Collum vulnus

Внутри что-то неприятно закипало. Я чувствовал это, прикасаясь зрячими пальцами к груди в области сердца, чувствовал это так, словно впивался подушечками в собственную плоть, и отпечатки моих пальцев оставляли след на моем нутре. Его лицо — шрифт Брайля. Неровности в области глаз и кривые морщины при улыбке. Все такое неидеальное, такое резкое, такое человеческое. В его внутренностях кипела сущность Дома, и он был его Законом. Я проводил трясущимися пальцами по трещинам в стенах, я ориентировался на знакомый запах — благовония, сигаретный пепел и ненавистный им метал клешней. Я всегда знал, где искать. Я всегда знал, когда он хочет, чтобы его нашли. Сегодня он прятался в учительском туалете, и да, ему как никогда хотелось быть найденным. Застанным врасплох. Я медленно продвигался по коридору, вслушиваясь в треск трости — мимо меня прошла Большая Птица — и в шумы колясок. Вечерами Дом был полнее, чем в будние дни, особенно в часы сбора картежников. Я остановился у двери туалета, вдыхая запах человеческих экскрементов — но среди них было что-то еще. Кровь. И едва уловимая тоска, просачивающаяся сквозь дверной проем, текущая по всему Дому, обволакивая его натуру, сущность, каждый уголок его скрытой от глаз души. Хорошо, что у меня глаза незрячие. Я никогда не понимал, как этого можно не замечать. Помимо тоски из двери сочился еще и огонь, заправленный цветом, который я никогда не видел — о котором отзывались как о глазах Сфинкса. Сфинк-са. Я растягиваю немые звуки, пробуя их на остром, непослушном, грубом языке. Я не слышу, чтобы он шумел, прислушиваясь к движениям за дверью, и это дурной знак. Я вхожу без стука, словно не ожидаю, что внутри кто-то будет, но моя голова склонена на бок, а белесую радужку прикрывают длинные ресницы — и он это чувствует. Задерживает дыхание. — Слепой? — полушепотом окликивает меня Сфинкс. — От тебя пахнет кровью, — констатирую я без приветствия. Я не слышу кивка, но думаю, что он кивнул. Я протягиваю руку вперед, касаясь стены, чтобы иметь опору, приземляясь на колени. Я чувствую запах давно потупившегося траура, и по нему ориентируюсь на его местоположение. — Что ты здесь делаешь? — Это у тебя нужно спрашивать, — монотонно отвечаю я, занятый поиском источника жгучего кровавого запаха, — что с тобой случилось? — Полоснули, — пожал плечами Сфинкс, шипя от этого действия. — Кто полоснул? — Боюсь, совсем скоро ты узнаешь сам. Навряд-ли он сможет ходить, — слегка горделиво отозвался он. — Тогда не полоснули, а подрался. Опрометчиво, — сказал я, нащупывая рану на шее, — глубокая. Сфинкс не ответил. Я прижал ладонь к источнику струящейся крови, и, невольно замирая, почувствовал, как его пульс ускоряется. Слегка помедлив, он опустил щеку на мою руку. Я не шевелюсь. Его горячая щека с разводами крови ощущается как Лес, и нечто, совсем близко, зовет меня. Зовет, кричит, плачет по мне — устраивает настоящий траур. Но моей макушки касаются не листья и не ветки, звери не воют мне в унисон, земля не затягивает мои человеческие ступни, превращая их в четыре лапы, нет. Это что-то глубоко внутри Сфинкса. Мы молчим. Кто-то шумит за дверью, и я резко оборачиваюсь. Сфинкс дергается от неожиданности, но не встает, а я не отпускаю руку, но его лицо и моя ладонь больше не соприкасаются напрямую — я не знаю, является ли это больше огорчением или облегчением, но склоняюсь к первому. — Нужно промыть тебе рану. Пойдем в комнату, — говорю я. — Кровь еще не остановилась. Промыть можно и здесь. — Здесь увидят, — я покачал головой, — нельзя. — Если кто-то увидит в коридоре, будет еще хуже. Просто… посиди здесь, — переходит он на полушепот. Я недоверчиво поворачиваюсь в его сторону, и мне становится интересно, бывает ли Сфинксу некомфортно от моего слепого взора, задумывается ли он о том, почему я смотрю прямо в его сторону, если я не могу его видеть, и тревожит ли пелена моих замерших глаз. — Ладно, — соглашаюсь