Жажда

Грохот будильника раздаётся над моим ухом, и я подскакиваю словно ужаленная. В глазах темнеет от таких скачков, ведь мой организм никогда не славился хорошим вестибулярным аппаратом. Протянув руки к тумбочке, я беру в руки неугомонного друга и нажав с силой на кнопку, затыкаю. Стоит отдать ему должное: только благодаря будильнику я встаю так, что уснуть обратно уже не получается. Стряхнув с себя одеяло, я сонно зеваю и сползаю с кровати. Отец всегда учил, что день нужно начинать с заправленной кровати, а мать — что с открытых. Не скажу, что я люблю свет по утрам, но я давно поняла: родители мне плохого не скажут, даже если я не понимаю, для чего мне вообще это надо. Конечно, на выходных моя комната больше похожа на обитель вампира. Конечно, мама сначала пыталась бороться, слепя меня солнечным светом посреди дня, но моё красноречие, точнее нытьё оказалось сильнее её строгости. Выйдя из своей комнаты, я иду прямиком на кухню, проходя мимо пустой комнаты родителей, где красуются папины гири и мамины гантели. Мне никогда не понять для чего мама это делает и как при этом остаётся женственной, одевая платья. Шторы пропускают солнечный цвет, причудливо подсвечивая на сковородке картофельную запеканку, а также записку: «Приятного аппетита, Катюш. Удачи в школе». Я невольно улыбаюсь записке и кладу её в карман пижамы, к остальным маминым посланиям. Приступив к трапезе, мои мысли тянут меня как в той теории про ведро с крабами. [Я всегда жду утра. Нет, вовсе не потому что я люблю вставать на «Утреннюю гимнастику». И даже не потому что я люблю учиться, хотя мне правда нравится. А потому что меня будет встречать моя девушка, моя Оля, моя староста. Она каждое утро заходит за мной...] Первый кусок отправляется мне в рот прямиком с ложки. Почему ложкой? Потому что вилки — это самое неудобное, что можно было придумать, ими только мясо есть можно. А макароны, а гречу? Да с них же всё валится прямиком обратно в тарелку. Тем более с самого детства я всегда что-нибудь во рту да уколю. А ложка — она идеальна: вместимость, безопасность. Одним словом, «от людей и для людей». [Конечно, я никогда Олю не подвожу. Точнее, как сказать… Я очень стараюсь этого не делать, но иногда мне настолько трудно бывает встать с кровати, что единственным будильником, способным меня разбудить, становится Олин кулак о входную дверь. Я просто поражаюсь, как в свои шестнадцать можно быть такой ответственной умной. Или просто взрослая? Я ещё не определилась. Наверное, умная — это больше про школьные знания, где она гений. Взрослость — это больше про душу, про её внутренние качества. Не понимаю, как она может так любить, так… по-Олиному.] Из потока мыслей меня вырывает странный привкус на языке и стук зубов о металл. Ну что я вам говорила? А вилкой я бы уже что-нибудь уколола себе. Посмотрев на тарелку, которая в ответ смотрит на меня своим пустым взглядом, я отношу её к нашей большой раковине, начиная намыливать. Запеканка просто божественна, мясо такое сочное… мне кажется, мама умеет готовить всё на свете, причём куда вкуснее всяких кулинаров из ресторанов с их дипломами. Моя мама удивительная женщина. Не знаю, сколько времени прошло, но в себя я пришла от ощущения, что из крана хлещет кипяток. Тарелка полетела на дно раковины, а я, проскулив, выкрутила кран на холодный режим. Оля бы отругала, хотя сначала пожалела бы. Нет, отругала, чтобы я не летала в облаках, а следом позаботилась. Отойдя от крана, замечаю, как чайник неодобрительно косится на меня, пытаясь напомнить, что