Талая вода

Словно плачущие дельфины плавали в бесконечной тёмной воде, которая была тяжелее воздуха, стремились выпрыгнуть из неё и тонули, падали на самое дно. Лодка, проплывающая мимо камней. Камни — это холм, на котором растут земли, и среди которых проложена железная дорога. Товарный состав проезжает здесь в 12:45 обычного времени, обычного дня, в один из тех бесконечно быстрых и бесконечно протяженных временных моментах, отмеченных только сменой ландшафта, ожиданием и жизнью, без возможности отвлечься на какое-то дело. Скучающий машинист тоже следит за временем — вот, прошла минута, а в 13:30 или около того он будет уже на следующей точке, а потом, уже в 15:40 он приедет на конечную станцию. Всё известно, но каждая секунда проживается им так, словно бы она и единственная, и ненужная, и не существует жизни вне этих ласковых, бесполезных трех часов. — Рика? — спрашивает Сатоко несмело. Бульканье сквозь толщу воды. — Рии Ка? Где-то далеко, совсем далеко слышится чужой голос. Как будто ей есть дело до того, кто хочет потревожить сонный корабль, поезд в потоке, глубокие волны. — Рика. — Совсем близко, у уха, заставляет вздрогнуть. Рука, чужая, рука Сатоко лежит на плече Рики. — Рика? Ты плохо себя чувствуешь? — Сатоко беспокоится. Она встревожена. — Мии. — Улыбка, натянутая во весь рот, призванная защититься от её беспокойства. — Всё в порядке же. Сатоко вскинула нос, коротко глянула, и, нахмурившись, вышла из класса. Мировые волны снова потопили очередной корабль. Только маяк, стоявший вдалеке, был безопасным местом посреди опасного мира. Повсюду рыскали люди с оружием, и слышны были вдалеке шумы падающих гильз, автоматных очередей и агрессивные разговоры, похожие на восклицания диких, буйных животных. Полуразрушенный маяк, наклоненный, словно Пизанская башня, с его бесконечно-длинной, уходящей почти в небеса лестницей и замшелыми отверстиями в стене, глядя из которых постепенно исчезала земля. Это должны были быть окна, но теперь, когда всё пропало, лишь… Звонок на урок. Учительница — блеклая фигура, растворяющаяся в серо-чёрных прозрачных жидких оттенках, что-то говорит, ученики слушают — слушают ли? Всё это не достигает ни ушей, ни смысла, ведь если отвлечься, ты можешь быть следующей — той, в кого выстрелят. Главное — не поддаться синдрому. Хоть ей это и не грозило ранее, но кто знает, с какой стороны придёт опасность. Может быть, она пропустит момент, когда окончательно закончится счастье, всё опять пойдёт по одному месту и случится что-то непоправимое, и всё сначала, бесконечно зановое начало. — М-мне бы попить воды же. — Несмело поднимает руку, выходит из класса, кажется, идёт по бесформенному пространству — кажется, это коридор — сует руки в карманы, достаёт, трёт горячий лоб, подходит к окну и открывает его, дует свежий ветерок, идёт на свежий ветерок, ноги быстро касаются земли, она идёт и далее, сквозь детскую площадку, заходит в подсобку и закрывает за собой дверь. Здесь её никто не найдёт. Никто не заберёт здесь её счастье. Она запутала все следы, как дикая кошка, ушла от погони. — Ч-что? Бесформенные лица, пришедшие, видимо, по её душу, норовят приблизиться, смотрят на неё, окружили. Трудно узнать, кто это. Есть ли у них оружие? Похоже, нет. Видимо, оставили дома. Сейчас придёт её черёд. Никакая бесконечная башня не спасёт, как и глубокие-преглубокие воды. Они махают перед ней руками, качают головой. — …не в порядке. — Заключает чей-то голос, едва знакомый. Сознание и ощущение присутствие медленно возвращается. Седой мужчина, кажется, качает головой — директор, вероятно. Воспоминания улетают одно за другим, и уже трудно признать, что является подлинной реальностью, а что — сном воображения. — Мии. — Бессмысленный писк в ответ. — Рика-чан, ты чего? Всё же хорошо. Если тебя что-то беспокоит, скажи мне! — бодрый мальчишеский, полный задора голос будит сознание ещё лучше. — Кейчи, мии. — Словно признавая его реальность, кивает Рика и выходит из тесной подсобки.

***

— Это стало происходить чаще. — Рика опустила голову. — Что ты чувствуешь в такие моменты? — Ирие внимательно уставился на девочку. Рика не ответила. Бумажный стол перед ней складывался вдвое и затягивался в воронку посреди разверзавшегося под ними океанского шторма, водоворота, который затягивал внутрь себя всех животных, всех людей, деревья, дома и двести разнообразных картин. Кричали лишь картины, ведь звука в этом опустевшем жизни не было за ненадобностью. Только шум в ушах. — То, что ты видишь, провоцирует тебя на какие-нибудь нехорошие мысли? Поэтому ты и прячешься? — Нет. Я просто хочу защитить себя. Улыбка, неестественная, бледная, истекающая кровью в потухшей комнате, летящей то вверх, то вниз. — Ириэ, это как-то лечится? — Спрашивает она очень громко, ведь уши закладывает. Ириэ что-то говорит, горячо разводит руками и машет ими же перед ней, но слух подводит, сдаётся, слышно только рыбное бульканье. Её трогают, но тело становится далёким, и сильные толчки воспринимаются словно подводными. В дверь громко постучали. Рика находит себя лежащей под одеялом в своём доме. Сатоко наблюдает за ней. — Они говорят, что должны тебя забрать. Я не хочу, — тихо отзывается Сатоко. — Кто там стучит? — Стук усиливается, в дверь стучат громко, настойчиво, бьют кулаком, угрожающе, словно бы этот кулак может пройти сквозь дверь, сквозь одеяло и проделать дыру в её животе, как это было десятки раз. — Никто не стучит. Спи, пожалуйста, отдыхай, Рика. Лекарство должно скоро подействовать. А дверь всё стучала, несколько раз срывалась с петель, а дверь всё стучала, и снова срывалась с петель, и снова срывалась с петель, и снова стучали, то громко, то тихо, то настойчиво, то назойливо. В полусне стуки постепенно умолкли. Но мёртвые волны, в которых утопала цивилизация, и снова воскресала, когда уровень воды спадал, и снова пропадали звуки из окружающего мира, рушились города, выжившие начинали всё сначала. Всё сначала. Зима отчаяния сменялась весной. Возможно, вода уйдёт.