Может быть, что и я — не я

Был бы музыкант, а дудка всегда найдётся, уж если ему приспичит, возьмёт первую попавшуюся и сыграет. Макс Фрай. Все святые

…И он говорит. Голос его — неразличимый звон, голова словно взрывается изнутри, и Генри хватается за уши, но кровь не льётся, вовсе нет; а голос не замолкает, звенит внутри черепа, и к горлу подступает тошнота, и… …Генри наконец — нет, не разбирает слова, но понимает, чего хочет Голос, который явился ему, который ранее явился Жанне, деревенской девке, освободительнице Франции, взявшей Орлеан; но почему, почему именно он, простой английский солдат, оставшийся на посту — ведь взятый город не повод пост бросать и отступление никто не объявлял. Столько вокруг других солдат, особенно французских, и даже полководцы есть, выбирай не хочу; так почему же именно он? Тошнота подступает к горлу — до того голову разрывает звон, и Генри одними губами говорит: «Да», вовсе не чтобы звон утих, хотя и поэтому тоже, мочи нет терпеть, слёзы собираются в уголках глаз… Генри говорит: «Да» — и слёзы текут по щекам, и руки дрожат, и сердце бьётся о рёбра, ведь звон заполняет теперь не только голову — всё тело, пронизывает, словно божественный свет; Генри не с чем сравнивать, божественный свет никогда его не касался, сколько ни молился он в церквях, но кажется: так этот свет мог бы ощущаться. И тело — уже не совсем его тело, как бывает порой во снах, когда ты вроде бы участник событий, но в действительности скорее безвольный наблюдатель… …и в следующую секунду горло — не совсем его горло — оплетает что-то похожее на верёвку, но Генри откуда-то знает (быть может, нашептал Голос?): это вовсе не верёвка, это тягучее колдовство французского чернокнижника; и руки опутывает оно же, и чужая воля велит: иди. Генри идёт — у него, связанного божественной волей и чёрным колдовством, выбора нет. И когда он видит Жанну, застывшую на поле боя, перехватывает дыхание: вот почему знающий все судьбы Голос выбрал его своими устами. И когда Жанна заносит меч… И когда чужие, нечеловеческие, божественные слова слетают с губ… Генри думает: вот зачем была вся моя жизнь — и детство в Англии, и стрельба из лука, и корабль во Францию, и место в отряде, последние месяцы державшем Орлеан, — всё было ради этого момента. И не имеет значения, что я англичанин, потому что я сейчас не человек — инструмент, удобно оказавшийся под рукой; и Жанна — тоже, просто её судьба — быть сосудом не для Голоса, а для Воли, меняющей мир; и… …Генри, обретший контроль над телом, от неожиданности падает на задницу, и пытается отдышаться, сидя в грязи, и смотрит на небо. И улыбается — растерянно и счастливо. И руки до сих пор дрожат.