было бы неплохо зарядиться кофеином, но я с достоинством выдерживаю этот взгляд и иду чистить зубы. Наверное, это моя самая любимая часть утренней рутины. [Меня поражает Оля. Она всегда вместе со мной — и когда радостно, и когда грустно, и когда разочарована моими поступками. Она однажды сказала мне: «Мы пара, Кать… а пара вместе, чтобы ни случилось и как бы больно ни было. От того, что кому-то из нас больно, не парой мы не становимся». Эта фраза въелась мне в голову, потому что до этого я всегда уходила, если с кем-то ссорилась из близких. Я спросила у мамы по поводу слов Оли и… та сказала, что это правда, а две самые важные женщины в моей жизни не могут ошибаться. Я очень люблю и уважаю Олю. Порой мне стыдно, что я не такая взрослая, как она. Но часто меня бесит её взрослость. Я одновременно понимаю и не понимаю её… Меня бесит эта осторожность. Меня бесят её правила, которые она придумала, чтобы о нас не догадались в школе. Бесит, что я подчиняюсь им. Бесит, что единственным безопасным местом является её или моя комната. Не целоваться, что ли, теперь за пределами четырёх стен? Как же бесит!!! Ай…] Нельзя мне злиться во время чистки зубов… Опять задела десну щёткой. Снова кровь и снова эта жёсткая щётка, которой лучше сковородки чистить, чем зубы. Не понимаю, почему не сделать щётку мягкой? Не у всех дёсна каменные. А может, я просто дура, которая молчит и терпит? Хм-м-м… Возможно, так и есть. Ладно, потом как-нибудь посмотрю себе зубную щётку. [В общем, бесят меня эти её правила. Наверное, надо бы рейтинг составить от самого бесячего до наименее. 1. Запрет на поцелуи в школе. Это, пожалуй, самый жёсткий. Оля бескомпромиссна. Причём я не понимаю, в чём проблема делать это в тихом месте? Она любит меня, я знаю это. Или любит не так сильно, чтобы целоваться в школе? Может, у неё есть шкала любви какая-то? 2. Никаких обниманий на людях, только где-нибудь в безлюдном месте быстренько. Хоть за это спасибо. Так мы выглядим, как две подружки, которые поддерживают друг друга. И то… я вымолила быстрые обнимашки. Как же я тогда кричала на неё… Аж до сих пор стыдно. Бесит, бесит, бесит!!! 3. Никаких пошлостей, заигрываний, лапаний.   Тут я могу понять, потому что правда опасно. Я человек тактильный, а тело Оли очень стройное и мягкое, сдерживаться тяжело, но я очень стараюсь, и выходит отлично. Пошлости… ну, Оля же у нас из серьёзной семьи, а я грешу фантазиями всякими, о которых люблю ей рассказывать. Хе-хе, её реакция просто умилительна.] Одев школьную форму и взяв портфель, я выхожу из квартиры, закрывая её на ключ. Подъезд наполнен запахом свежести, а также гулом поющих птиц. Пройдя пару ступенек, я замечаю новое растение на подоконнике. Впервые вижу такой, я не особо разбираюсь в них, но этот кажется знакомым. Зелёные прямоугольные листья с треугольными окончаниями, белый цветок с лепестками, а ствол отдалённо напоминает пальму. Пахнет просто прекрасно. Я обожаю наш дом, такое чувство, будто мама с папой, заселяясь сюда, сами подбирали соседей. Не знаю, как объяснить ещё: соседи ничего не сверлят, за стенкой не слышно оров, а людям, такое чувство, действительно нравится место, где они живут. Я выглядываю в форточку, вижу Олю — и мой крик останавливается в горле, застревая где-то в глотке. Оля стоит, опустив голову, я не вижу её лица, точнее, вижу, но различить на нём эмоции не могу. Она выглядит собранной, но какой-то уставшей, будто ей на шею гирю повесили. Не припомню, чтобы хоть раз так сутулилась. [Оля… Что с тобой такое? Я