Когда звезда сорвётся с неба — луна последует за ней

      — Я хотел бы лучше понимать людей.       Акивили всегда был с ними. С обычными людьми, не наделёнными какой-то особенной силой, даром или уникальным происхождением. Они были обычными. Акивили поделился с ними своей мечтой. Разделил с ними горе, радость, тоску, обиду, отчаяние, гнев и некогда невыносимую для них боль разлуки. Люди... с трудом отпускают друг друга. Даже если понимают и принимают чужой выбор — всё равно заламывают пальцы слишком нервно и слишком часто после очередного рассказа-воспоминания тускнеют и смотрят на круги в кружке чая слишком задумчиво. Слишком погружённо. Слишком пусто.       Он знал этот взгляд. Он улыбался этим грустным глазам ободряюще и понимающе. В десятый раз напоминал им: «Мы должны отринуть прошлое, чтобы двигаться вперёд». Поэтому на секунду он замер, когда впервые ему ответили не короткой улыбкой, усталым вздохом и молчанием.       — А какое прошлое отринул ты, когда пустился в свой первый путь?       Аха улыбался. Не насмешливо, а заинтересованно. И как будто даже сочувствующе, но об этом Акивили судить не брался — Радость в Ахе была слишком хаотичной и перекликалась с мудростью, которую понять удавалось далеко не с первого раза. А если понял с первого — значит ищи второе дно и пойми, что тебе ещё слишком далеко до мудрости Ахи, ибо никакой мудрости он тебе до сих пор не доверил. Расти дальше, бельчонок. Может, однажды сможешь забраться на гору и добыть там себе орехи.       Акивили склоняет голову к плечу, разрешая выбившимся прядям серых волос задеть плечо. Он так и не собрал хотя бы какую-то их часть в хвостик после затянувшегося праздневства на экспрессе.       — Что удивительного в том, что я покинул изолированную планету? — интересуется прямо. С искренним непониманием. С честным вопросом.       — Действительно, — смешком выдыхает Аха, приближаясь на пару шагов и приваливаясь спиной к стоящему рядом растению, неудовлетворенно накренившемуся в тот же миг, — что удивительного в том, что ты помогаешь другим планетам, связывая их друг с другом и с другими звёздными системами, но оставляешь свою родину неприкаянной?       В его словах звучит отчётливо: «Бросаешь, как ребёнка, который не смог соответствовать твоим ожиданиям». Акивили хмурится. Не потому что это звучит слишком жестоко, а потому что... это звучит слишком правдиво.       Потому что Аха, как не крути, был проницателен, хитёр и догадлив. А ещё складывать два плюс два умел еще тогда, когда никто не знал, что такое «два», как можно суммировать числа и почему сумма будет равняться еще какому-то числу с совершенно другим названием.       Аха однажды сказал, что два плюс два — это семь.       Акивили спросил, почему так.       Аха загадочно улыбнулся в тот день.       Глотнул еще вина.       Развернулся и ушел прочь, не переставая улыбаться.       «Скажу, когда придёт время.»       Аха уходил с недоброй тенью на глазах. Аха уходил с пустеющим взглядом. С таким, будто предвидел всё и теперь следовал той последовательности событий, которая его устраивала.       «Что ты считаешь счастьем?»       «Отсутствие печали, конечно!»       «Но если в твоей жизни будет только счастье, разве не потеряет оно своей ценности?»       Но Аха ничего не ответил. Впервые не засмеялся и посмотрел на Акивили слишком скорбно, слишком обиженно, слишком больно.       Так, будто он уже потерял всё в той самой лучшей последовательности, но продолжает ей следовать.       Потому что так будет лучше.       Счастливее.

Веселее.

Радостнее.

