Истории «Синей Тюрьмы»

Всё бывает впервые

Свет в комнате приглушен до янтарных сумерек. Единственная свеча на прикроватной тумбе дрожит, растягивая тени по стенам. Йоичи лежит на спине, и это положение кажется ему совсем неестественным — слишком открытым для привычного комфорта. Обычно всё было иначе. Обычно он знал, куда двигаться дальше, как дышать, где взять контроль и как коснуться. Сейчас же контроль остался в твоих мягких ладонях, нежно, но уверенно прижимающих его запястья к прохладной простыне. Может, он и был сильнее, но только не под твоим влиянием, точно нет. Ему жарко. Кожа горит там, где твои губы только что прошлись по шее к ключице, оставляя влажный, остывающий след. Сердце колотится, и он почти стыдится этой громкой, прерывистой пульсации — вдруг слышно? Вдруг ты подумаешь, что ему страшно? Он до боли закусывает губу, но тут же чувствует, как твоя ладонь ложится ему на щёку, а большой палец осторожно освобождает нижнюю губу. Подушечка скользит по месту укуса. — Не делай так, кровь пойдёт, а я не хочу пробовать твои губы, если они со вкусом металла, — шепотом приказываешь ты. Или просишь. Он уже ничего не разбирает. Его собственные пальцы дрожат, когда он позволяет себе провести ими по твоей спине, от лопаток до поясницы, где кожа становится горячее и тоньше. Это непривычный угол, непривычная перспектива. Снизу ты кажешься выше, могущественнее, монолитнее. А сам он чувствует себя... разбирающимся на части пазлом. Одного твоего взгляда хватает, чтобы спёрло дыхание. Каждый мускул, каждый нерв натянут под кожей слишком сильно, защемляя самые приятные точки, о которых он узнал только сегодня, сейчас, находясь в твоей власти. Когда он оказывается перевернутым на живот, он утыкается лицом в прохладную подушку, пахнущую твоим шампунем и чем-то ещё более сладким. В темноте перед закрытыми глазами мерцали звёздочки от резкого наплыва ощущений. Дышать было трудно, будто разгоряченное сердце давило на лёгкие. Твои губы на позвонках неспешно, с пугающим терпением, считают каждый выступ. Ладони на внутренней стороне бёдер медленно раздвигают их, вытягивают тепло из сведённых судорогой мышц. Пальцами ты сжимаешь упругую плоть, заставляя дрожь пробегать по самым косточкам. Он стонет, но звук испаряется в ткани подушки, как только он зарывается в неё носом. Это смущает его ещё больше: как можно быть таким громким и чувствительным от одного касания? Казалось, что с него содрали весь натренированный самоконтроль, оставив только нервы, шипящие от каждого дуновения. Потом ты снова его переворачиваешь. И вот тут он впервые за вечер чувствует настоящий стыд, идущий от груди до кончиков пальцев. Потому что его торопливо-жадный взгляд, вздрагивание живота и то, как его бёдра сами поддаются навстречу, раздвигаясь шире, — уже невозможно спрятать. Обнажено было всё: от рельефного тела до этой неприличной, жадной готовности. Ты не спешишь. Смотришь сверху вниз, и в твоём взгляде нет насмешки — только изучающее восхищение и голод. Пальцы гладят его по животу, обводя твердый пресс и выше к рёбрам, прежде чем углубиться кончиками в ямки тазовых костей. — Посмотри на меня, — шепчешь ты сквозь тишину, прерывающуюся его обрывистым дыханием. Он поднимает глаза. Радужки потускнели от напряжения. И в этот момент, когда он, открытый, красный, до дрожи в коленях смущенный, всё же не отводит взгляда, его перестает трясти. Страх превращается в другое: в тягучий, пьяный вихрь ощущений. — Не тяни... — скулит он, сам того не осознавая. Когда ты осторожно входишь, двигаясь мучительно медленно, он выгибается, хватая ртом воздух, как тонущий. Внутри развязывается что-то тугое, и по щеке ползёт слеза — не от боли, наоборот, от неожиданной полноты, от того, как точно безобидная игрушка заполняет пустоту, надавливая на скрытое местечко, от прикосновения к которому сжимаются пальцы ног, а из груди рвутся постыдные высокие стоны. Йоичи крепко обхватывает твои плечи, впервые за этот вечер как равный, а не как подношение. И впервые положение снизу не кажется ему проигрышем самому себе. Это кажется падением, в конце которого он погрузился в опьяняющую мглу. Твоих плавных движений было достаточно, чтобы медленно свести его с ума и заставить цепляться за несчастную простынь, сжимая её с каждым толчком, так глубоко проникающим в самую суть. Йоичи заблудился в ощущениях, прогибаясь в спине. С пересохших губ слетает твоё имя — так сладко, так отчаянно. Стыд уже уступил место чему-то более непристойному. Стоны становились громче, румянец на щеках ярче, пока в глазах не побелело, а голос совсем не сорвался, лаская твой слух. Утром на простыне останутся только легкие следы губной помады, на шее несколько засосов. А он будет отводить глаза и краснеть ровно три дня, вспоминая, как громко твоё имя произносилось в темноте его громким, срывающимся на хрип голосом.