Истории «Синей Тюрьмы»

Одна фамилия, две разные дороги

Мяч глухо ударяется о газон, отскакивает от штанги и катится куда-то в сторону. Рин не оборачивается. Он стоит спиной к тебе, слишком прямая линия плеч, слишком жесткий затылок. Он напряжен. Он злится. Ты видишь, как сжимаются его пальцы на поясе шорт — привычка, которая осталась у него с детства, когда он злился на самого себя. Поле пустое. Вечернее солнце уже совсем не греет, только красиво, бесполезно освещает поле своим золотом. Трибуны молчат. Никто не смотрит. Тишина. — Рин, — ты зовешь тихо, потому что громко здесь было бы неправильно. Он не отвечает. Мяч лежит в десяти метрах от него, забытый. Для Рина мяч никогда не был просто мячом, но сейчас он даже не смотрит в его сторону. Ты делаешь шаг. Потом еще один. Трава шелестит под подошвами, и этот звук кажется неестественно громким в тишине. — Уходи, — говорит он. Голос ровный. Слишком ровный. Ты знаешь эту грань — когда внутри все рушится, а снаружи не дрогнет ни одна мышца. Рин мастерски умеет быть пустым, но ты не уходишь. Вместо этого ты подходишь ближе, встав в двух шагах позади него, и смотришь на его спину. На номер футбольной формы, над которым красовалось его имя. На то, как ветер играет с кончиками его темных волос. Он выглядит как статуя, которую поставили посреди поля и забыли. — Он даже не посмотрел на меня, — вдруг говорит Рин, стиснув зубы. Тихо. Так тихо, что ты почти не слышишь. — После тренировки. Я ждал. Думал, ну хоть что-то. «Ты был неплох». Или «еще учись». Или просто… всего-навсего ебучий взгляд. Но он прошел мимо. Как мимо пустого места. Ты не говоришь «мне жаль», потому что это ничего не меняет. Ты не говоришь «он еще одумается», потому что Рин ненавидит ложь. Ты просто стоишь и смотришь, как его пальцы сжимаются сильнее. — Знаешь, что самое дебильное? — он наконец поворачивается. Не весь, только голову. И ты видишь его бирюзовые глаза — не злые, не холодные, а странно-пустые, как будто внутри что-то выгорело дотла. — Я все еще хочу, чтобы он гордился мной. Даже сейчас. Даже после всего. Это ведь нормально, да? Или я дебил, верящий в лучшее? Ты качаешь головой, но не говоришь «нет», потому что это было бы неправдой. Ты просто встаешь, подходишь к нему и берешь его руку. Он не сопротивляется, но и не сжимает в ответ. Его ладонь холодная, несмотря на изматывающие тренировки. — Нормально — хотеть, чтобы тебя видел тот, кого ты сам видишь... Рин смотрит на ваши сплетенные пальцы. Долго. Так долго, что солнце успевает сползти еще ниже и окрасить поле в густой оранжевый. — Я больше не хочу быть на его поле, — шепчет он. Голос пуст, есть только усталость. Такая глубокая, что ей, кажется, лет десять, или же больше. Ты поднимаешь его руку и прижимаешься губами к холодной коже. Ощущая соленый привкус — это, наверное, от его собственных слез. Или от его пота. Или от воздуха, который сегодня пахнет прощанием. Рин устал. Он устал гнаться за тем, кем когда-то восхищался. Усталость переросла в отвращение. Отвращение переросло в ненависть...