      — Освоение никого ни к чему не обязывает. Оно учит нас жить.       — Хочешь сказать, что ты даёшь им возможность, а что с ней делать – это уже их выбор?       — А разве ты делаешь не то же самое, когда призываешь их находить себя, а сам прячешься за маской? Ты даёшь им право надеть маску, ограничить себя безрассудством и шагнуть в пустоту. А я всего лишь приглашаю их сделать шаг в ненаступившее будущее.       — «Всего лишь»?       — Я не надеваю на них готовые маски. И не даю им ответы. Я прошу их искать ответы самим.       — Ты осуждаешь меня? — удивляется Аха.       — Ничуть, — качает головой Акивили. — Скорее... рассуждаю.       — О чём же?       — Надевая маски, люди становятся собой и не собой одновременно, тебе так не кажется? Ты открываешь им глаза на какую-то их часть, но когда они снимают маску, то остаются с пустотой внутри. Знаешь, почему?       — Нет?       «Потому что они теряют это чувство. Перестают его воспринимать и замечать как часть себя. Она отрывается и замирает где-то между сознанием и эмоцией. В маске. Не найдя своего пути чувство либо рассеивается, либо отдаётся миру без остатка, пока совсем не погаснет.»       Аха молчит дольше обычного.       Аха больше ничего не говорит в тот вечер.       Аха впервые снимает маску и понимает, что он тоже не видит.       В его сердце осталось лишь откровение Вселенной. Предсказанная последовательность хаоса, которой нужно задать направление. Он не помнит, как звучит собственный смех. Не помнит, что испытал в тот миг, когда увидел всё. Не помнит, когда насмешка над Нануком и этим проклятым Разрушением стала привычной драмой. Ещё одной нелепицей в глазах окружающих. Ещё одной хитрой уловкой для мира. Ещё одним поводом посмеяться над всеми. Ещё одной причиной, чтобы вспомнить... вот беда — он не помнит, что именно ему нужно вспомнить.       Зато помнит улыбку Акивили.       И не жалеет.       Выбирая между Акивили и Вселенной он при любых обстоятельствах без колебаний выбрал бы Акивили.       Поэтому он спасёт Вселенную ради Акивили.       Сделает это по своей воле, а не по чьей-то указке, по чьему-то благородному желанию или ещё какой-то причине.       Если бы он не хотел сам, то ничьё желание исполнять в жизни не стал бы.       Если „ два “ — это мы с тобой, то возведя эту двойку в количество предсказанных Четырёх Концов, мы получим шестнадцать. Подели это количество на два и получишь число главных участников в наступающей Войне Эонов. Отними одного, ибо я не вступлю в этот бой без тебя. Сложи два и два. Меня и себя — настоящих и будущих.       Пообещай, что доверишься моим словам, выбору и решению.       Пообещай, что посмотришь на меня так же снисходительно, как сейчас.       Пообещай, что вернёшься, когда придёт время явить Пятый Конец, написанный мной и тобой. Мы не оставим своих имён, мы доверим всё Безымянным — твоим последователям, твоим глазам будущего, которое ты не увидишь. Мы доверим всё их улыбкам и клятве, которую ты оставил Вселенной. Кредо, что звучит в их сердцах, приведёт нас с тобой к новой встрече.       Даже если они — не ты.       Даже если они не посмотрят на меня так же.       Ты только... не уходи.       — А если чувство погасло, — несколькими днями позже как бы случайно начинает Аха, — то его уже никак не вернуть? Не оживить?       — Отчего нет? — по-доброму отзывается Акивили. — Просто однажды ты увидишь, что ничего в тебе и не умирало, чтобы оживать. Просто ожидание стало невыносимым. Слишком одинаковым. Слишком долгим.       — А любовь? — невольно срывается с уст Радости совсем нерадостно. Скорее рвано. Отчаянно. Словно ответ ищется слишком давно.       — Иногда мы ждём не столько любовь, сколько... присутствие, — замявшись на доли секунд, отвечает Акивили. — Люди ценят искренность, знаешь? Они не записывают любовь как конкретное чувство. Любовь для них – это искренность чувств. Искреннее доверие – знак того, что они готовы открыться. Честность – без неё доверие не станет искренним. Искренний смех – доказательство того, что им хорошо. Они смеются, улыбаются – по разным поводам и с разными людьми. Потому что любят разных людей. И то самое присутствие – быть рядом искренне, без подвоха, потому что хочешь, а не потому что что-то ещё. Вне зависимости от обстоятельств. Понимаешь? Любовь — это чувство, которое сливается из других чувств. У него нет конкретики. И оно... вне нашего понимания. Его и не нужно понимать. Оно просто есть. Оно замирает в тебе, в нас, в них...       «В нас», — повторяет про себя Аха.       — Это чувство замирает вместе с душой на мгновение. Оно отдалённо напомнит тебе восхищение, но будет слишком трепетным, радостным, нежным и тёплым.       — И тогда пустота перестанет быть пустотой?       — И тогда ты увидишь, что пустота никогда не была пустой.