я, снова прижимая руку к его шее, и его кадык нервно дергается от невинного движения. Тишина опускается на это место. Стены и потолок сужаются и давят на нас невысказанными словами сотен тысяч и грубости Самых Длинных ночей. Кровь начинает останавливаться. — Ты не боишься? — резко вырывается у меня. — Чего мне бояться? — удивляется Сфинкс. — Меня. Он ошарашенно замолкает, словно ожидал на какой угодно ответ, кроме этого. Сглатывает. Думает, что ответить. — С чего мне тебя бояться? — хмыкает он. — Не знаю. Я убийца, — пожимаю плечами я. — Это не повод. — Правда? Сфинкс не отвечает, и я принимаю это за согласие, хотя от него это звучит неожиданно. — Почему ты всегда приходишь? Откуда ты знаешь, где я истекаю кровью? — резко спрашивает Сфинкс, отбрасывая голову к стене. — Просто знаю, и все. Тебе ведь это нужно, — говорю я, а сам спрашиваю себя, с чего нас обоих прорвало на откровения. — Но почему меня никогда не находит Табаки, или Рыжая, или кто угодно? Почему это всегда ты? — его вопрос звучит искренне. Без упрека. Я мог бы обидеться, но не стану. — Потому что тебе нужно, чтобы тебя нашел именно я. Разве не так? — из меня нефтью вытекает правда. Я чувствую себя животным, словно превращаюсь прямо здесь, на холодном, грязном полу учительского туалета. Лес говорил за меня, убеждал себя я. Но на деле шептало мое нутро, очерненное не моими отпечатками пальцев — его отпечатками щеки, проникающими в кровь даже от простого прикосновения к ладони. — Так, — шепчет он, словно стыдясь. — Меня стыдишься? — насмешливо спрашиваю я. — Нет. За себя стыдно. — За что? — удивляюсь. — За то, что хочу сделать что-то безрассудное, — признается он. — А кто тебе мешает? — кривлю я лицо в нелепом подобии улыбки. — Я сам, — пожимает плечами Сфинкс. Кровь остановилась, и он знает об этом, но я не отпускаю ладонь. Наоборот, прижимаю даже крепче, потому что теперь не страшно спровоцировать еще большее кровотечение. В моменте становится страшно, что я задушу Сфинкса, но он не выглядит обеспокоенным. — Ты помнишь, как это делала Габи? От упоминания Длинноногой меня бьет током. — Что именно? — недоверчиво спрашиваю я, не совсем улавливая связь. — Ну, знаешь. Слияние двух душ через тела. Страсть и огонь. Поцелуи, вообщем. Я медлю, пытаясь подобрать правильный ответ, словно я играю в викторину с фараоном. Склоняю голову набок, как пес. — Нет. Напомни-ка, — и этим я бросаю Сфинксу вызов. А он уже не может терпеть — я-то чувствую запах. Кидается на меня по первой команде, и я начинаю сомневаться, кто из нас — большее животное. Даже удивляюсь, как он столько терпел. Его поцелуи несравнимы с Габи, его губы — грубые и покусанные, как следствие его аутоканнибализма, и он расцеловывает меня всего, касаясь даже кончиков моих злосчастных пальцев с искусанными заусенцами, как следствие аутоканнибализма моего собственного. Я подставляюсь, переодически принимая участие, касаясь горячими губами его старых, холодных шрамов и свежих ран, вслушиваясь в ускоренных пульс на его шее и, наконец-то, возвращаясь обратно к губам. Он утыкается носом в мои грязные волосы, будто в них есть что-то необычное, и я невольно задумываюсь, что его во мне так зацепило, но сейчас я также безумен и несдержан, как и он, так что все вопросы откладываю в своей голове на попозже. На холодном полу туалета творится целый Рай. Контраст горячего и холодного, я, расцеловывающий своего лучшего друга, и мой лучший друг, абсолютно сходящий с ума. Мне нравится этот запах, меня удовлетворяет эта дикость, и я хочу растянуть этот момент на подольше, но Сфинкс резко отрывается, тяжело дышащий, с высоко вздымающейся грудью, на которой лежит моя рука, слушая быстрые удары его сердца. — Теперь вспомнил? — Прости, не понимаю, о чем ты. Кажется, кроме тебя я ни с кем не целовался, — ухмыляюсь я, снова приманивая его жадные губы к своей беззащитной шее, таким образом открывая себе открытый доступ к его ушам.