никогда не видела тебя такой…] Выйдя из парадной, в тени берёзы стоит знакомый силуэт. Каштановые волнистые волосы, моё любимое каре по шею, изумрудные глаза, большой пришитый воротник со вставками, коричневое платье, чёрный фартук, белоснежные гольфы, обтягивающие стройные ноги, а в руке — кожаный портфель. — Господи, — вырывается у меня. — Оля. Каждый день вижу её, но каждый раз — словно первый. — Доброе утро, — подходит ко мне уверенно Оля, доставая из портфеля ряженку и банан. — Перекуси для начала. Не смей спорить. Я не верю, что ты завтракаешь чем-то, кроме печенья. Я принимаю гостинцы в руки, и что-то внутри меня щёлкает. [Почему я… ни разу не спросила за этот год, во сколько она встаёт, чтобы заходить за мной? Почему я не спрашиваю, откуда она каждый день берёт для меня что-то перекусить? Я её благодарю, но… Я никогда не видела, что стоит за её заботой… Чем она жертвует ради меня… Надо думать. Много думать. Оля очень сильная. Да, очень сильная, но даже сильным нужен отдых. Она меня любит, значит, должна доверять. Это логично. Но так как она сильная, то навряд ли захочет грузить меня своими проблемами. Это тоже логично. А как логично прийти к выводу, что можно поделиться со мной и я помогу?.. Я не самая умная, но помочь чем-то смогу… Да хоть портфель её понести. Я один раз взяла, так чуть спину не потянула — настолько он тяжёлый по сравнению с моим. Я хочу помочь ей...] — Оля, дай свой портфель, — выпалила я, хватаясь за кожаную лямку. — Ты чего? — удивлённо смотрит на меня она. — Я сама могу донести. Ты не будешь тащить два портфеля. — Отдай, говорю! — я дёргаю за лямку, но держит она крепко, смотря на меня как на умалишённую. — Я тебе… свой дам понести! Обмен давай! — Тебе заняться нечем? — не отпускает Оля, глядя на мои потуги. — Больно ты активная с утра: зарядку, что ли, делала или позавтракала наконец нормально? Пусти, иначе в школу опоздаем. — Мне плевать сама, пусти! — я начинаю тянуть сильнее. — Я щас орать начну, я серьёзно. — Да не тяни так, порвёшь же. Я не шучу. — Здравствуйте, Лариса Юрьевна! — кричу я громко рыжеволосой женщине, которая смотрит на нас подперев голову ладонью. Но взгляд женщины прицельно направлен на старосту. Оля мигом поворачивает голову в сторону моего взгляда. В этот момент я чувствую как хватка на портфеле ослабляется и дёргаю, что есть сил. Портфель оказывается у меня в руках, и я не могу сдержать довольной улыбки. А вот меньше надо на чужие взгляды отвлекаться! Я мигом всучиваю ей свой портфель, но мигом жалею. Я не понимаю, что она там носит. Её портфель раза в два или три тяжелее моего. У меня отец юристом работает, так у него дипломат под завязку забит бумагами и по весу Олин лишь чуть легче. — Дура, не позорь нас перед твоими соседями. Хмурится Оля, стоя по стойке смирно. — Бе-бе-бе, ещё спасибо скажешь, что спасаю тебя от твоего портфеля весом в сто килограмм. Ты там кирпичи носишь? Или гирю впихнула, чтобы тренироваться, пока меня ждёшь? Сказала я уперев руки в боки и высунув язык. — Там только нужные вещи. — серьёзным тоном сказала Оля. — Это какие же? — усмехнулась я, глядя на её гордое личико. — Утяжелители, что ли? Или у тебя там аптечка первой помощи? — Будешь прикалываться — я тебя запишу на субботник убирать мусор, а не листву чистить. — Ладно-ладно, молчу, — я покосилась на свой портфель. — Спасибо большое… за еду. Мне приятно, честно. Я всё съем. — Не за что, — выдохнула Оля с небольшой улыбкой, — Ты же не ешь нормально. Мне кажется, будет лучше, если я к тебе буду приходить