые пониманием чего-то инородного в себе. В глазах у него начало темнеть, тем временем как Уилл чем-то тонким и притупленно острым продолжал делать лишние болючие отверстия вокруг мерзкой, неестественно наполненной раны...