Мишаня

      — Блинов хочу! — капризничала Златка, околачиваясь у матери за спиной в печном углу. — Когда будут готовы?       Дура… Уж и сама могла бы блинов напечь! Жалеет ее мамка. Носится с дочкиной красотой да всем капризам потакает. «Наготовишься еще! — говорит. — Полетай, стрекоза, пока не заарканили!»       А с другой стороны, права, конечно, мама. Мишаня и сам, как представит свою озорную, своевольную сестру в бабском платке у печи в окружении прожорливого выводка, так тоска его берет. Трудная все же у женщин доля. Хорошо, если мужик спокойный да малопьющий попадется, а если за ее упрямство еще и поколачивать начнет?.. И, главное, Златке все нипочем — только о том и мечтает, чтобы поскорее замуж за своего ненаглядного Гришку-конюха выскочить. Все на свидания к нему бегает у отца за спиной, а мамка ее покрывает. Да и батя, похоже, уж смирился и больше про Алексея Алексеевича, барского племянника, не напоминает.       Алексей Алексеевич… Имя-то какое — Алеша! Он барину как сын родной: своих же детей бог не дал… Осенью, как в деревне свадьбы начались, Алексей едва ли не на каждую с подарками приезжал и все возле Златки держался, клинья подбивал. В жены он, конечно, ее бы не взял, но в усадьбу сестра запросто могла попасть, будь она немного посговорчивей. И родителям тогда забот сразу меньше бы стало: барин у них добрый, если какую девку в свой дом забирал — ее отцу с матерью откупные обязательно выплачивал. За Златку-то, небось, немало бы отдал! А она все губы перед Алексеем кривила, характер показывала, да тот и не стал особенно упрашивать. Силой тащить в усадьбу не хотел, все ж таки батя у Златки с Мишаней — человек уважаемый, отставной солдат, даже грамоте деревенских детей обучал, пока земская школа не открылась.       Теперь Алексей вовсе перестал ездить… Говорят, аж в самый Петербург служить отправился. Может, и Златка могла бы тот город увидеть… А кабы и нет, все равно — глядишь, чему хорошему в богатой усадьбе бы подучилась, наряды заграничные примерила. Может, потом и замуж бы ее отдали за кого приличного: писаря, а то и вовсе управляющего! Эх, недаром мать говорит, что Мишаня со Златкой, когда вместе родились, перепутались: надо было Мишке девкой родиться, а Златке наоборот — парнем! Мишаня бы точно конюха не выбрал…       Гришка рыжий, носатый, здоровый, как бык, и по́том от него разит похлеще, чем конюшней… Вечно над Мишкой посмеивается, что нет у Златкиного братца силы богатырской, да все помочь норовит, когда тот ведра с водой или полные дровни тащит. Только что может Мишка поделать, если невысоким да тонким уродился? Уж восемнадцать исполнилось, а с виду словно мальчик, даже борода еще не растет, куда ему до здоровенного Гришки!       Вся деревня удивляется: Злата с Мишаней просто на одно лицо, оба светлокудрые, глазастые, девкину косу убери под шапку — и не отличишь! Только Златку все с детства красавицей считали, а Мишке лишь усмехались да за волосы трепали, словно котенка. Так до сих пор на него серьезно и не смотрят: все ждут, когда наконец на мужика станет похож… А Алексей и вовсе в его сторону не глядел!       Это Мишаня все время на барского племянника исподтишка пялился — недаром же возле Златки, как родной брат, на свадьбах сидел. И старался поменьше в Алешину сторону коситься, да все никак не получалось. Сразу видно — другой, не деревенской породы человек: хоть и высокий, а в плечах неширок, и такой ладный в своем синем расшитом жилете! Лицо чистое, красивое, бороды, не в пример местным мужикам, не носит, и мушка заметная над верхней губой.       