с утра, делать завтраки и с ложечки кормить. — Эй! — топаю я ногой посреди тротуара. — Я не маленькая уже! И нормально я питаюсь… а вот с ложки кормить — это… мило, скажи? Я ведь не открою тебе рот, пока не поцелуешь. Поцелуй с передачей еды! Интересно, а такое бывает? — Не на улице же!!! Услышат, Кать… без ножа меня режешь. — Ну знаешь!!! — начинаю закипать я, но осекаюсь, смотря на профиль Оли. — Извини… просто… люблю. — Понимаю, я тоже. Спасибо, Кать, что услышала— Оля выдыхает, и губы её трогает слабая улыбка. — Ну… Не за что, Оль, — от её улыбки вся мелкая обида растворяется. — А пойдём после школы ко мне или у тебя сегодня каллиграфия? — Оля только открыла рот, чтобы ответить, но я оказалась быстрее. — Стоять!!! Я сама вспомню, не надо подсказок. Нет, сегодня ты точно свободна, так как сегодня понедельник. А кружки у тебя — понедельник, вторник, пятница. — Верно. Только у мамы отпрошусь после школы по таксофону. А ты у своей спросила? — Хе-хе… А зачем? Мамы и папы и так не будет до позднего вечера. — Катя! Мы уже говорили об этом. Это неправильно. Скрытие правды хуже лжи. Тебе самой стыдно? Так не пойдёт. Либо я иду к тебе в гости как человек, либо не иду вообще. Что за неуважение к собственным родителям? — Да я уважаю! Я же не абы кого вожу в гости, а тебя. Неуважение это если бы я посторонних водила, которых моих родители не знают. — Представь, что у нас есть машина. А теперь представь, что я даю нашу машину без твоего разрешения Лене, например. Тебе понравится, что кто-то управляет ею, пока тебя нет? Тебе понравится, что я принимаю решения по поводу нашей собственности без твоего участия, даже если ты знаешь Лену? Твои родители знают только, что я твоя староста и то, что мы дружим. А если у твоих родителей сегодня планы на вечер или они придут пораньше и захотят отдохнуть, а в квартире посторонний? Они меня почти не видели и не общались. Подумай, Кать. Не только о нас, но и своих маме с папой, потому что они за тебя горой, как и я, но думаешь ты почему-то… не всегда о других. — Ну, — голос лезет вверх, но губы схлопываются в тонкую линию. — Я… не говори так, это больно слышать, на душе больно. Я поняла, Оль. Только в следующий раз… не надо, — на глазах выступают слёзы. — Так жёстко. — Кать, — голос Оли дрогнул, она резко оглядывается и кладёт руку мне на плечо. — Прости меня… Я не хотела тебя ранить… Я объяснить хотела. Ну всё, всё, не плачь. Я обещаю, что буду помягче, но и ты научись меня слышать с первого раза. Я смотрю в её глаза и плачу сильнее. Оля гладит по плечу, молчит. Я делаю шаг, ещё один — и утыкаюсь носом в мягкую шерсть её платья, обнимая за плечи. Оля вся напряжена, как струна, а я всё держу. Её руки обнимают мои плечи, а одна зарывается в мои волосы, но так резко, будто они её суставы заржавели. Птицы поют, но я не слышу их, я проваливаюсь в ощущения, в тепло Оли. В жар от её прикосновения к моим волосам, в тепло ее руки на плечах. — Спасибо… спасибо большое… — Идём, Кать… Я отстраняюсь первой, и моё лицо трогает искренняя улыбка, от которой щеки Оли покрываются слабым румянцем. Оставшееся время мы идём молча, и только соловьи да проезжающие машины пытаются наполнить тишину между нами. Я смотрю на профиль Оли и на этот раз вижу слабую улыбку. Я выдыхаю, и у меня будто гора с плеч падает, но на её место приходит камень на душе. Он небольшой, но он, как зубная боль, будет ныть и напоминать о себе. Наверное, так работает совесть. Мы вместе входим в школу, заходим в класс, и школьный день вот-вот начнётся.