Алексей вроде улыбался простым людям и заговаривал с каждым, а глаза темные, грустные, словно все время думал о чем-то… Хотя ясно ведь: о Златке печалился. Даже Мишане частенько дорогие подарки привозил: то нож, то пояс охотничий, а в последний раз — фрукт пахучий, заморский, яркий, как солнце. Мандарин — Миша запомнил! Алексей это слово сказал улыбаясь, а в лицо не глядя, будто боялся, что Мишка над подарком посмеется. И так хотелось в глаза его посмотреть, чтобы понял Алеша: хоть Мишаня и брат, а вовсе не на Златкиной стороне и считает свою сестрицу глупой курицей из-за ее кривляний. Ей же до Алеши, как ползком до Москвы, а она еще нос воротит! Немудрено после Гришки нюх потерять… А у Миши с этим все в порядке: так бы и дышал чудесным незнакомым ароматом возле Алексея и мандарин в руках тискал, представляя, как лежал этот фрукт в кармане синего жилета…       Но мандарин уж усыхать начал, и Мишка решился наконец его надкусить: впился зубами в кожицу, а из-под нее сок как брызнет! Как мандарин этот есть — кто знает?.. Запихал Мишаня его в рот целиком, ни кусочка Алешиного подарка никому не отдал! Едва прожевал: корка горькая, едкая, аж рот сводит, а сок хоть и вкусный был, да слишком быстро его Мишка проглотил… И все равно, если бы спросил о том Алексей — Мишаня сказал бы, что очень ему подарок понравился! Только Алеша ни о чем не спрашивал…       Зачем ему было говорить с Мишкой — щуплым недорослем возле красавицы-сестры, незаметным на фоне других парней?.. Мишаня и сейчас-то не пошел на околицу, гору для завтрашних катаний устраивать. Остался помогать отцу сани налаживать. А то лишь смотреть опять, как соседские ребята силой друг перед другом кичатся, бревна и доски перетаскивая, да слушать их шутки про «Мишаню, сестрицу Златкину».       Тоскливо Мишке, хоть и Масленица… Не такой он, как все. Еще и сны эти дурацкие. Про Алексея… Будто идет с ним Миша рука об руку по полю, а потом они отдыхать прямо в траву садятся, и Алексей прижимает к себе Мишкину голову, на грудь укладывая… Или в лодке плывут по реке, и Алеша вдруг купаться хочет и снимает через голову белую рубаху, потом пояс развязывает… Сладко и мокро просыпаться после своих снов Мишке, и столько раз уже это было. Хорошо хоть дом у них большой, добротный, и детей только двое в семье. Так что кровать у Мишани отдельная, за печью, и сны его глупые никто подсмотреть не может. Даже батюшке в церкви про них рассказать страшно — чего доброго, отцу разболтает…       А в последнее время — совсем беда, мучается Мишка плотью: как представит нагого Алексея на реке из сна своего, так на рукоблудие и тянет. Соседские-то ребята, что с Мишкой росли, давно деревенских девок портят, а Мишке в сторону девиц и смотреть не хочется, разве только поболтать о чем… Это из-за сеструхи, наверное! Привык Мишаня, что Златка постоянно рядом, вот и на других глядит, как на сестриц. Мать с отцом уж намекают, что пора ему невесту подыскивать, а Мишане прям неловко, что никто из девок ему не по душе. Чтоб родители его совсем малахольным не считали, прогуляется иногда с Настей, подругой Златкиной, да и то потому, что глаза у нее черные да брови вразлет. Как у Алеши…       — Иди за стол, Мишаня, блины будем есть! — позвала из печного угла мамка. — Проголодался, небось, на дворе-то?       Закончил Мишка умываться после улицы и над корытцем задержался в воду на себя посмотреть: вихры светлые ерошатся во все стороны, шея тонкая, плечи торчком. Нет, не нарастает на нем мясо — хоть сколько мамкиных блинов съешь! Сестра тоже девка не больно крупная, и та поздоровее Миши!..       — Ох, и знатное завтра гулянье будет! — ерзала за столом непоседливая Злата. — Помнишь, Мишаня, наш уговор? Когда ряжеными кататься пойдем — друг в дружку нарядиться?       — Ишь, затейники! — усмехнулся отец, ласково на Мишку со Златой глядя. — Небось ты, егоза, придумала?        — А кто ж еще? — хмуро ответил Мишаня, намазывая на блин вишневое варенье. Златка хочет над Гришей своим позубоскалить: думает, тот не узнает ее в Мишкиной одежде. А Мише все равно — пусть хоть сестренке весело на празднике будет, она-то в его печали не виновата. Да и не удивишь этим на Масленицу никого: мужики и бабы часто для смеху друг в дружку рядятся.       — Только смотри, чтоб взаправду! — напомнила Злата. — Чтоб никто не отличил!.. ***       … Да Мишаня бы и сам не отличил! Гляделся в Златкино зеркало и глазам не верил: вихры его под заячий мех сестра убрала, мамкину косу, что после свадьбы остригли, из-под шапки через плечо спустила — вылитая Златка! И полушубок ее новый, мехом отороченный, сел как влитой: в плечах впритык, а в узком поясе даже свободный. Сапожки, правда, пришлось мамкины надевать — у нее пошире.       И сестрица хороша: свою косу наверх подняла да под Мишкину меховую шапку спрятала, душегрейку овчинную поясом охотничьим подвязала… Не хотел Миша поначалу подарок Алексея ей отдавать, но уж больно забавно было наряжаться, самому ее выдумка под конец переодевания понравилась! Да и что ему сделается, поясу-то: не все ж у Мишки в сундуке подголовном, как сокровище, лежать, пусть тоже на Масленице погуляет!       Мамка с утра уже с другими бабами на ярмарке хлопочет — блины на всю деревню пекут. Отец двух вороных в сани запряг, у ворот поджидает, чтоб тоже на ярмарку ехать. Златка вышла, по-мужски подбоченясь… Ох, чувствует Мишаня — денек предстоит веселый!       Резво неслись сани по деревне — отец на облучке, Мишка со Златой сзади на скамье — все машут им по дороге, улыбаются, и чем ближе к околице, тем люднее вокруг. Гришка с друзьями-подружками был уже на площади возле конной тройки, а как завидел их сани, сразу навстречу бросился, чтобы на ходу запрыгнуть, удаль свою проявить. Златка завизжала по-бабьи — Мишаня уж думал, выдаст она себя, да Гришка и не заметил, кто из них орал, когда на полном ходу в сани запрыгивал, и ребята еще свистели, подначивая. Полозья повело, конечно, отец вожжи натянул, вороных придерживая.       — Пересаживайся в мои сани, красавица! На тройке прокачу! — спрыгнул Гришка на снег, когда лошади остановились, и руку Мишане протянул, осклабившись во весь рот.       Ясное дело — хотел, чтобы ребята его упряжку не пускали, пока невесту свою не поцелует, да только Мишке это вовсе ни к чему! Посмотрел Мишаня на Златку — та подмигивала ему заговорщицки, и видно, что едва со смеху не надрывалась. Отец тоже спешился и мамке помахал, чтобы бабы кататься шли. Стало быть, вылезать нужно из саней, но с Гришкой целоваться ради Златкиной потехи Мишаня точно не станет!       — Не хочу кататься! — тоненьким капризным голоском, как сестрица, сказал Мишка, оказавшись на земле. — Сначала пряников нам с братцем купи!       — Отчего ж не купить? Куплю! — согласился Григорий, до сих пор обмана не замечая, хотя девки, Златкины подружки, тоже в мужских шапках, уже шептались да хихикали у него за спиной. — Идем гостинцы выбирать!       Покатилась их шумная ватага по торговым рядам, уж и бражки ребята взяли, и пряников, и все, наверное, про Мишаню со Златкой догадались, кроме Гришки-дурака: тот на Мишу прям наседает — проходу не дает:       — Видала, какую гору мы в этот раз построили? Никогда еще такой высокой не было! Пойдешь со мной кататься?       — Не пойду!..       — А со мной?       Все вокруг разом смолкли, обернувшись, а у Мишани едва ноги не подкосились — сердце подпрыгнуло так, что аж дух перехватило. И сказать ничего не мог, глядя в черные Алешины глаза. На ярмарку приехал, видно, чтобы снова со Златкой повстречаться… В лисьей шубе, накинутой поверх военного мундира темно-крапивного, с красными лацканами, пуговицами да петлицами — и хотел бы Мишка глаза отвести, но словно в камень превратился: ни вдохнуть, ни пошевелиться.       — А что, Мишаня, носишь, смотрю, пояс охотничий? Понравился, стало быть, мой подарок? — с ухмылкой посмотрел он на стоящую рядом Златку.       Она тоже рта не открывала, чтобы сразу себя не выдать, только головой тряхнула в ответ. А Настюха чернявая тут же под руку подружку подхватила, ехидна:       — Носит, носит, барин, очень понравился подарок ваш!       — Ну, раз так, — снова усмехнулся Алексей, — возьми тогда еще шубу в подарок! — снял и бросил ее Златке, ловко ухватившей мех двумя руками. — За то, что позволишь с сестрой твоей с горы прокатиться! Позволишь или нет?       — Катайтесь, барин, — пробубнила Златка, зарывшись в лисий мех, чтоб голос было не узнать да смех не услышать.       Тут уж Гришка не смог смолчать, решив слово вставить:       — Как же, Лексей Лексеич…       — Я у тебя не спрашивал! — тут же оборвал его Алеша и руку Мишане протянул, думая, что Златке: — Так что, душа моя, раз братец твой согласен, пойдем, испытаем катище?       Настя уже и к Гришке подскочила, чтоб на ухо дурачку все рассказать, а Мишане теперь не до них стало. Сам не заметил, как вынул руку из муфты Златкиной и в Алешину ладонь положил — теплую, чуткую… Алексей сжал бережно Мишкины пальцы и потянул за собой. Хоть и слышал Мишаня, как зубоскалят им вслед деревенские ребята, а сил признаться в тот миг не нашел. Пусть хоть девицей, хоть собачонкой верной, хоть кем… Только побыть возле него немного, в глаза его поглядеть, голос послушать, а там… Будь что будет!       Быстро тащил за собой Алеша на гору и руку все сильнее стискивал, будто боялся, что Мишаня вырываться начнет. Парни наверху тут же заледенелую рогожку молодому барину расстелили. Опустился он на нее, Мишаню впереди усадил и обнял крепко, к себе прижимая. Мишка даже дыхание его за своим воротом чувствовал, оттого и вздрагивал, а вовсе не от страху перед крутым скатом.       — Не боязно тебе, Мишенька? — прошептал Алексей совсем близко.       — Нет, — не думая, ответил Мишаня до того, как понял, что Алеша его настоящим именем назвал. Уж не почудилось ли? И только хотел обернуться, как полетели они вниз с горы: катище широченное, длинное, аж до самой реки.       Закричал Мишка, в Алексея вжимаясь — от скорости, ветра и пламени внутри, что на свободу рвалось. А как докатились до берега — оба, не сговариваясь, на сторону, в лесок свалились, перекинувшись по снегу несколько раз, да за кустами в сугробе затаились.       — Неужто мог ты подумать, Мишенька, что я тебя с сестрой перепутаю? — склонился над Мишкой Алексей, к снежной перине прижимая. У самого все волосы в снегу и мундир извалянный, а глаза ласковые, и губы — алые, манящие — совсем близко. — Я как только увидел тебя, в санях еще, на ярмарке, так больше ни на кого и не глядел. Измучил ты меня, сил нет.       — Так разве вы не к Златке в деревню приезжали?       — Только потому и приезжал, чтобы тебя возле нее увидеть. Зелень глаз твоих, стан стройный — разве кто может с тобой сравниться, хоть что надевай! — трудно дышал Алексей, Мишку за плечи стискивая. — Целовать тебя хочу, Мишаня, как положено после катания, да позволишь ли?       — Большой грех это, барин, — сказал Мишка, а сам голову Алексея к себе наклонил и прямо в губы выдохнул: — Нельзя…       — А мы покаемся, — закончил Алексей разговор, пока ребята с горы до них не добрались. Прижался он наконец к Мишкиным изголодавшимся губам, и тот вообще обо всем забыл, ни про мамку с отцом, ни про сестру, ни про то, что до сих пор в девичьем наряде — ни о чем больше не думал. Так бы и остался навсегда в этом сугробе, не в силах их поцелуем напиться…       Алексей приподнялся немного, чтобы снова в лицо Мишане посмотреть, а тот отпустить его боялся — уедет же снова, и только вспоминай потом…       — Что ж делать нам теперь? Как видеться?..       — Так я за тобой и приехал, — улыбнулся Алексей, с мамкиной косой у Мишки на груди играя. — Я нынче подпоручик гвардейского полка, мне без денщика никак нельзя. Сегодня же скажу отцу твоему, что в Петербург тебя забираю, и уж на откупные не поскуплюсь. Поедешь со мной, Мишаня?       — Разве можно? А если узнают про нас в полку гвардейском?..       — Можно, Мишенька, хотя бы и узнают. Это у немцев и англичан тюрьмой да виселицей карается, а у нас законы справедливые, в дела сердечные государь не вмешивается. И соборы в Петербурге — знаешь, какие огромные, богатые, с куполами золотыми? Уж нам с тобой в них много каяться придется…